Друзья уходят у всех с досадной одинаковостью. В моем случае это — приятели по андеграунду, литературные знакомцы, коллеги-филологи, люди моего круга, который у каждого свой. Понятно, что область актуальных интересов задала свои штрих-пунктирные границы, которые вместе с Крымнаш превратились в непроходимые рвы и окопы: мы, носители русской культуры, — максималисты по преимуществу, и несовпадение позиций легко ставит крест на отношениях с многолетними корнями. Но хочется это делать далеко не всегда: не то, чтобы тлела надежда, что былая ненависть к совку способна отредактировать сегодняшние великодержавные восторги. Но любопытство, но ощущение, что сам ошибался, числя в единомышленниках тайных сторонников русской исключительности, но просто нежелание делать походя больно человеку из далекого прошлого.

Короче, хожу я порой (дабы поудивляться извилистости пути интеллектуала в России) на фб-страницы откровенных и популярных в сети нациков типа припадочного Димочки Ольшанского или певца гордого русского мира Игоря Караулова, а то и злобного мудака Дугина, с которым познакомил меня в свое время увлекающийся Курехин. И не только, чтобы посмотреть, как бьется мысль в имперском припадке, зрелище не для вегетарианцев; но и поглядеть на друзей, ставящих лайки на самые что ни есть мракобесные восклицания. А тут, доложу я вам, такое число людей с репутацией, что в пору изумиться!

Есть среди них отвязные — поздняк метаться, в либералы обратно не возьмут. Но большинство болельщиков за русское великодержавие — застенчивые, пугливые, профессионально успешные: у себя на странице — сдержанность и корректность, и лайки ставятся с умом — не там, где нацизм уже пузырями идет и лопается желтой слюной, а где он как бы одна из альтернатив, и всегда можно сказать: не за силу, не за качество золотой твоей имперскости, а токмо за мастерство, которое неподсудно.
Понятно, не назову я никаких фамилий, ибо не для позора или осмеяния это пишу. Отмечу лишь вот что: стеснительность, неуверенность имперцев-интеллектуалов — обнадеживающий признак. Значит, по их мнению, а это, увы, далеко не самые глупые люди, — нацизм еще не победил, карабкается пока, скребет пол когтями; потому что когда победит — стесняться не будет уже никто.

(Кривулину 70)

«Витей» звали его почти все, даже те, кто между собой поминал его на интеллигентском слэнге Витькой – с оттенком легкого упрека и скрытой ласки. «Виктором» звал его только постный Борис Иванович Иванов, конкурент по неофициальной журналистике, главред самиздатского журнала «Часы», ему была свойственна эдакая суконно-баптистская занудливость. «Виктор Борисович» — с такой доморощенной официальностью обращались к нему  только кагэбэшники, когда вызывали на допрос, и почтительные ученики, массово появившиеся в начале перестройки – он их готовил к поступлению на филфак Тарту или Питера.

Витя или Кривуля – это было очень домашнее, немного фамильярно-снисходительное, и в то же самое время мягкое, с привкусом легкого лукавства имя. Но под этой мягкой шелковистой кожурой билось два разных сердца. Или, точнее, если вспомнить стихотворение другого поэта, — два орешка под единой скорлупой. Только не одинаковые, не близнецы, а повернутые друг к другу спиной антиподы.

Один – совершенно открытый, распахнутый к любому другому, интересующийся всем и всеми, в том числе таким и такими, по поводу которых у других нет ни сил преодолеть брезгливость, ни желания тратить драгоценное время.  Он же был готов говорить и слушать любого олуха небесного, пишущего стихи или даже ничего не понимающего в поэзии; он декламировал только что написанное мне, как и многим другим, если мог дозвониться по телефону, а если не заставал меня, то читал моей жене, которая зажимала в одной руке трубку, а другой хрестоматийно помешивала ложкой борщ. А потом выспрашивал и выпытывал впечатление, коллекционируя самые разнообразные отзывы, как будто не верил в себя и требовал подтверждения своей перспективной значимости.

Только когда его не стало, многие, я в том числе, ощутили, как не хватает в нашей культурной среде человека столь бескорыстно интересующегося другими, готового понимать и осознавать, ценить и выслушивать, разговаривать часами, осуществлять связь с прошлым и настоящим, быть настоящим культурным медиатором, если это слово способно выразить ту сложнейшую и нежнейшую функцию культурной взаимосвязи, которую Витя осуществлял всю жизнь.

Но одновременно с веселой легкостью, с открытостью и энергией настоящего подвижника, в нем была хищная эксцентричность, лукавость с оттенком когда легкого, когда и вполне отчетливого коварства, хитроватость, подчас очень простодушная, подчас явная, и, конечно, почти религиозная детская ревность к чужому успеху. Он, как Горький у Ходасевича, любил по-настоящему только начинающих, свежачок, молодую кровь, у которых все было впереди, которые легко соглашались на восторженную и подчиненную роль в свите короля, а вот тех, кто мог претендовать на его лавры первого поэта ревновал как Отелло, будучи в своей ревности и инфантильным, и беспощадным.

Твердость и мягкость, непреклонность и гибкость, монументальность и хромота, жертвенность и хитрожопость. Все это соединялось в уникальную конструкцию невероятно одаренного, чудесным образом ограненного, тонкого, умного, в чем-то очень широкого, в чем-то примитивного, с необъятными интеллектуальными горизонтами и одновременно инфантильного поэта и делателя культуры.

Мы дружили с Кривулиным, я ценил и любил его, как редкоземельный и драгоценный элемент жизни: мы несколько раз ссорились, один раз серьезно, не общаясь несколько лет; но буквально с первых дней знакомства я ощущал его поэтический голос, как необходимый для поддержания культурного и экзистенциального тонуса. Проще говоря, Витины стихи очень часто были важным свидетельством, что, несмотря на всю жалкую советскую бесперспективность, жить все-таки можно, можно и нужно писать. То есть вокруг вонь и смог, нечем дышать и кажется, нет сил, как сейчас при Путине, а его сложно сконструированный стих с длинными ветвистыми метафорами становится чем-то вроде перископа, который подтверждал – нет, зеленый кислород имеется, жизни еще есть место на этом свете, раз она становится источником, из которого рождаются такие тексты.

Советский (андеграундный) Кривулин мне нравился, безусловно, больше, чем Кривулин перестроечный и постперестроечный (да и нужен был теперь меньше, все-таки шла уже другая жизнь) за исключением последних, предсмертных стихов, в которых Витя ощутил и воплотил новую для себя интонацию экономного просторечия. Но даже в самых средних (для себя) текстах он был, что называется большой поэт, плохих, случайных стихов он вообще писать не умел.

Он оказался несоизмеримым наступившим временам, его ценят те, кого называют оскорбительным словом «знатоки», понятно, поэты и, конечно, филологи; он так ревновал к Пригову и Рубинштейну, что готов был ратовать за отделение Питера от России, голосовать хоть за черта, хоть за Лебедя, только бы столкнуть Россию с того пути, который представлялся ему пагубным для русской культуры, а, возможно, таким и был.

Я часто думаю, как он отнесся бы к Крыму и Донбассу, к реставрации русской великодержавности, к суицидальной политике Путина. И при всей моей нежности к Витькиной памяти — не знаю: хотелось бы верить, что его вменяемости и проницательности, а последней в нем было в избытке, хватило бы для осознания путинского тупика. Но, человек гигантского и изворотливого ума, он мог и увлечься мечтой, ведь ездил же он на сербскую войну, и, кажется, симпатизировал сербской державности.

Но как бы то ни было — его нет уже 13 лет, он улизнул в самом начале путинского срока, не желая, возможно, жить второй раз то, что прожито было им, самым знаменитым человеком питерского подполья, дотла. Я из тех, кому его не хватает каждый день, как Димы Пригова, как Алика Сидорова — наших общих друзей. Сегодня нашему Вите исполнилось бы 70. Взрослый, однако, мальчик.

Думаю, из пяти слов, сказанных Новодворской, с четырьми я был бы не согласен. Особенно, это касалось некритического, мифологизированного представления о Западе, который она постоянно противопоставляла ненавидимому нами Путину (здесь совпадение почти исчерпывающее); но Запад, игравший в ее построениях роль полюса сказочного добра и закона, идеализировала, как и многие российские либералы. Не думаю, что мне всегда нравился ее крикливый, скрипучий тон, но это та дань природе (и социальному опыту), которую мы платим все, не имея возможности ее изменить. Уже многие сказали о честности и чести, хотя это понятия не только разные, но и противоположные: честь – привилегия аристократического общества, честность – борющегося с ним буржуазного.
Нет ничего оригинального в том, за что я ценил Новодворскую: за ужасающую непреклонность и мужество, а если уточнять: за отсутствие страха остаться в одиночестве, в зияющем меньшинстве, что для русского человека, которому только на миру смерть красна, тяжелее всего. Противостоять всем, противостоять большинству, чувствовать себя комфортно в унижаемом и третируемом ряду слабых (в политическом и культурном смысле слова) – это тот вид героизма, который мне наиболее импонирует. Французский философ нашел в свое время прямую связь между словами «редкий» и «прекрасный»: хотя Новодворская была представителем почти отсутствующей у нас гражданской нации, я скажу, что она была прекрасна как русская. Русский человек — не мятежник и не бунтовщик по преимуществу, а Новодворская была воплощением бунта и мятежа; потому и прекрасна у нас, да и редка как тип.

Западный мир (устроенный словно специально, чтобы нас позлить и унизить) в его интеллектуальном изводе не болеет, совершенно не интересуется футболом. Справедливо полагая его частью массовой культуры, у которой соответствующий потребитель. Ни красота зрелища (наиболее часто встречающийся аргумент адептов), ни сублимированные патриотические переживания не затрагивают черствые сердца западных высоколобых интеллектуалов, с достаточным (но привычным) недоумением взирающих на эмоционально яркие переживания своих российских коллег.

Замечали, когда кто-то ругает сильнее и обиднее, чем вы, хотя и в том же духе, негодование невольно возникает на хулителя? Понятно, что Россия сегодня падает в гулкую пропасть, но эта пропасть, которая не имеет ни дна, ни покрышки; можно долго падать, хотя бы в том же темпе, как загнивает Запад. Даже если он загнивает только в мечтах путиноидов. Как бы не было обидно за происходящее в России, а обидно — не то слово, не тот градус, чайник кипит и плавится давно: невозможно смириться и понять, как можно второй раз за век в одну и ту же жопу? Но даже если и в жопу, то все равно малопродуктивно, на мой взгляд, утверждать, что русские не способны (и никогда, пока не вымрут три на три поколения, родившиеся после Путина, не будут способны) к демократии, как и практически все арабские и африканские (автор употребляет термин — негритянские) страны. Не знаю, за кого заступаться, потому как очень-то мне не по душе исламофобия, которой страдают многие, в том числе в самых демократических странах, забывшие, очевидно, от кого получили знание о Древнем Риме и Древней Греции, кто сохранил античные рукописи и артефакты, кто научил мыться и подмываться, кто лечил, развивал науку, строил цивилизацию (в самом общем смысле, не свою уникальную, а общечеловеческую), пока Европа дурью маялась во мгле христианского средневековья. Тем более, если для доказательств более чем сомнительных утверждений прибегают к генетическим теориям. У автора (статью его приведу ниже) эмигрантский комплекс, предположил бы я: раз я уехал из этого горящего чумного дома, пусть крыша всех задавит — заслужили. Демократия, между тем, — это всего лишь род дисциплины, комплиментарного (послушного) отношения к закону. Нет, мой ответ: нет. Те качества, которые автору не нравятся в русских (мне тоже не нравятся) — результат социального воздействия, воздействия культуры, истории и религии — влиятельных социальных институтов. И как завинтили, так и откручивать надо. Прежде чем говорить — больной неизлечим, надо полечить то, что еще лечится: класть живым в гроб — не только Гоголю не понравится. Можно и нужно трансформировать культуру, воспевавшую народопоклонение и мифы о русской духовности, реформировать православие, приучающее к отвращению от жизни, в которой ты — не гражданин и гуманист, а только призрачный контур самого доброго на свете странника, которому недосуг поправить покосившийся забор и покрасить облупившийся карниз: пить надо. Путин — олицетворение чувства превосходства, пытающегося победить измучивший до колик комплекс неполноценности. Это болезнь, но психологическая, психическая, социальная. Можно согласиться, Россия сегодня жадно нуждается в сокрушительном поражении в Украине — чтобы избавиться от морока нечистоплотной и недоразвитой власти, от вируса социального иммунодефицита в имперской упаковке, от ничтожного высокомерия и неуважения к норме, которую нужно еще заслужить. Но лечится это чем угодно, только не идеями о генетической неполноценности, не потому, что последняя не лечится, а потому, что ее нет.