Оригинал текста

Как к российским либералам относятся на Западе? Кто там их сторонники? Что пишут вполне вменяемые демократы-интеллектуалы о системной и несистемной оппозиции? Что говорят о России в американской университетской среде? Кто сторонник наших «правых» в Европе и Америке? Этой отнюдь не очевидной теме я решил посвятить цикл статей.

Западнику нужно жить в России. Здесь у него сильная позиция, как нигде. Ему, конечно, не доверяют власти, ему не видать государственной карьеры, его не любит непросвещенное бло, он в абсолютном меньшинстве. Но его позиция освещена культурой, как культурно вменяемая. И пусть толпа колеблет твой треножник, ты знаешь, что нечто важное и трудно определимое типа всего, что противостоит невежеству и мракобесию, всегда на твой стороне.
То есть, предположим, говоришь ты, что мерзкая путинская власть упустила все возможности в тучные нефтяные годы и не построила ни одной дороги европейского класса, в то время как в Норвегии за то же время (ну, дальше понятно).
Или ты говоришь, что олигархический путинский режим поддерживает свою власть тем, что не дает людям выбирать тех, кого они хотят и могут, в частности, мэров и губернаторов, как это происходит во всех цивилизованных странах. И почти двадцать пять процентов населения (если не больше, причем его наиболее просвещенная часть) лишено представительства в парламенте из-за нелепо высокого процента барьера для партий, которым в наших условиях ни зарегистрироваться, ни провести нормальную агитацию просто невозможно, в то время как во Франции достаточно 3-х человек, чтобы партия, причем не регистрацией, а уведомлением, была создана.
Или ты приводишь пример проворовавшейся Роснефти, или очевидной связи тех или иных преступлений с руководителями партии «Единая Россия» и вместе с резонной долей возмущения резюмируешь, что после того, как чиновник будет обвинен в подобном преступлении (или только подозреваться в этом) в какой-нибудь Англии или Америке его уже на следующей день не будет в кресле чиновника, а расследование всех обстоятельствах начнется просто в ту же минуту, как британские или американские СМИ сообщат об этом. Потому что в том мире, который зовется цивилизованным, репутация дороже жизни, а у нас…
И опять же в этот момент, так сказать, торжества, когда полемический ход мыслей позволяет сравнить нашу российскую пошехонскую отсталость (которая, конечно, всецело на совести власти, а народ только жертва) с просвещенной западной цивилизацией, что только каждый раз обнажает наше цивилизованное отставание, формулирующий все это западник ощущает себя как бы приобщенным к некому пространству ума, правды и справедливости. Это пространство объединит его с множеством умных и образованных людей как в нашей несчастной и, увы, убогой стране, так и за ее границами, где социальный мир куда как более понятен, приятен и справедлив.
И как бы этот западник удивился, если бы узнал, что в те самые минуты, когда образованный западный человек из той же Америки, Франции или Норвегии, узнает (если, конечно, узнает), в каком контексте сравнивают его родину и нашу пропащую Россию, то он в лучшем случае покачает головой и скажет: все, знаете ли, чуть сложнее, у нас тоже есть недостатки, только свои. Это если вы в своем привычном запале обличения или сравнения, сопоставляете убогую Россию и блестящую законопослушную западную Европу или во многом протестантскую северную Америку. А вот если это не вы говорите, а он, скажем, читает, в переводе или (если владеет нашим изумительным русским со словарем или без) в Интернете, то ничего, надо сказать, хорошего в ответ он не скажет. А либо просто плюнет, либо что-то пробормочет про русский максимализм и идеализм, про не очень традиционно вменяемую российскую интеллигенцию, то есть займет ту же самую позицию, которую западник занимает по отношению к нашему российскому непросвещенному бло. И это в лучшем случае.
Здесь я должен сказать, что нахожусь в затруднительном положении. Дело в том, что, как человек и писатель, я, конечно, презираю путинско-медведевскую власть с головы до ног. И я, конечно, симпатизирую тем, кто эту власть критикует, разбирает по косточкам ее многочисленные преступления и недостатки, кто борется с этой властью – и здесь я в привычных определениях не то, что либерал, нет, я, пожалуй, даже радикал типа Джона Локка, который, как известно, говорил, что если власть нарушает конвенцию на справедливое и честное отношение между ней и народом, то народ имеет право на все, в том числе вооруженное восстание. Так писал умница Локк, и я с ним согласен.
И, однако, все, что я буду говорить в дальнейшем никак не усилит, а, увы, даже ослабит позиции тех моих коллег либералов-западников, которые справедливо несут путинскую автократию на чем свет стоит, но, постоянно сравнивая Россию и Запад, допускают, на мой взгляд, серьезнейшую методологическую ошибку. И методологическая ошибка – это самое мягкое, что я здесь могу сказать.
Но тут необходимо пояснение. До перестройки я принадлежал к конформистской среде, которая отличалась от советских либералов тем, что не только не воспевала советскую власть, но не хотела даже мизинцем работать на советский режим. Именно поэтому мы, люди с высшим и подчас хорошим образованием, выбирали маргинальные социальные ниши, чтобы не укреплять мерзкую власть даже случайным плевком. Но я о следствии. Книги и информацию с Запада, а мы преимущественно были западники (хотя, конечно, не все), привозили многочисленные иностранцы – слависты, европейские профессоры, художники, издатели, жены и мужья наших друзей-эмигрантов, которых, конечно, обратно не пускали. И с ними мы говорили обо всем на свете, в том числе об этом самом Западе. В основном, это были культурно вменяемые люди – они ругали Маргарет Тэтчер, которая сокращает расходы на культуру и образования, ругали Рейгана, который просто пошляк-ковбой. Нам это было и понятно, и не очень. Нам куда важнее было, что и Рейган и Тэтчер серьезно критиковали советской строй, а то, что они там что-то делали не так, с точки зрения рафинированной интеллигенции, нам это было как-то по барабану.
Но особенно смешно было, когда какой-нибудь культурный левый иностранец (а культурный и левый часто было синонимом) говорил совершенно ослепительную вещь: да, мол, цензура и партийный контроль, но все-таки у вас бесплатная медицина и бесплатное образование. Что, что ты сказал, — в таких случаях орали мы: «Какая там, на хер, бесплатная медицина – ты видел наши поликлиники, ты стоял часами в очереди в ЖЭК вместе с бабулями со всего района? Да если бы и сто раз это было бесплатным, как можно это считать достоинством в стране, где нет ничего – ни слова правды, а вместо политической или культурной жизни одна мнимость, лучшие люди в тюрьмах или в отстое, а наглые и продажные лицемеры правят всем?
Я это к тому, что примерно также реагируют культурно вменяемые люди на так называемом Западе, когда они слышат, что нашу дурацкую Россию сравнивают с их так хорошо знакомой им страной, словно реальность с раем. И их тошнит точно так же, как нас во второй культуре тошнило, когда какой-то левый доброхот говорил, что у советской страны свои преимущества, те же бесплатные медицина и образование. Да, соглашаются они сегодня, в той же Европе или в тех же Штатах куда более гибкая социальная и политическая система, но говорить об этом словами Черчилля или вообще представлять западный мир, как полюс справедливости, значит быть идеалистом, который ничего не смыслит в реальности западной цивилизации. И о так называемой свободе западного мира, который, мол, всем пионерам пример и образ для подражания, в той же Америке вопят только самые мерзкие правые, вроде младшенького Буша с компанией, безбашенной Сары Пейлин, движения Чаепития, в котором процент мракобесов такой, что ДПНИ Белова-Поткина просто ПЕН-клуб какой-то.
То есть когда мы говорим, а вот в Штатах в такой же ситуации, а вот во Франции или Норвегии в то же самое время, то мы должны понимать, что с точки зрения культурных демократов западного полушария мы превращаемся в обыкновенное быдло, повторяющее пропаганду самых недалеких республиканских агитаторов из Техаса или Невады, которые таким образом промывают мозги своему электорату, увы, ненамного более просвещенному, чем наш.

Оригинал текста

Западнику не стоит жить на Западе. Точно также как американцу или европейцу, влюбленному в Россию, не стоит переезжать в нашу Россию обетованную. Приезжать на время, делать полевые исследования (ходить по деревням и записывать пословицы и частушки), читать лекции, учиться в аспирантуре – сколько угодно. Точно так же, как западнику вполне будет под силу вынести семестр-другой в каком-нибудь Иллинойсе или Оклахоме, общаясь с коллегами по кампусу и студентами. Но только не надо получать грин-карту, не надо пускать корней, ибо тогда – все. Что все? А то, что как только корни почувствуют, что они оголены и им надо искать почву для новой жизни, как начнет выясняться, что мы, такие все из себя умные и проницательные, точно так же живем в окружении облака мифов, которые разрушаются не под воздействием ума, а только опыта.
Так как мы о западничестве, то есть о мировоззрении, то человеку свойственно искать единомышленников, чтобы они подтвердили его правоту, и именно это оказывается чудовищным испытанием для западника из России или сопредельных государств. Понятно, что западник – это всего лишь пробор на голове, то есть западник может быть умным, глупым, негодяем, без пяти минут святым, то есть, в общем, любым, за исключением одного обстоятельства, которое может быть сведено к формуле: только не надо выдумывать велосипед. То есть если вы хотите построить нормальную жизнь в любой стране, там надо устроить выборную парламентскую демократию и рынок а-ля Америка или Швейцария, и все само собой устроится. На возражение какого-нибудь скептика Радзиховского, что вот, мол, в 90-х годах в России была и парламентская демократия со свободной прессой, и рынок, устроенный Гайдаром и Чубайсом, а ничего кроме узколобого Путина с малахольным Медведевым на выходе мы не получили, ответить, конечно, легко. Траву и то надо не только посеять, но и буквально веками поливать и подстригать, и только тогда будет ровный, как у них, газон. Это не говоря уже о том, что сам рынок и капитализм у нас оказались бандитскими (это не я, это Сорос так считает), да и вообще можно ли без протестантской или буддийской этики строить нечто с фундаментом на доверии, никто еще не доказал.
Окей, тем временем мы с нашим западничеством переселяемся на Запад и пытаемся найти единомышленников, так как одному – холодно и скучно, и можно корни подморозить. И что видит наш западник, по мере того, как барьеры, воздвигнутые языком и бэкграундом, постепенно рассеиваются? Что о вездесущей парламентской демократии, о великой свободе западного мира, о том, что рынок, как универсальный инструмент, может выстроить из гатчинских бараков Колизей, твердят не просто странные, а без преувеличения отвратительные и костные консерваторы-республиканцы, причем самого правого, то есть мракобесного извода, вроде уже упоминавшегося движения Чаепития. А их одни только лица вызывают в памяти митинги коммунистов начала девяностых, когда хромых на голову потянуло к свободе слово. То есть быдло. А вот наши университетские коллеги – все на подбор какие-то скептики и пессимисты, по крайней мире, никакой осанны западному миру петь не хотят, говорят о трудностях и проблемах, уверяют, что еще никто убедительно не доказал, что парламентская демократия обязательно приводит к экономическому процветанию, ругают не только Буша, но и Обаму за то, что обещал вывести войска из Афгана и Ирака, но так и не вывел. Ну и так далее.
То есть наш западник, весьма неожиданно для себя оказывается перед непростым выбором: если упорно оставаться на твердокаменных западнических позициях, то он должен примкнуть к самым оголтелым мракобесам типа правых республиканцев (и так, кстати говоря, большинство наших бывших соотечественников и делает). А если он хочет быть вместе со всем, так сказать, мыслящим человечеством, то он должен начать ревизию своих взглядов и, взглянув правде в лицо, уяснить, что его единственные единомышленники на Западе, это так называемые левые.
О, как это трудно. Ведь от левых пахнет социализмом и коммунизмом, а для того ли мы двадцать лет рассохлые топтали сапоги в советском подполье, ненавидя советский социализм, как вид, чтобы оказавшись на Западе, встать на сторону своих идеологических противников? Да, мы еще в совке знали о смешных и нелепых леваках, вроде Сартра, которые мало того что лезли в конце 60-х на баррикады и заигрывали с хиповым студенчеством, так еще и постоянно ставили критикуемому им буржуазному обществу (о котором мы в совке только мечтали) СССР в пример. Примерно так, как сегодняшние российские западники ставят в пример этот самый Запад. Понятно, что и в первом, и во втором случае речь идет о мифе: мифический ССССР (с отсутствующей эксплуатацией человека человеком, с общественной собственностью, чего, конечно, никогда и в помине не было) противопоставляли Сартр, Камю и прочие леваки прогнившему капитализму. Мы им не верили, потому что знали истинную цену социалистическим чудесам, по крайней мере, в нашей российской интерпретации (а Гулага с его прелестями не хотите? А то, что любой социалистический эксперимент всегда заканчивается тоталитаризмом или авторитаризмом, забыли?). Но одно дело понимать это в России, где отрыжка на все социалистическое будет давать о себе знать, еще не знамо сколько времени, а другое оказаться на Западе со всеми его чудесами, но уже совсем с другой стороны.
Конечно, ругать капитализм, как это делают родившиеся здесь интеллектуалы, которые не сравнивают его с Россией, мол, у нас лучше или хуже, а просто беспощадно анализируют отнюдь не идеальную социальную реальность, у нашего западника сразу не получается, но коллеги по университету могут вполне помочь советами. Вот, скажем, российские западники, справедливо сетуя на то, что путинская власть лишила оппозицию возможности хоть как-то влиять на жизнь, постоянно обращают внимание на положение оппозиции в той же самой Америке. Если у власти демократы, в оппозиции — республиканцы, которых никто не гнобит, не отлучает от телевизора и возможности вести диалог с избирателями. В то время как какому-нибудь Немцову или Каспарову телевизионный экран заказан, даже зарегистрировать партию, а не то, что участвовать в выборах, не позволяют.
Однако университетские коллеги нашего западника на это смеются, и говорят, что это сравнение некорректно. Почему? Потому что республиканцы демократам совсем не та оппозиция, что Немцов или Каспаров Путину. Куда скорее, на эту оппозицию тянет «Справедливая Россия», хотя и это сравнение некорректно, так как ни «Единая Россия», ни «Справедливая Россия» – не партии, а муляжи партий. Но все равно речь идет об уровне претензий к социальной структуре. Так вот республиканцы и демократы – это отнюдь не такие антагонисты существующему порядку, как Каспаров и Немцов, отрицающие путинские режим, как таковой, потому что он коррумпирован, преступен, основан на нечестных выборах.
Но в той же Америке есть своя непримиримая оппозиция, и вот на ее положение нашему западнику обязательно укажут его коллеги. Так как любой пример лучше персонифицировать, то возьмем, скажем, великого лингвиста Ноама Хомского, профессора Массачусетского Технологического института, которому не дали нобелевской премии только потому, что нобелей для лингвистов не предусмотрено, но каждый второй лингвист скажем, что Хомский – гений. Так вот этот гений Хомский давно и последовательно критикует американскую политическую систему и в целом, как несовершенную, построенную на классовых преференциях и манипуляциях общественным мнением, и в частности, за разглагольствования о свободе и демократии, под покровом которых осуществлялся и осуществляется захват новых колоний, за дружбу с самыми отпетыми авторитарными режимами и за неприятие тех куда более демократических стран, правительство которых настроены к США критически.
Долго говорить здесь не надо, дискурс, как говорится, известен, хотя и почти отсутствует в России – это не Леонтьев и Шевченко, ненавидящие америкосов как вид, а так называемая социальная критика. Понятно, что никто Хомскому не затыкает рот, никто не запрещает ему выпускать и продавать его книги, вот только так получается, что о самом Хомском обыкновенному американцу ничего практически неизвестно. То есть книга его может лежать (и лежит) на полках в магазинах, на кампусах Гарвардского или Массачусетского Технологического университетах, но о великом лингвисте Хомском в Америке известно в тысячи раз меньше, чем о том же Немцове или Каспарове в России. Хотя Хомский вполне Каспаров в своем деле, но он, что называется, несистемная оппозиция, и он, таким образом, вне того, что называется реальной политикой в Америке. И это не приказ из вашингтонского обкома, и не цензура подневольных СМИ, которые действительно вроде бы свободнее и свободнее намного, чем в России. Но запроса на те мнения, которые высказывает критик Америки Хомский, в той же Америке куда меньше, чем запроса на мнения Немцова и Каспарова в России. И меньше только потому, что запросы, как та же трава на газоне не просто растет, как ей в голову придет, а выращивается, лелеется и растет в ту сторону и с той интенсивностью, с которой это нужно тем, кто является садовником.

Оригинал текста

Чем, прежде всего, отличается Россия от Запада или, скажем, Америки, на взгляд российского западника-наблюдателя? Если сравнивать с Россией, то в Америке практически отсутствует столь привычное нам критическое отношение к власти, государству и его институтам, к стране как таковой. Это как сравнивать нюх собаки и человека: у собаки такой нюх, что нюх человека как бы совсем отсутствует. Точно так же и критический настрой. Мы настолько к нему привыкли, что не сразу замечаем, что его в Америки нет, то есть вообще. Нет шуточек, шпилек, поговорок и анекдотов, высмеивающих собственные национальные недостатки. Это не запрещается, это не от страха, этого просто нет в культуре. То есть критики конкретной, социальной, партийной – хоть отбавляй, особенно сегодня, когда Америка реально разделена на два лагеря демократов и республиканцев, которые не переносят друг друга так, как этого, кажется, не было и перед гражданской войной. Но общего критического настроя, нашей вполне анархической привычки ругать государство и власти всех уровней по поводу и без (тем более что повод есть всегда), это просто отсутствует.
Еще раз уточню, чего нет. Нет зубоскальства, нет пессимизма, выражений «да у нас так всегда», нет неуважения к обществу: «да чего я могу, плеть обухом не перешибешь», «да они все равно сделают по-своему» и так далее. Нет нашей асоциальности, неверия в себя и окружающих. И это не является ни достоинством, ни недостатком, это свойство. Почему я не считаю это достоинством? Потому что мы плохо представляем, до какой степени русская культура критически настроена и иронически построена по отношению ко многим вещам, воспринимаемым в Америке вполне серьезно и нормально, например, к пафосу. Здесь почти все говорят с пафосом преувеличения, то есть все воспитанные и социально вменяемые люди, а таких абсолютное большинство, и только со стороны это выглядит чудовищно. На самом деле это просто церемониал вежливости. Американская культура построена на формулах, множестве формул, но вполне отчетливых формул, которые до мозга эмигранта-западника доходят медленно и постепенно. Именно эта формульная культура является основой того порядка, который существует в Америке. Но именно эта формализованная культура противостоит попыткам социальной критики самой социальной структуры как таковой. На это нет заказа, нет потребности, поэтому Ноам Хомский, великий лингвист и леворадикальный критик американской системы, не имеет и сотой, тысячной доли той популярности, какой обладает в России несистемная оппозиция, в частности такие ее представители как Каспаров или Немцов.
Да, в отличие от России, в Америке очень развитое гражданское общество, но в этом обществе практически отсутствуют кластеры для той радикальной критики государства, к которой мы в России привыкли от рождения. То есть правила игры, в том числе политической и социальной игры, открывают множество вполне легитимных моделей поведения, но если попытаться в Америке продолжать любую из политических линий, существующих в России, они мгновенно окажутся невостребованными и маргинальными.
Так не только в Америке. Точно так же когда советские отказники и диссиденты переезжали, скажем, в Израиль, они почти всегда очень быстро опять становились диссидентами, но уже в Израиле. Там точно так же не принято критиковать государство как таковое, а если критикуешь – пожалуйста, займите никому не видные маргинальные ниши.
И все прямо противоположно в России. Мы очень хорошо представляем, как наша анархическая асоциальность вредит социальному мироустройству. Мы ничто и никого не уважаем, в том числе себя. Мы ни к чему не готовы относиться серьезно и с пафосом. Мы ненавидим и стесняемся высокого стиля, как очень дурного тона, но это наши и только наши культурные правила и социальная культура. И хотя отрицательные последствия этой критичности, этой тотальной ироничности у всех на виду, я хочу сказать, что это не только недостатки, это — свойства, которые имеют и положительную сторону. То есть все то, что кому-то нравится в русской жизни, базируется на этой самой неформальности русской культуры. Конечно, когда мы сегодня задыхаемся от вопиющего беззакония, распространенного на всех без исключения социальных уровнях, когда общество не в состоянии выработать хоть какие-то более или менее устойчивые правила социального поведения, которые были бы авторитетны в разных и влиятельных социальных группах, смешно вроде бы петь осанну этой самой неформальности, но я это сделаю.
Дело в том, что больше, на мой скептический взгляд, в российской жизни и нет никаких достоинств, кроме этой самой неформальности, неформульности российского поведения. Да, нет ничего устойчивого. Но эта постоянная неустойчивость, эта постоянная социальная корабельная качка является уникальным российским свойством, которого, кажется, нет нигде в мере. Именно эта неформальность, очевидно, и зовется российской духовностью или обознается как эта самая пресловутая черта. Стремиться к разрушению всех и всяческих формул, ощущать, что любые формулы мешают как тесная и мокрая одежда, отчего появляется нестерпимое желание эту формульную одежду скинуть и остаться бесформульно голым.
Конечно, по этому свойству духовной неформальности последние двадцать лет нанесли сокрушительные удары: то, что стали распадаться дружбы, что из наших компаний выветривается какой-то важный смысл, который был в них, в наших застольях, наших кухонных посиделках и пьянках – это все результат социальной формулизации, которая неизбежна вместе с приходом буржуазного строя. То есть эта неформальность была реакцией на жесткую классовую, социальную и политическую формализацию, характерную как для дореволюционной, так и послереволюционной России. Однако как только более формальный тоталитарный режим сменился менее формальным капиталистическим (пусть и бандитско-капиталистическим, или неформально-капиталистическим), так неформальность общества стала уменьшаться. И она, конечно, уменьшится еще, так как Россия вряд ли сойдет с пути глобализации, а он общий для всех.
В этом смысле западничество имеет смысл воспринимать как призыв к большей формализации. А, скажем, славянофильство (или почвенничество) как призыв оставить российскую культуру в том же бесформульном состоянии. Понятно, что какие-то формулы в русском социальной опыте есть, но это особые формулы – любая формула может в какой-то момент сработать, а может, и нет. И все это знают, и все к этому привыкли.
Так, собственно, и наш западник с трудно выразимым чувством потери понимает всю глубину расхождений между его представлением о Западе и реальным Западом. Между его на самом деле вполне русскими (до конца не осознанными, но, увы, анархическими) тяготениями и его единственными реальными единомышленниками на Западе в виде европейских и американских левых. Не случайно, одно из самых устойчивых российских представлений об Америке, это страна, где все наоборот, где люди ходят вверх ногами, и все является инверсией по отношению к России. Где российское правое становится американским левым, где за интересы российских демократов заступаются отпетые и правые республиканцы, а те, в ком мы ожидали бы увидеть понимание и симпатию, относятся к России и ее проблемам, скажем так, без какого-либо интереса. Более того, чем больше Россия будет становиться нормальной формализованной страной, тем интереса будет меньше и меньше.
И примерно понятно, как это воспринимается со стороны. Так из года в год количество студентов, выбирающих китайский или индийский язык и культуру для обучения, растет, а выбирающих русский – падает. Однако стоило только господину Путину произнести свою знаменитую мюнхенскую речь, как число подающих заявки на русское отделение увеличилось в разы. Усиление государственного вмешательства в социальную жизнь, попытки формализации ее рефлекторно ведут к усилению тенденций неформальности в культуре и – парадоксальным образом – к интересу к ней на Западе.

Оригинал текста

Запад для российского западника, конечно, миф. Это что-то среднее между раем, социализмом с человеческим лицом и Рио-де-Жанейро в белых штанах. И в этом мифе нет ничего особенно дурного, потому что миф о Западе в изложении западника отличается лишь в лучшую сторону от реального и далеко не такого блестящего, богатого и светлого Запада. В любом случае миф о Западе в плане ориентира куда лучше, чем миф о Руси Великой как третьем Риме, четвертому не бывать и пошли все на х… Потому что миф о Западе, выставленный в качестве сравнения, побуждает к улучшению жизни, а миф о святой Руси — к закостенению и отторжению ото всех.
Именно поэтому западник, поселившийся на Западе, даже понимая, что российские представления о Западе мало соотносятся с реальностью, не перестает быть как бы западником. В том числе не становится славянофилом, потому что миф о великой, духовной и такой православной России, что пар не только изо рта идет, — это не просто такой же обман, как и миф о свободном и демократическом Западе, но обман куда более вредный, позволяющий не слышать никакой критики. Потому что по сравнению с другими, в том числе Западом, как, впрочем, и с Востоком, мы такие хорошие, что, в общем, халва и хана.
Но так как речь у нас идет не о каком-то там глупом и непросвещенном бло, а о людях более-менее вменяемых, для которых уточнение понятий ценно само по себе, то имеет смысл продолжить это самое сравнение Запада мифологического и Запада реального.
Если попытаться дать формулу российского мифа о Западе, то это будет что-то вроде взаимно однозначного соответствия между парламентской демократией и свободным рынком. Подразумевая при этом, что первое и второе неуклонно и неизменно ведет к социальному и экономическому процветанию. То есть, с какой стороны за плод не принимайся – строишь ли ты парламентскую демократию или свободный рынок с нормальной конкуренцией – в итоге получаешь что-то очень хорошее типа Рио-де-Жанейро. В этом Рио-де-Жанейро замечательная наука, образование и медицина, лучшие социальные службы, в том числе пенсии, позволяющие, выйдя в тираж, путешествовать по всему свету, а дома у себя наслаждаться уходом и уютом, как в садах Семирамиды.
Начнем сеанс разоблачения с утверждения недоказанности тезиса о неминуемом экономическом благоденствии при парламентской форме правления. То есть пока наш западник был в России, ему этот тезис казался просто очевидным, но когда он очутился на самом что ни есть Западе, он узнал, что в эту рекламную лабуду верит куда меньше народа, чем он подозревал. Причем, чем выше уровень образования этого народа, тем меньше у него веры в подобные рекламные мантры. Как, впрочем, и обратный вариант: что свободная экономическая конкуренция неизбежно приводит не только к всенародному благоденствию, но и к справедливому парламентскому строю. Отнюдь, как говорила графиня.
Парламентская форма правления (как, впрочем, и свободная экономическая конкуренция) приводила без всяких революций и переворотов к фашизму и нацизму, к мировым кризисам и десятилетиям маккартизма. Парламентская форма правлений и вездесущий рынок вполне и даже легко соединялись с рабством и апартеидом, ку-клукс-кланом, судом Линца и черными полковниками, с огромной социальной несправедливостью, когда миллионы людей имеют только право на труд, но не имеют ни медицинской страховки, ни вида на жительства, ни самой минимальной пенсии. Да, даже самые страшные картины эпохи экономической депрессии и поиска ведьм при очень отдаленном родственнике г-на Жданова Джозефе Маккарти не идут ни в какое сравнение с коллективизацией, голодомором, репрессиями, которые только зовутся сталинскими. Хотя на самом деле в них одна половина народа издевалась, мучила и уничтожала другую половину, плюс экспортировала эти мучения на кого только можно. И все только под соусом того, что Запад, мол, гниет.
То есть связь между парламентской формой правлений и экономическим преуспеянием в виде свободной экономической конкуренции существует, но как миф, а в реальности парламентская форма может приводить, так сказать, к Норвегии, а может и к суверенной демократии. И здесь можно много говорить: мол, надо было еще сто лет тренировать рассейский народ на тех или иных выборах, чтобы его навыки, простодушие (что хуже воровство) и дурные привычки изменились. В частности физиогномическая невменяемость, то есть невозможность увидеть, что выбор себе подобного вроде Путина, депутатов Думы и прочих муниципальных образований ведет к катастрофе. Но ведь и другие народы, с самой что ни есть реальной демократической культурой, выбирают такое быдло, как Берлускони, как младшенький Буш, да и мало ли кого.
И что, скажет какой-нибудь российский западник, не нюхавший настоящего Запада, а если и нюхавший, то только в музеях, на конференциях и в лекционных залах, а не в приемных Social Security или Welfare: что – советская система лучше, что ли? Нет, несравнимо хуже, но и буржуазность, тем более на российский лад, да, впрочем, и на любой – это такое говно, то только с советского перепугу это можно посчитать за небеса обетованные. Но самое главное – не надо сравнивать полюса. Не надо говорить: либо капитализм, либо социализм. Те, кто критикуют капитализм на Западе, а это без преувеличения практически вся образованная часть западного общества, не возносят совок в ранг мечты. Критики буржуазности и капитализма пытаются, по крайней мере, уменьшить объем воспроизводимого последним лицемерия и лжи и манипулирования сознанием тех, кто одурманен массовой культурой почти в такой же степени, как и у нас. И если помогает им что-то справиться с этими идеологическими обольщениями, так эти традиции, доставшиеся по наследству от разнообразных религиозных практик. То есть в том самом месте души, где у нас прочно сидит тупая гордость пошехонской Русью, у них не менее прочно засело уважение к труду и ближнему, каким бы он ни был.
Я думаю эти остатки культа, растворенные в культуре традиций, мы в России и принимаем за капитализм, рынок и парламентскую демократию в одном флаконе, в то время как на самом деле — это городские привычки, обкатанные в течение уже не столетий, а тысячелетий – привычки уважать тех, кого не знаешь (так как твое незнание – это лишь твоя проблема), и уважение себя, что так или иначе возникает в обществе, которое государство не имеет во все дырки, какие только можно.
Но ведь это никакой не капитализм, никакая не парламентская демократия и рынок, это на самом деле всего лишь колея, которая накатана социальным опытом, и этого в России никто перенимать не хочет, не будет и не умеет. И понятно почему. Потому что это то западничество, которое наиболее радикально противостоит нашей русско-православной соборной безответственности. Здесь, кстати говоря, одно из следствий – и свободное владение оружием вместе с культурой этого владения. Культурой, которая, конечно, постоянно нарушается, но все равно существует. А как еще одно следствие: присутствующая в обществе уверенность, даже, я бы сказал, обязанность: если тебя оскорбили, и государство не мгновенно за тебя вступилось, самому взять на себя ответственность за воплощение в мире справедливости. И здесь это, более всего напоминая архаическую вендетту, работает буквально на всех уровнях – от неизбежной пули в лоб, если кто-то будет покушаться на чужую собственность (в том числе жену, дочь или велосипед), до нападения Буша на Афганистан и Ирак, в чем смысла и чести мало, но отчетливое влияние культуры кровной мести прослеживается точно.
То есть я хочу сказать, что эти привычки, оставшиеся в социуме как следы от функционирования религиозных культов – сложные, отнюдь не всегда чистые и прозрачные, словно слеза жертвы, но в любом случае – парламентская демократия и даже рынок работают только тогда, когда в человеке есть достоинство, даже, я бы сказал, честь, на которую по-наглому никто не посягает. То есть мозги прополоскать и промыть в целях того, чтобы дураки-бедные голосовали за подлецов-богатых – это в полный рост, но чтобы так, в открытую, как в святой Руси с Чуровым, Сурковым и Путиным наперевес – этого, конечно, давно нет. Но ведь это не просто выборы, а социальная зоркость, и что делать, если социальные глаза подслеповаты и вороваты, я просто не знаю.