Наступление украинской армии в Курской области и оккупация ее части вызвало рост ожесточения в среде статусных эмигрантов-либералов. Многие не просто злорадствуют, но и призывают не жалеть обыкновенных мирных жителей, попавших в переплет в связи с этим наступлением, как Андрей Мальгин, Ольга Романова и другие; близко к этой позиции заявление Форума свободной России. И с этим ожесточением без отдаленного привкуса гуманизма стоит разобраться.
Ненавидеть путинский режим, тем более, начавший жестокую агрессивную войну, нормально. Важна степень общения, на которой настаивают многие известные либералы, полагающие, что ответственность за войну и репрессии внутри страны несут не только путинские чиновники и пропагандисты, но даже обыкновенные жители российских провинций. В которых если и есть патриотизм и поддержка войны, то индуцированная, как следствие общего идеологического надрыва и пропаганды. А то, что они как бы плывут по течению, так это во многом потому, что других значимых течений не сформировалось (или не сформировали вполне себе свободные почти 30 лет российские интеллектуалы, хотя это и есть их сфера ответственности).
И здесь я обращу внимание на тот факт, что многие из тех, в ком ненависть к путинскому режиму вытравила остатки гуманистических иллюзий (гуманизма по отношению к чужим, потому что к своим мы все трепетны и внимательны, это просто как два пальца). Так вот многие, кто желают наказания сегодня тем, кто не в пропагандисткой доле, кто просто живет по инерции и если поддерживает путинские безобразия, то почти поневоле (неволи обстоятельств, сложившихся именно так), делают это в осуществлении третьего закона Ньютона о действии и противодействии. Ибо эти либералы-негуманисты в определенной степени реализуют давний и вполне реальный комплекс обиды. Посмотрите на эту среду, она в решительной степени состоит из различных меньшинств, которые даже при советской власти имели все резоны ощущать себя дискриминируемыми задолго до путинской войны. У меня есть ряд знакомых украинцев, но они и во время войны сохраняют культурную вменяемость и не распространяют ответственность за путинские преступления ни на русскую культуру, ни на титульную нацию. Но даже если и не выдерживают этого испытания, то это все равно более понятно, нежели тот случай, о котором речь.
Мне есть с чем сравнивать. До перестройки я принадлежал нонконформистской среде, которая была в тотальной контре с советской властью, и разница с сегодняшней ситуацией в том числе количественная. Заявлять о своей антисоветской позиции решались от нескольких десятков до сотен по всей стране, о тихой кухонной фронде я не говорю, да и ее и посчитать проблематично. Но при всем неприятии советской власти я никогда не слышал, чтобы ненависть к режиму переносилась на плывших по течению, а это была практически вся страна. Сетовали бывало, не более.
Да, сегодня путинский режим более репрессивен, чем даже брежневский или андроповский, но я, собственно, о другом. Весомая часть нонконформистов в Ленинграде и Москве были евреями, теми, что сегодня желают уничтожения России и коллективного наказания всех русских. По принципу одного с Путиным гражданства и одного с ним языка.
Почему этого совершенно не было ни в ленинградском, ни в московском андеграунде? Да, была культурная вменяемость, то есть интеллектуальные горизонты, препятствующие ксенофобии, в том числе по отношению к русским, которые вроде как имели преимущества, во многом отнятые у советских евреев при поступлении в институт или в процессе делания карьеры в той же науке или литературе.
Но еще одной особенностью являлось православие, так как нонконформистская среда переживала неофитский подъем интереса к религии, как одной из репрессированных сторон культуры: и если одни из чувства противоречия становились буддистами, то в основном доминировали христианские интересы. Я не хочу сказать, что религиозность, православие придает адепту повышенный порог нравственности, достаточно обернуться на нынешнего патриарха или его клир, чтобы в этом разувериться. Но неофитство, особенно неофитство и православие евреев очень благотворно сказывается на моральной подоплеке. Евреи, в том числе в рамках инстинктивной защиты, легко выращивают в себе зоб высокомерия, и христианские ориентиры это как бы стрижка души, ее обновление и очищение.
И вплоть до перестройки никаких расширительно толкуемых национальных обид я просто не фиксировал, и появились они только после перестройки у тех немногих, кто решался эмигрировать в Израиль, но это другая тема.
Но почему сегодня, именно на фоне наступления украинской армии в Курской области из либералов-эмигрантов полезла ксенофобия по отношению к обыкновенным, гражданским русским, если и виноватым в путинской войне, то не больше солнца русской поэзии, посетовавшего однажды, что догадал, мол, черт родиться именно здесь и сейчас (пардон за неточное цитирование). Здесь я, кстати, могу вспомнить одну строчку ленинградского приятеля Бродского того же примерно времени, утверждавшего, что в страдании, как в щелоке, отбелится душа. Что мы так, возможно, устроены, что пока нам плохо и обстоятельства немилосердны, наша душа настроена на сочувственный и миролюбивый к другим лад (в основном, конечно: все исключения понятны). А вот когда на нашей улице праздник, из нутра лезет непримиримая гордыня и презрение к проигравшим: типа, судьба награждает по заслугами (что, конечно, не так).
Но есть и другое скорбное размышление, что ни хорошие, ни дурные дела очень часто не проходят бесследно. Видите, как сказались спустя эпоху (если не две) обиды и дискриминация разных национальных меньшинств при совке, месть вернулась так же беспричинно, как когда и оборвалась. Только заиграло пожарное солнце духового оркестра на всех отражающих поверхностях, как выяснилось, что благородство – это вообще не наше ремесло. Дай только дождаться, когда можно будет заставить платить по счетам, даже тех, кто не ухом, ни рылом, и все: гуляй рванина, пришел (или наступает) ненависти час.
Несправедливость в жизни, — а она очень часто ее синоним, хотя и кажется факультативом, — больше вроде как ранит нас самих, мы же нянчимся с собой как с капризным ребенком; но на примере других, хотя бы с расстояния вытянутой руки, она становится рельефней, что ли, ее проще увидеть и показать.
Сегодня в день рождения Алика Сидорова, создателя (одного из) и редактора журнала «А-Я», выведшего на мировую сцену самых знаменитых сегодня русских художников, я хочу поделиться, проэкспонировать свое несогласие с тем, что случается, конечно, непрерывно и почти со всеми, но в случае Алика превращается в выставочную историю.
Конечно, Алик, при всей его крупногабаритности, при почти непрерывном кипении в нем замыслов, которые хочется назвать великими (но величие это уровень признания, а признание коснулось его легко, как ангел испачканным крылом), Алик был моим многолетним другом, что должно предупредить о моей пристрастности, которую я выставляю вперед, не скрывая.
Он уже выпустил первый номер своего журнала, когда мы познакомились, в самом начале 80-х, он привез на чтение в квартире Сережи Стратановского на одной из Красноармейских Леву Рубинштейна, а после чтения мы пошли в ресторанчик или кафешку где-то рядом, кажется, на Московском. И когда я зачем-то отошел, то краем уха услышал, как Витя Кривулин говорит про меня Алику и Леве с какой акцентированной протяженностью на прилагательном: «Очаровательный человек». Наши отношения с Кривулиным переживали разные стадии, но Витя как бы поручил меня Алику такой своей экспрессивной симпатией, которая потом поугасла. Но Алик как-то сразу приобрел по отношению ко мне такую нежную дружескую заботу, которая еще объяснялась тем, что у него не было сына, только дочь, он был старше на лет десять, какие-то такие примерно механизмы, если оставаться на волне поверхностности.
Я это к тому, что видел всю эпопею с журналом «А-Я» и вообще картину осуществления Аликом своих целей, пугавших грандиозностью (при резонном скептическом отношении: неосуществимостью и прожектерством), изнутри и очень подробно.
Понятно, что журнал делался с двух рук: Алик полностью готовил материалы, то есть выбирал объекты статей, заказывал или сам делал слайды картин, сами статьи, работая с такими самобытными авторами как Гройс, Пацюков и другие. А Игорь Шелковский, добывал деньги и печатал, ничего ни в одном тексте не меняя, только раз или два просто сократил, так как материал не помещался в верстку. Смешно, казалось бы, говорить, чей вклад был больше, того редактора, который все выбирал и до последней запятой в каждом тексте редактировал, а самый знаменитый текст Гройса переписал, сократив почти вдвое. Подвергаясь при этом непрерывному давлению КГБ, который просто устроил охоту на него. Одних обысков в квартире на Жуковском было, кажется, около 10. А еще была мастерская в квартире жены Алика, нашей милой Лиды, и вообще целая вереница знакомых и сочувствующих, которых порой тоже трясли.
Но без денег и издательских забот, забот по распространению журнала, постоянному поиску денег и других менеджерских занятий «А-Я» бы интересным, но мало кому известным самиздатским журналом. А так он просто стал случаем волшебного перерождения, попав, конечно, в резонанс ожидания необычного, а что может быть более необычным, чем очень современный по языку и оформлению художественный авангард из одной из самых отсталых и серых стран, каким в конце 1970-начале 80-х был (или казался) Советский союз.
Да, Алик немного упивался свой ролью редактора-распорядителя, человека, от которого зависели такие художники как Кабаков, Чулков, Васильев, Булатов, Комар с Меламидом и другие. Что делать, есть в нас всех такая несносная черта, как осанистая гордость за свою роль, свою работу, и принятие поклонения как почти естественного, хотя оно никогда не может быть естественным, а зиждется на цензуре критических и скептических реакций, но здесь уже ничего не изменить.
Я-то видел Алика, одновременно, и очень скромным, заботливым, но и яростным, непримиримым, и тут же опять тактичным и даже стеснительным, рачительным хозяином, обожавшим угощать друзей во время своих поистине римских застолий, потчуя не только едой и напитками, но прежде всего атмосферой того, что именуется свободой, при всей убогой трафаретности этого слова, но ведь вокруг гранитной стеной стоял самоуверенный совок. А его удивительные рассказы, Алик был выдающийся рассказчик, не умевший или не хотевший найти им письменную форму, а остававшийся таким вот сказителем, Гомером и акыном, избегавшим, однако, проверки письменностью. Эти рассказы в каком-то мере с хармсовской меткостью и чеховской будничностью и вниманием к деталям, я даже пытался пару раз записывать, но он, видя это, замолкал.
Понятно, что почти сразу свалившийся и не вполне ожидавшийся оглушительный успех «А-Я» в самых рафинированных и самых влиятельных кругах актуального мирового искусства только способствовал проявлению противоречий. Но пока волна славы не дошла до непосредственно героев статей, художников-концептуалистов, ставших и остающихся до сих пор популярными и почитаемыми порой до приторности, все работало исправно. А потом кстати началась перестройка, художники понеслись на волнах только возрастающей известности к полюсам признания, быстро стали мэтрами европейской и американской художественной сцены. И вроде как парадоксальным образом, прежде всего, решили забыть о том, кто вытаскивал из омута неизвестности, кто первый платил им деньги (и очень большие) за картины, тогда почти ничего не стоящие, кто был их как бы Пигмалионом, но они почти сразу отвергли роль Галатеи. Резонно. Мы хотим быть обязаны только своему таланту, своей культурной зоркости, своему пониманию тенденций мирового искусства, а не какому-то антрепренеру, выведшему нас за ручку из темноты на свет.
Находясь с Шелковским в одном пространстве, они во всей панораме разворачивающегося признания вежливо отдавали должное Игорю, а об Алике, словно договорившись о сладкой мести, забыли раз и навсегда. И как это ни горько констатировать, и на Шелковского это произвело впечатление, и чем дальше, тем больше он интерпретировал роль Алика не как по сути единственного редактора, создавшего этот журнал, а так, как собирателя некоторых текстов и слайдов, пересылавшего их в Париж, где весь груз ответственности издателя сваливался на его плечи.
Я рассказываю об этом не только потому, что хочу помянуть Алика в его сегодняшний день рождения, а дабы показать, если у меня это в какой-то мере получается, механизм того, что мы именуем несправедливостью. Алика нет уже без малого двадцать лет, нет Лиды; пару лет назад меня нашел человек, который стал жаловаться, что Аня, дочка Алика и Лиды, слишком громко слушает музыку и попросил совета. Понятно, жаловался человек интеллигентный, не способный к брутальным мерам, и я чем мог, постарался помочь, кажется, не очень.
Одна забавная история, иллюстрация времени и места. Алик приезжал в Ленинград очень часто, в основном, на машине, тогда она казалась роскошной, кофейного цвета «семерка», пока ее не разбил наш общий приятель Зарик Коловский; снимал где-то квартиру, однажды совсем рядом со мной, жившим тогда в Веселом поселке. Где-то на Малой Охте, в районе Таллиннской улицы, и очень часто уже утром приезжал ко мне, так как наши разговоры приносили обоюдную прибыль факультативной радости. Так вот тогда, на охтинской квартире зашел почему-то разговор о джазе, и я, вспоминая имена Эл Ди Меолы, Чика Кории или Колтрейна, с каким-то облечением (ведь эстетические пристрастия — прихотливые и опасные пограничные линии) узнал, что мы почти полностью совпадаем с Алик и здесь.
А на утро он приехал к нам на Искровский, поставил машину возле трансформаторной будки, я выглянул со своего восьмого этажа, и увидел, что вместо фар зияют черные глазницы. «Это у вас мода такая, московская, ездить без фар?» — спросил я, когда он поднялся. Алик выглянул в окно и покачал головой: «Безумный у вас все-так и провинциальный город, снимают дворники, свинчивают колеса, а теперь фары».
В бэкграунде было скрипичное отделение московской консерватории, рука сломанная во время игры в дворовой футбол, вынужденная переквалификация на классическую гитару. Кривулин и Миша Шейкер рассказывали мне, что Алик играл чудесно. Но я сам никогда не слышал, Алик стеснялся играть, говоря, что давно не брал в руки инструмент. И вообще он немного комплексовал среди как бы творцов, сам будучи организатором, но в его иерархии поэты и художники были выше, профессия продюсера была неведома и следовательно не ценилась.
Расскажу еще раз как Алик умер. Я был уже в Нью-Йорке, пару раз приезжал в Москву, в частности, на конференцию по Пригову в НЛО спустя год после его смерти, мы часто созванивались, и я видел и слышал, как он слабел. Последний раз он ответил не сразу, а с существенной задержкой и каким-то непривычно тихо лающим или нет, своим, но с нотками какой-то нечеловеческой, почти истерической слабости голосом ответил: «Миша, я упал, я не могу подняться и забыл телефон Алеши (это был его многолетний помощник). Вас не затруднит позвонить ему и сказать…». Тут он очевидно выдернул шнур телефона из розетки, или нажал проводом на рычаги, и больше я Алика уже никогда не слышал. Куда делись все те, кто годами сидел за ежевечерними трапезами у Алика, почему он остался один: да никуда не делись, разве что незаметно для себя провалились в омут собственной жизни, это в молодости нам не жалко времени на дружбу, уходить всем приходится в одиночестве.
Я дозвонился до Алеши, тот тут же приехал, уговорил Алика ехать в больницу, хотя в последний момент Алик заартачился и чуть ли не полез в драку с санитаром. У него был очень запущенный диабет, он слишком много, больше, чем мы все, пил, наполняя хересом огромные бокалы. А я, услышав, что он полез драться с санитаром, вспомнил, как более двадцати лет назад мы поехали вместе с Колей Климонтовичем в Переделкино, где Коля, удачливый в следующую эпоху драматург и писатель, а так наш давний приятель по московскому андеграунду, снимал дачу. Вечером у нас был визит в мастерскую Илюши Кабакова, а по пути мы успели, кажется, посидеть во всех попадавшихся навстречу ресторанчиках, а когда поехали на электричке в Москву (Алик переживал, что не нашел такси, а ведь он был такой, на много порядков более богатый, снимал какие-то фильмы для Би-Би-Си, делал ювелирку для Московской патриархии, где был очень влиятелен, кто не помнит его знаменитой фразы в канун празднования тысячелетия Руси: «Я сниму патриарха с пробега»). Короче мы уже подъезжали к запруженному людьми перрону, когда Алик с пол-оборота рассердился на сделавшего какое-то замечание милиционера и полез с ним драться. Я сам никогда и никому не уступал, но тут милиционер, в форме; еле оттащили. Так что то, что он в последний момент начал спорить с санитаром, мне было знакомо. Так мой пес Нильс, ризеншнауцер, веселый, но лезший в любую драку, уже почти умирая, многажды прооперированный от рака, с трудом стоявший на своих лапах, рвался с поводка на проходящего мимо дога.
А на следующей день Алик умер.
Вот, собственно, и вся история. Некоторое время назад я, почитая это своим неписанным долгом, решил написать статью об Алике для Википедии. Я просил помощи у многих общих знакомых и приятелей, все выражали сочувствие, но не облекли его в форму совета или какого-то факта. Так что внутри текста вся ответственность за возможные ошибки или неточности на мне. Не знаю, в какой мере мне удалось втиснуть эту, не предназначенную к конвертированию и транспортировке в другие сферы не ограненную натуру Алика в ложе энциклопедической статьи. Я писал, уязвленный несправедливостью и жестокостью по отношению к нему тех, кто без преувеличения обязан ему славой. Это неблагодарность не бросает тень на их искусство, так как последнее принадлежит совсем другому пространству. И я только сетую, что они оказались в каком-то смысле в услужении и зависимости от своей славы, в основном повторяя и дублируя с небольшой модификацией образцы, принесшие им успех. Но это просто другая сфера, и не о ней речь.
Несправедливость, если смотреть на нее с расстояния, определяемого другим человеком, это вполне онтологическое свойство, присущее наверное всем, мы же имеем свою внутреннею имманентную историю себя, в которой все на месте, все объяснено, все снабжено ярлычками цен, символических, конечно, не совпадающих с рыночными и конвенциональными, но уже не отменяемыми или отменяемыми медленнее, чем другие изменения. Но Алик Сидоров, столь почитаемый и уважаемый многими от Пригова до тоже уже ушедшего Левы Рубинштейна и остальных или многих, словно ждет чего-то там, в каком-то углу, где не видно ничего, не слышно, можно только подозревать. И я помню, как тогда, в самом начале 80-х, когда мы уже выходили из ленинградского ресторанчика на прилегающей к Московскому улице, Алик увидел себя в огромном ресторанном зеркале, как-то провел брезгливо по бокам и с неодобрением заметил: «Округлился что-то, потолстел». А вездесущий Левка со своей фирменной хрипотой заметил: «Жрать надо меньше». Алик засмеялся, вошел как бы в зеркало, которое есть и будет, вот только его изображения уже кончаются и как бы слабеют, словно тают в тумане ванной комнаты после душа, заставляя память напрягаться, чтобы восстановить былую реальность.
Путина и его режим рутинно сравнивают с Гитлером и нацистской Германией. Более того, когда пытаются объяснить распространение на российских граждан идей коллективной ответственности, то постоянно вспоминают об ответственности немцев за Гитлера в рамках тотальной войны по уничтожению нацистского государства.
Но сравнение Путина с Гитлером более, чем неточное. Дело даже не в том, что у Путина в анамнезе нет антисемитизма, нет расовой теории о неполноценности одних и превосходстве других (прежде всего – немецкой) наций. На самом деле нет и идей мирового господства, разве что в пропагандистском и периферийном угаре наиболее невменяемых пропагандистов, пытающихся выслужиться за счет своей неумеренной преданности. И даже попытки втиснуть Путина и его войну против Украины в рамки раннего, начинающего Гитлера, который, если его не остановить, неминуемо повторит траекторию Третьего Рейха, более чем неубедительны. И не только потому что этот псевдо-Гитлер уже третий год не может не то, что всю Европу захватить, Чехословакию пока не удается победить, более того Чехословакия уже, кажется, перешла в контрнаступление, захватила часть Саксонии и угрожает Дрездену.
Куда ближе Путин и его режим похож на другие империи, всегда болезненно воспринимавшие развал своих агломераций и практически всегда пытавшиеся противостоять этому развалу военным путем. Как это было при развале французской или британской империй (еще раньше испанской, в том числе в борьбе против независимости Голландии), скажем, в попытках подавить антиколониальные восстания в том же Алжире или Индии. Эти антиколониальные войны были куда более кровавыми (в том же Алжире погибло как минимум миллион, а по максимуму 3 миллионов человек), столько же погибло во время другого антиколониального восстания во Вьетнаме, которое пыталась подавить сначала Франция, а потом США.
Да, даже при ведении антиколониальных войн и Франция, и Британия, и США оставались куда боле демократическими государствами (хотя и избранно и не для всех демократическими), но это больше имеет отношение к культурным, общественным и социальным традициям, в случае России находящимся под давлением государствоцентричной культуры.
Но характерно, что тот же А. Баунов со своим исследованием «Конец режима» подбирает для России сравнение с Испанией, Португалией и Грецией, а не с фашистской Италией или тем более нацисткой Германией. Потому что и Путин построил автократию с постоянно усиливавшейся личной властью, пока она не превратилась в диктаторскую. Но внешняя политика была во многом продолжением внутренней, то есть и война в Украине стала этапом защиты своих (и своего правящего слоя) властных прерогатив. Более того, даже антизападный пафос был вызван именно опасениями, что западные влияния (в том числе инструменты финансовой инспекции, тем более конкурентные выборы) помогут обществу избавиться от его диктатуры и отнять как властные полномочия, так и приобретенные не конвенциональным, скажем так, путем состояния.
Понятно, почему украинские пропагандисты и российские оппозиционеры-эмигранты продвигают сравнение Путина с Гитлером и его режима с нацистским. Эта метафора помогает объяснить их ожесточение и требование тотального уничтожения путинского государства. Скажем, на протесты против распространения на российских граждан юридически ничтожной идеи коллективной вины, следуют всегда одинаковые возражения: а вы представляете себе, чтобы Томас Манн в 1944 протестовал против уничтожения солдат Рейха и бомбардировок Германии?
А вот если путинское государство интерпретируется как диктаторское, жестокое, репрессивное и агрессивное, но понимается в рамках антиколониальных войн других империй, то все эти тоталитарные обобщения становятся неточными, неправильными и вводящими в заблуждение.
Можно, конечно, задаться вопросом, а почему не преувеличивать, почему не рассматривать Путина как Гитлера в зародыше, который после Украины обязательно пойдет войной на другие бывшие советские республики в рамках идеи реставрации СССР? Да потому что у Путина изначально не было ни таких сил, ни такого замысла, его реваншистская политика во многом носит защитный характер, как вообще защитный характер носит так называемый русский мессианизм, который исходит из комплекса неполноценности в тщетных попытках конвертировать его в комплекс превосходства. Но при этом ничего не может противопоставить развитым намного больше так называемым цивилизованным странам, кроме более чем сомнительной апелляции к духовности. Нацистская Германия при Гитлере достигала потолка технологического развития, расовые и человеконенавистнические теории сочетались с впечатляющим развитием экономики, приведшим к головокружениям от успехов и войны против всего цивилизованного мира, но и успехи были очевидны.
Ничего подобного у Путина нет, кроме попыток конвертировать в реальную силу оставшееся от Советского Союза ядерное оружие, но при всей агрессивности и жестокости – это довольно слабый ход в условиях реального ядерного равновесия. И попытки подчас симулировать самоубийственное сумасшествие вряд ли приближают путинскую России к нацисткой Германии.
Украинцы и российские оппозиционеры-эмигранты держатся за эту некорректную объяснительную модель, ибо она оправдывает их (я, прежде всего, о российской оппозиции) невнятное поведение при путинском режиме, нивелирует собственные ошибки и наделяет героической интерпретацией то, что очень далеко от героики. Но неверные объяснительные модели плохи тем, что рано или поздно показывают расхождение с реальностью, в реальном же историческом времени препятствуют пониманию того, с чем приходится бороться. В минусе оказывается понимание механизмов трансформации режима и аккумуляции им способов поддержки общества внутри страны. Потому что, даже осознавая репрессивный характер режима Путина, доминирующее большинство, которому никакие войны, конечно, не нужны (разве что для повышения самооценки), не видит ничего общего между путинской диктатурой и нацистским Рейхом. И поддерживает Путина, так как ему удалось убедить их в правомочности своего протеста против развала советской империи и борьбу за ее хотя бы частичное восстановление, как во многом справедливую в ситуации реального доминирования Запада.
Путин все время повторяет, что он не хочет ничего больше того, что мировое сообщество позволяет США, которые многократно пытались подавить антиколониальные восстания, как это было во Вьетнаме, много раз в Латинской Америке, совсем недавно в Афганистане и Ираке. И терпели поражения, так как исторически антиколониальное восстание находится на восходящем цивилизационном тренде, а попытки сдержать распад империй – на нисходящем.
Но посмотрите, как относилось американское общество к войнам Америки против колоний? Осуждая правительство, антивоенное движение во время той же вьетнамской войны требовало прекращения агрессии, помогало американским дезертирам, но никогда не распространяло ненависть на американских солдат, участвовавших в этой и других несправедливых войнах. В Америке по этому поводу давно сложившийся консенсус: солдаты выполняют своей долг даже тогда, когда их страна ведет неправедную войну. Они все с течением времени превращаются в почитаемых обществом ветеранов, а несмотря на огромный список военных преступлений, совершенных американской армией во Вьетнаме, до суда дошли всего несколько дел, слишком уж вопиющих.
Но при всей разнице между Америкой и Россией (а Америка все-таки один из признанных родоначальников демократии и самая развитая в технологическом отношении держава, способствующая технологическому развитию всего мира), у России, кроме ничем не подкрепленных идей духовного превосходства, большой территории, обид и ядерного оружия нет никаких других аргументов.
Но все равно война в Украине — это война против бывшей колонии, отстаивающей независимость, попытка вернуть ее в стойло, и это совершенно не похоже на идею мирового господства и завоевания всего мира. Использование же неверных метафор обоюдоостро и способствует разрушению объяснительной модели и девальвации собственной позиции как ложной.
Характерны прямо противоположные оценки неожиданного наступления Украины в Курской области среди сторонников Украины (как внутри, так и снаружи) и военных экспертов. Первые восторженно оценивают рейд Украины на российскую территорию и говорят о воодушевлении, столь необходимом на фоне медленно, но продвигающегося наступления России на донецком и харьковском направлениях. Мол, и Украина умеет наступать.
Вторые, авторитетные военные эксперты, отмечают рискованность и опасность украинского маневра. Так, Der Spiegel размещает интервью с военным экспертом Европейского совета по международным отношениям Густавом Гресселем под заголовком «Курский маневр может ознаменовать военный конец Украины», в котором утверждает, что расчет на то, что наступление под Курском заставит Россию снимать военные контингенты с донецкого и харьковского направлений, несостоятелен. Россия способна справиться с украинским наступлением без снятия войск с других участков фронта, а вот расширение линии фронта выгодно, прежде всего, России, так как у нее больше оружия и солдат. Наступление в Курской области, конечно, неприятно для руководства России, оно вдохновляет украинцев, но в результате с большой вероятностью выиграет Россия. Путин направит в Курск больше военных, будет сдерживать и изматывать Украину, которая будет вынуждена снимать резервы с других участков фронта и направлять на бесперспективное направление в Курской области. В результате у украинцев на донбасском направлении будет недостаток сил. «Они больше не смогут удерживать фронт до тех пора, пока он не рухнет. Тогда Украине придется эвакуировать Курск и отбросить свои силы на восток. Там будут большие территориальные потери, и Путин снова будет иметь шанс выиграть войну военным путем».
Примерно о том же говорит военный обозреватель немецкого издания Bild Юлиан Репке, утверждающий, что, несмотря на всю сопутствующую наступлению на Курск эйфорию, он до сих пор не понимает украинской стратегии и опасается, что она приведет в результате не к усилению украинских позиций, а к их ослаблению.
О том, что наступление на курском направлении это ошибка, чреватая тактическими приобретениями и стратегическими потерями, говорит и российский военный эксперт Руслан Левиев. Если бы у Украины были силы, прежде всего людские, для наступления, то лучше было бы прорвать фронт возле Донецка, что могло бы привести к существенным и позитивным изменениям, а не заниматься авантюрами на курском направлении, чреватыми большими потерями и разочарованиями.
При этом тот же Густав Грессель постоянно увязывает военные успехи Украины с поддержкой ее западными странами: эта поддержка будет сохраняться, пока у Украины остается шанс противостоять Путину, если же украинский фронт рухнет, поддержка сократится, и сторонники Украины будут требовать от нее согласия на перемирие.
Здесь, возможно, имеет смысл взглянуть на ситуацию с точки зрения символической экономики, которая оценивает те или иные действия с помощью возможности конвертации. Конвертации в материальной и символической же сферах. Скажем, начатая Путиным война против Украины, конвертировалась, конечно, в символический подъем внутри России и отчасти среди стран Глобального Юга, умеренно, но сочувствующих поражениям Запада, бывшим своим колонизаторам. Но в материальном плане украинская война обернулась для России огромными и невосполнимыми материальным потерями, неизбежным экономическим отстаиванием и стагнацией, а также изоляцией среди стран, наиболее технологически продвинутых и готовых делиться своими достижениями только с теми, кто играет по общим правилам.
В этом плане нынешнее наступление Украины на курском направлении столь же ошибочно, так как легко конвертируется в быструю реакцию эйфории от переноса войны на территорию противника и агрессора, но в материальной сфере грозит существенными (если не катастрофическими последствиями), провалом на основном участке фронта и потерей доверия сторонников из числа стран Запада, чья помощь Украине не заменима.
Что в очередной раз указывает на культурные (в данном случае – символические) совпадения между Россией и Украиной, очень часто стратегию приносящие в жертву сиюминутной тактике.
Статусные либералы-эмигранты ожидаемо набросились на Кара-Мурзу, Пивоварова и Яшина, только успевших поменять тюремную робу на гражданскую одежду, за критику ими санкций против России, по сути поддерживающих юридически ничтожную идею о коллективной вине всех российских граждан за войну путинского режима против Украины.
Неважно, что за свои антивоенные высказывания и критику репрессивной политики Путина они получили чудовищные сроки тюрьмы (как тот же Кара-Мурза, приговоренный к 25 годам), в то время как статусные эмигранты покинули Россию как только начавшаяся война положила конец их возможности сидеть на двух стульях — не больно и не опасно критиковать Путина и одновременно зарабатывать на этой критике внутри путинского режима.
Понятно, что начало войны, обернувшейся крахом их удобной и половинчатой позиции, стало восприниматься либералами, как эпохальное событие, все разделившее на «до» и «после». И их истерическая поддержка Украины стала чем-то вроде партийного ценза: нет ничего, кроме интересов Украины, которая должна победить Путина и доказать нашу правоту.
В то время как позиция тех, кому не надо было доказывать свою праведность, признавая несомненную преступность и агрессивность войны, начатой Путиным, как те же Кара-Мурза и Яшин, не согласны с коллективной виной всех граждан России, не согласны с продвигаемым проукраинской пропагандой тезисом о неполноценности русских с их имманентным имперским чувством и ненавистью к свободе. Как, впрочем, и с тем, что война идет не между авторитарным режимом Путина и бывшей колонией России Украиной, а между украинцами и орками-русскими.
У этого экспрессивного и показного украинофильства и презрения к России, оказавшейся в подчиненном положении к диктаторскому режима в том числе и потому, что сами либералы вместо поддержки и продвижения идей и ценности солидарности, почти сразу пошли в услужение разбогатевших на неправедной приватизации и залоговых аукционах, занимая вполне конформистскую позицию на протяжении десятилетий сначала ельцинского, а потом и путинского правления.
У ставшего новой либеральной религией украинофильства есть вполне конкретные и корыстные причины, а также причины мировозренческие, не менее важные. Истеричное украинофильство очень удобно, можно возвышать себя, упрекая других в недостаточной верности несчастной Украине под военным сапогом России. Но это и выгодно, так как позволяет своей праведностью зарабатывать гранты, выдаваемые под давлением украиноцентричной политики многими из европейских, особенно балтийских стран, дождавшихся, наконец, когда можно отомстить России за десятилетия страха и унижения. Помогает также украиноцентризм продвигать различные интернет-ресурсы, где присутствие русскоязычных украинцев преобладающе и обеспечивает необходимую монетизацию.
Но в показном украинофильстве есть еще один не менее важный аспект: это давнее презрение и страх перед теми, кого именуют простым русским народом, якобы обеспечивающим все консервативные и мракобесные тенденции имперской и великодержавной российской политики. Выпуская из виду собственную ответственность, ответственность интеллектуалов, главная задача которых не рецензии или статьи на спектакли писать, а создавать путь по звездам – доказательную и убедительную ценностную картину, которая могла бы поспорить за влияние с великодержавной пропагандой, традиционно используемой российской властью для манипуляций общественным мнением. Но для этого нужно быть такими же непреклонными и верными своим идеям, как Навальный, Кара-Мурза, Яшин, те члены команды ФБК, которые тоже пошли в тюрьму, не желая выбирать слабый путь – эмиграцию при первых признаках опасности.
В спасении свой жизни и благополучия нет ничего преступного или зазорного, оно появляется, когда собственное и вполне сомнительное со многих точек зрение поведение выдается за эталонное. А тех, кто оказался непреклонным и верным себе и своим идеям, осуждать за якобы недостаточную поддержку Украины.
Но в этом показанном украиноцентризме стоит немного разобраться: то, что нападение на Украину было агрессивным и преступным мало кто оспаривает, но тот факт, что Украина стала жертвой этого нападения, не означает ни того, что статус жертвы наделяет ее рангом святого в белых одеждах, ни то, что только поддержка Украины в войне против России способна освободить и Россию в результате ее неминуемого поражения.
Но мало того, что поражение России далеко не очевидно (хотя в историческом плане восстановление территориальной цельности Украины возможно), сама Украина под влиянием войны все больше становится похожа на Россию, да и была изначально мало от нее отличимой, как почти все бывшие советские республики. Разве что была меньше, что, возможно, главное.
Понятно, среди сонма российских аналитиков-эмигрантов нет никого, кто, как Андрей Баумейстер, указывает на создание в Украине уже не авторитарного, а тоталитарного режима, почти полностью контролирующего доступную телезрителям информацию о войне и держащегося за власть никак не меньше путинской клики.
И совершенно пропагандистскими и недобросовестными выглядят стремления представить украинцев как поголовно свободолюбивых и демократичных по сравнению с рабами-русскими, всегда покорных верховной великодержавной власти и идеям агрессивного русского империализма, за что их и нужно награждать коллективной виной и стремиться к развалу и уничтожению России.
Здесь можно было бы провести ряд доводов, скажем, о том, что война в Афганистане, никак не менее кровавая и жестокая, не привела к утверждениям, что за нее отвечают все те, кто жил в преступном Советском Союзе, в том числе и украинцы. Или что с протестами против ввода советских войск в Чехословакию вышли на Красную площадь в Москве, а не в Киеве. В том числе потому, что провинциальные, советские украинские власти были куда более жестокими, нежели столичные.
И точно так же как сегодня простой люд, обыкновенные поденщики, вынуждены зарабатывать себе на жизнь, работая в том числе на военных заводах, на войну во время афганской кампании и вообще всех подавлениях всплесков свободы в Восточной Европе работали практически все без исключения советские граждане.
Так что ненавидящим этот самый простой люд либералам-эмигрантам не стоит спихивать с больной головы на здоровую: обмененные на шпионов и убийц российские политики, доказавшие мужеством верность своим идеям, не нуждаются в подверстывании под очередную конформистскую присягу сильному со стороны либералов, пытающихся своим украинофильством заслужить индульгенцию за десятилетия трусости и половинчатости.
Лучше вспомнить, что для российской интеллигенции защита обиженных и оскорбленных, того самого простого люда, не защищенного ни образовательным, ни социальным статусом, была неотменяемой заповедью, от которой нынешние либералы отказались, пойдя на службу богатым, сильным и вообще тем, кто платит.
