Каракулевую шубку, служившую нам ложем, Таня купила у жены Фимы Фейгина (Ефима Самуиловича Фейгина), моего тренера по культуризму. Танька от страха поехала не сама, а взяла собой Зою Павловну, вместе обсмотрели шубку, ощупали, одобрили и купили. В какой-то степени это забавно, в какой-то симптоматично, но о Бродском и его отъезде, я узнал от отказника Фимы Фейгина в спортивном зале, делившим двор вместе с музеем Римского-Корсакова, около Пяти углов. В то время для отъезда требовалось решение коллектива, я не точно помню, где Фима числился, кажется в Институте физкультуры. Так вот на собрании, перед которым Фима должен был обосновать причину своего отъезда, он сказал, что очень любит кино и хочет перебраться на Запад, чтобы смотреть фильмы без помех и ограничений. Фима, так получилось, был наиболее антисоветски настроенным человеком, которого я встретил до собственного двадцатилетия. Он ценил меня не только за физические кондиции, но и, наверное, за пытливость, по крайней мере, я бывал у него дома, много о чем разговаривал, компенсируя отсутствие гуманитарного образования и соответствующих знакомств.
Чисто инстинктивно мы тянулись ко всему, что не вписывалось в совок. Начиная от моды и продолжая интенцию в музыке. Так получилось, что наша студенческая юность, начавшаяся в 1969, совпала с рождением русского рока. Мы ездили чуть ли не по всем танцам, устраиваемых, в основном, в университете и различных институтах. И на наших глаз этот русский рок начал переход от воспроизведения каверов на западные поп-шлягеры. Нас по началу вполне устраивали эти каверы, помню фразу: сделали один в один, что означало, что сыграли очень похоже на оригинал. Но потом буквально на глазах стали появляться группы, создававшие первые шаги русского рока.
Понятно, ничего официального, начиная от каких-нибудь Песняров и Поющих гитар (на них я ходил еще школьником ради двух-трех западных мелодий) до Машины времени или Пугачевой мы не воспринимали. Ярлык разрешенное было закрывающимся шлагбаумом.
Зато помню танцевальный зал химфака Университета, где играл «Санкт-Петербург» Рекшана с замечательным Колей Корзининым на барабанах. «Кто имеет медный лоб, тот играет в спортлото, кто играет в спортлото, тот имеет медный лоб», с издевательским припевом «Мы за мир, за Бангладеш». С Гребенщиковым и «Аквариумом» мы познакомились позднее, уже в пору Курехина и становления его «Поп-механики», но все, что выходило из студии Тропилло (нет, все таки — почти все), доходило и до нас. И воспринималось не столько как музыка, потому что в музыкальном плане русский рок всегда был вторичен, а именно словами, которые воспринимались идеологически, как нечто, противостоящее совку и советской культуре.
Мы с Танькой ездили по всем танцам, причем не только институтским вечерам, но и концертам, например, в Парголово или Павловске, кажется, даже в Гатчину. Это смешно сказать, но мы даже ездили на Асадуллина с его «Невским временем», который еще не думал о советской социализации и был вполне кондиционен. Все эти поездки были сопряжены с немалой толикой опасности, потому что местные всегда любили устраивать драки с городскими, но меня это никогда не останавливало.
Зоя Павловна всегда одевала дочку по последней моде. Не знаю, где она брала выкройки, в Бурде или еще где, но она постоянно шила ей платья, юбки, даже купила машину для вязания, чтобы вязать ей кофточки. Помню Танькино платье, короткое, что при наклоне виднелись трусы, из синего в цветочек ситца, в нем она была хороша. И впервые надела его, когда мы – не помню, на каком курсе – вместе с нашим приятелем и одноклассником Юркой Ивановским поехали на двух или трехдневную экскурсию в Изборск, Печоры, в том числе Псковско-Печерский монастырь.
Православие было модой, религия подвергалась репрессиям и вытеснению, как и свободная культура, мы получили первый опыт соприкосновения с христианским и монастырским бытом, и райская, красочная расцветка домов показалась похожей на конвейеры Форда, который также красил каждую деталь в своей цвет, чтобы облегчить рабочим различение.
Летом мы проводили по-разному, мои родители снимали дачи, в частности в Павловске, который очень любила моя мама, ушибленная Пушкиным. Таньке приходилось работать, чтобы получить деньги на отдых: она то работала в регистратуре районной поликлиники, то на почте, однажды устроилась проводником, весь их дополнительный состав, катавшийся от юга до Владивостока состоял из строительного отряда студентов Политеха.
А в 1972 годы поехали одной компанией на юг: сначала в Очамчиру, у моей мамы там была знакомая знакомой, а потом и в Новомихайловку, где размещался лагерь Политеха. Компания у нас была сборная: кроме нас с Танькой, был Леша Шершаков, мой одногруппник, Юра Ивановский и уже его одногруппник, огромный стокилограммовый Жорка Дорофеюк. То есть мы все были знакомы, пересекались в разных компаниях, на танцах, пьянках. Помню, одну, кажется у Жоры, где все сильно перепились и стали стрелять из пневматической винтовки хозяина от окнам соседнего дома, откуда буквально сразу раздался вопль: «Жорка, хватит стрелять по окнам, все родителям расскажем».
Леша Шершаков был еще тот тип, его отец был генералом, давил из сыновей масло, Леша был хотя бы фехтовальщик, учился с нами в одной 30-й школе, потом был одним из лучших студентов факультета информации в ЛИАПе, а вот младший брат из-под отеческого давления не выполз. Был наркоманом, помню у него на стене, где мы однажды выпивали, висел неряшливый карандашный портрет какой-то рожи с подписью «Суровый Трифон». Этот «суровый Трифон» стал потом у нас «мемом», как сказали бы сейчас, а тогда просто часто это вспоминали по тому или иному поводу.
Леша кончил плохо, он вообще был как бы не очень психологически координированным человеком, однажды, когда на него напала какая-то компания гопников, он не нашел ничего лучше, чем спросить их: а вы, идиоты, Фейхтвангера хотя бы читали? После чего сразу получил в табло.
Чтобы не возвращаться, расскажу, чем все кончилась, уже после окончания института, он женился, увлекся горными лыжами, а так как на нормальное снаряжение не хватало денег, решил ограбить отца своего знакомого, антиквара. Сколотил компанию, в милицейском просторечии «банду», продумал все до мелочей, и ограбил антиквара, предварительно его связав. Не помню, как его поймали, помню фразу из газетной статьи об этом, когда на допросе, дабы произвести впечатление, милиционеры показали ему синюю вазу, полную копию той, что Шершаков с компанией унес, и это все решило. «Когда успели?» — взревел Шершаков, самолично прятавший вазу и уверенный, что его потайное место раскрыто. Ему дали более 10 лет, где Шершаков неожиданно стал колдуном и предсказателем будущего, какой-то темный дар у него, возможно, был, его уже после выхода из тюрьмы посетил наш общий одногруппник и был так потрясен увиденным, что выйдя от него и сев в машину, просто поехал по прямой до ближайшей аварии.
***
(Я поставил эти две фотографии вместе в том числе потому, что они были сняты в одно время, летом 1968, между 9 и 10 классом, я был с родителями в Друскининкае, а Таня поехала со школой в Крым, где они работали сначала, а потом пару недель жили в Карадаге).
Наша любовная история длилась все студенческое время. Сексуальные отношения начались у меня дома, когда не было родителей, а потом продолжались, где придется. Часто на лестнице в чужой парадной, на том марше, что вел с последнего этажа на чердак, там было грязно, пыльно, мы расстилали ее каракулевую шубку, и она служила нам любовным ложем. Однажды, когда мои родители уехали в какой-то дом отдыха под Лугой, она осталась у меня ночевать, матери сказав, что ночует у подружки. Но в 6 утра неожиданно вернулись родители, я, сгорая от стыда, что-то такое лепетал, что мы встретились утром, чтобы ехать куда-то вместе. И подавленные действительно поехали на первый сеанс в кинотеатр Великан, который любили.
Встречались же почти всегда на Невском, куда нам было ехать примерно одно время, ей одну остановку от Василеостровской, мне две — от Александра Невского. Невский был олицетворением отраженного западного света из-за множества иностранных туристов, всей непритязательной инфраструктуры развлечений, что было важно психологически и эстетически в рамках интуитивно осуществляемой стратегии дистанцирования от совка. Из развлечений мы чаще всего выбирали последовательность: пивной бар (Степана Разина, напротив Маяковской, или Жигули на Владимирском), потом косхалва в магазине Восточные сладости и какой-нибудь фильм в Титане, Художественном, Неве или Авроре. Уже потом появился кинематограф в ДК имени Кирова на Васильевском, открытый как раз в это время.
При этом успевали прочитывать огромное количество книг, я читал чуть ли не подряд тома из собраний сочинений от Толстого до Бальзака, гуманитарных знакомых практически не было, когда я начал на четвертом, кажется, курсе писать, то какое-то время похаживал к нашему учителю литературы Герману Николаевичу Ионину, а Танька была завсегдатаем своей районной библиотеки имени Блока на Большом проспекте ВО.
Мы были юны и ненасытны. Я лазил к ней под юбку при каждом удобном поводе, как только позволяли обстоятельства, в том числе в относительно безопасной темноте концертного или театрального зала, а в антракте она шла мыть липкую руку в туалет. Но оставаясь типичной влюбленной парочкой, мы успевали увидеть и все остальное, радуясь игре Особика в Федоре Иоанновиче в театре Комиссаржевской или Юрского в Ревизоре у Товстоногова. При этом помню, как попали на совсем коньюнктурные «Колеса» (если не путаю название) у того же Товстоногова, и как я кричал «Позор», перекрикивая аплодисменты и гул одобрения. Я это говорю не для того, чтобы похвастаться, какой я крутой, а чтобы было понятнее, с чем и с кем ей приходилось иметь дело. И я не помню, чтобы она меня когда-либо останавливала или просила быть осторожней, это касалось и политики, когда началась эпоха андеграунда, и вообще поведения в быту, где я был не очень удобный и очень предсказуемый человек, упорно идущий по прямой. Ни одного упрека.
И самое главное началось именно тогда, на первых курсах. Я говорил с ней и слышал себя, но уже как-то иначе, легко отреферированным, но и акустически внятным, отчетливым и как бы просвеченным, будто на флюорографии. Ведь я выговаривал и проговаривал все, что проходило эту процедуру перехода чужого слова в свое и в конструкцию чего-то нового. Я непрестанно создавал черновики того, что буду писать или о чем буду думать. Говорил в нее, как в звуковое зеркало, которое не только отражало и усиливало, но и проходило проверку не на подлинность, конечно, но на уместность, что ли.
Я здесь немного преувеличиваю, конечно, или обобщаю свой опыт за много лет, как бы суммирую, итожу. Я был, конечно, говорун, я мог говорить с любым, на том уровне, который мне в этот момент был доступен, но я с течением времени стал ощущать разницу, мне нравилось говорить, я был открыт к диалогу, я со всеми гооворил только о том, что мне было интересно. Но ничего подобного того, что у меня происходило с Танькой, не происходило с другими. Возможно, это было психологическое доверие. Легкость. Какой-то мягкий эпителий, ложе для мыслей. Возможно, это была подготовленная предыдущим акустика презумпции доброжелательства, но я стал ощущать легкую зависимость от ее способа реагирования как от очень тоже легкого, но наркотика. Это было особым даром, талантом слушать и инициировать развитие мысли, поиска нужного слова, я зависел от нее, не всегда это осознавая, а она, подчас не умея сформулировать какие-то более-менее абстрактные вещи, понимала меня порой лучше, чем я сам. Кому-то покажется, что этими парафразами я описываю то, что проще назвать словом «любовь», но этого слова не было в моем словаре, поэтому вместо него парафразы.
Вот пример. Мои занятия начинались на час раньше, чем в ее Политехе, и она часто встречала меня при пересадке на Гостином дворе и ехала провожать меня до Московской. Провожала к первой паре, мне было приятно, а она спустя годы по-своему сформулировала понимание моих запросов: ты – близнец, ты просто не можешь один. Не знаю, при чем здесь знаки Зодиака, я в это не верил, но то, что она видела меня, понимала мою психику, которая действительно плохо реагировала на одиночество, это имело место. Она потом отрицала правильность своего поведения, говорила, что была глупая влюбленная дурочка (я-то всегда знал, что это не так), перед отъездом в Америку сожгла (или не сожгла, скорее всего, а просто выбросила, предварительно порвав, она ничего личного не выкидывала, не порвав) свои дневники, которых стеснялась, но я их никогда не читал, а теперь жалею.
Вот так это было склеено в один бутерброд: интимная, сексуальная близость с отсутствием границ и ощущение взаимной акустики при общении, которое при всей огромной разнице натур, создавало поле притяжения. Но я за всю жизнь до наступления последних дней ни разу не сказал ей слово «люблю»: ты любишь меня, спрашивала она исправно и периодически – как кошка собаку, отвечал я всегда и никогда иначе. Вроде бы валяя дурака. Ведь мы в нашем поколении боялись пафоса, как дурного запаха, и избегали его со всей отчетливой избыточностью, и ничего уже не вернуть.
* * *
(фотография, которую я должен был бы поставить к первым главкам, где речь идет о школе, я получил только вчера от наших одноклассников: это 1968 год, летом, между 9 и 10 классом, скорее всего, в Карадаге, в Крыму)
В преддверии инаугурации Трампа все большее число видных российских либералов оборачиваются трампистами и беспощадными критиками демократов. Более того, они выбирают почти одинаковые выражения для своей позиции. Так, Ходорковский и Алексашенко в унисон говорили о необходимости «очистки Авгиевых конюшен», оставляемых демократами; Пастухов и Латынина, при всей разнице интеллектуального уровня, синхронно клянут левых либералов и приветствуют Трампа, который наведет порядок и исправит перекос в пресловутой политкорректности.
Безусловно, критика политики демократов возможна и даже необходима, но обращает на себя внимание, что ни один из видных российских либералов не критиковал демократов и их политику, пока они были у власти и сохраняли шанс на победу в президентской гонке. А вот как только Трамп победил и готовится через неделю занять Овальный кабинет в Белом доме, как желающих попинать мертвого льва растет с каждым часом. При этом опасность экстремистских, имперских и правопопулистских угроз и заявлений Трампа о Гренландии, Панамском канале, Канаде и Мексике нивелируется прекраснодушными утверждениями о необходимости различать слова и дела Трампа. Мол, Трамп просто пытается держать свой электорат в ощущении, что он остался прежним и непримиримым осушителем вашингтонского болота и вообще порочного наследия демократов. Но как только дойдет дело реальной политики, то после инаугурации мы увидим другого Трампа, вполне рационального и прагматичного риэлтора в президентском кресле.
На самом деле все совершенно не так, еще Бурдье призывал видеть в словах — не просто будущее, а именно что начало. Любая революция начинается с революции слов, и контрреволюции тоже; слова обеспечивают не только более правильное понимание будущих действий, они и есть самые главные действия.
Но российским либералам, правым по сути своих позиций, правым, начиная с горбачевско-ельцинской перестройки, что отчетливо показала трилогия «Предателей» Марии Певчих и ФБК, постоянно приходится лавировать, потому что до недавнего времени большинство европейских правительств были левоцентристскими, и хотя российские либералы существуют по заповеди: ласковое теля двух маток сосет, им приходилось камуфлировать свои позиции за туманными рассуждениями. А вот на фоне возвращения Трампа, как торжестве правого Интернационала, вместе с правыми в России, Израиле, Турции, Иране, ряде стран Восточной и Центральной Европы и угрозе выигрыша крайне правых во Франции и Германии, скрывать свои истинные позиции смысла, кажется, нет.
Но стоит еще раз обратить внимание, что путинский режим тоже крайне правый, и заявляя о своей оппозиции ему, видные российские либералы занимают позицию в пустоте. Быть правой оппозицией правому режиму — означает оппонировать по мелочам и психологическим нюансам. Типа, сейчас у власти в России плохие правые, а мы будем хорошими правыми, не будем воровать и продвигать своих, но верить этому также затруднительно, как верить в то, что Трамп за 24 часа добьется мира в Украине и заставит Путина согласиться на его условия.
Трамп по сути является такой политической пирамидой МММ: ему все равно что обещать, он будет одни обещания заменять другими по мере того, как срок предыдущих будет исчерпан. Гренландия и Панамский канал — это всего лишь попытка заменить невыполненное обещание о мире за 24 часа в Украине — другими, столь же невыполнимыми. Что не означает безопасность существования этой политической МММ вместо правительства в Америке. Крах трамповской пирамиды может стать крахом всей американской и европейской политики за последние столетия, которые с трудом вытравливали из неё право сильного как главный довод. Какие бы ошибки не делали демократы, в их основе — идея равенства и защиты слабых. Трамп же отвергает идею равенства и поддерживает сильных и богатых, как и российские либералы; восстановление же права сильного в политике вполне в состоянии обрушить этот мир прямо у нас на глазах. И, одновременно, отменить историю последних нескольких столетий. Не в первый раз, конечно, но, кажется, впервые на столь высоком уровне.
Танька была очень похожа на мать, но и на бабушку тоже. То есть черты лица Зои Павловны угадывались, подчас совпадали по своему абрису, тонкости, но при этом были более расплывчатыми возле носа, совсем чуть-чуть, как будто добавили легкое размытие фокуса. Но такое же спокойствие, сдержанность и неамбициозность. Написал и сразу понял, что есть нюансы. Да, отсутствие амбициозности, нежелание спорить об интеллектуальных проблемах, но и упрямство, конечно, в той женской области, которую она полагала своей. И бóльшая эмоциональность в болевых точках. Плюс (или минус) какое-то избыточное доверие и уважение к мужчинам.
Хотя у нее был и травматический опыт. Ее на пару летних месяцев отправляли к тетке, еще одной тете Мане, в деревню Удино, где вся семья когда-то жила. Танька выделяла эту тетю Маню за нетребовательность, самопожертвование, мягкость и одновременно деревенскую строгость, прямую спину. Тетя Маня была какой-то природной стати человек, например, все машины она делила на большие и маленькие. Большой был грузовик, а маленькой, например, Победа, на которой ездил дядя Витя, или такси, на котором с помпой приезжал порой ее брат Павлуша из Боровичей. Танька говорила, что у нее в ушах всегда звучал возглас тети Мани «Ой, желанные!», которым она встречала гостей.
При этом деревенские дети относились к Таньке, как к пришлой городской, с неприязнью. Она вспоминала, что ее постоянно дразнили: «Городская вошь, лезь под кровать говно лизать». А в период взросления, за пару лет до поступления в 30-ую школу, то есть ей было лет 13, ее попытался изнасиловать парень из их компании, выпивший и заваливший на лесной тропинке. Спасла только отчаянная фраза, неожиданно выскочившая: «Мы же с тобой друзья!». Парень остановился, прислушался и перевалился на бок.
Но, возможно, именно математическая школа добавила ей уважения к мужскому уму и характеру, возможно, это были и реликты патриархальности, но умные учителя, во основном мужчины, и сообразительные мальчики-одноклассники, дополнили ее уверенность, что здесь есть предмет для доверия. А вот относительно патриархальности все было сложнее: несмотря на любовь к тете Мане удинской, именно ее многолетний опыт проживания в Удино и наблюдения за деревенскими нравами сформировали убеждение, в какой-то степени преувеличанное, что деревенская жизнь и сами деревенские – это архаика, полюс консерватизма. И на протяжении всей жизни выделяла именно консервативное деревенское начало как источник реакционного в жизни. Но, повторю, спорить, рассуждать об интеллектуальных материях она предоставляла мужчинам.
Из нашего школьного общения я запомнил, прежде всего, многочасовые разговоры по телефону. О чем говорили, уже не вспомню, обо всем, в частности, она уже потом вспоминала, что уже в девятом классе я ей якобы сказал, что Ленин – злодей не меньше Сталина, чем удивил ее безмерно, откуда я сам брал эти мысли, тоже не помню, много читал, но только то, что можно было найти в библиотеках.
Естественно говорили о наших отношениях, то есть о моих отношениях с Таней и Наташей, потому что я был то с одной, то с другой. Но что значит был? Никакого секса в школе не было, если кто имел сексуальный опыт, то Валерка Филатов, это было видно сразу, но я даже не помню, чтобы у нас были свидания вне школы. Хотя были. Танька рассказывала мне, что они как-то ночевали вместе с Наташкой Хоменок, и та с ужасом спрашивала у нее, не может ли быть она беременна, у нее моча розового цвета? Быть беременной от меня было проблематично, потому что ни тогда, ни потом я не имел с ней никаких половых отношений, но очевидно, что-то было, типа, поцелуев и обниманий, прижиманий и поглаживаний. Но от этого пока дети не родятся. Были какие-то школьные и классные вечера, какие-то танцы, помню, что впервые Танька прошептала мне на ухо какие-то жалкие слова о любви, но что ей ответил юный и начинающий мачо, я не помню. Скорее всего, ничего или поцеловал в благодарность.
Перед выпускными экзаменами мы с ней поссорились, и на Алых парусах (их только-только ввели), во время катания на пароходике и гуляния по набережным, я целовался с Наташкой Хоменок, а Танька в отместку мне с Сашкой Бардиным. Не поехала Таня и на наш первый совместный выезд за город, на дачу к Ленке Хохуле, она сильно переживала наш разрыв, и страдая, осталась дома. Но и мой роман с Хоменок тоже оказался недолгим, сегодня невозможно уже вспомнить все эти перипетии подростковых отношений, но мы из-за чего-то поссорились, телефона же у нее не было, она тоже из гордости мне не звонила, и очень быстро ее место заняла Юшкова. Да, помню, как потом мне Танька рассказывала, что Наташка еще до нашего разрыва спрашивала ее, как ей быть. Мол, я предлагал ей вместе спрыгнуть с крыши, я этого, конечно, совершенно не помню, наверное, просто валял дурака, а девочки ко всему относятся намного более серьезно.
Таня вспоминала, что я после большого перерыва позвонил ей 25 сентября, она только что вернулась из поездки в колхоз, куда отправили всех первокурсников, только что с наслаждением помылась, начала чистить перышки, и тут звоню я и, как ни в чем не бывало, предлагаю повидаться. Мы встретились на Невском у метро напротив Дома книги, и пошли по каналу Грибоедова у сторону Невы. Так непритязательно началось то, что потом длилось десятилетия и прервалось вот, буквально десять дней назад.
Сначала я не думал записывать видеоролики по эпизодам моих воспоминаний о жене, даже тексты травматичны, что же их еще разыгрывать в устной и более эмоциональной форме. Но потом решил, что останавливаться поздно, и записал видео первых двух эпизодов, которые помещаю тут отдельно от текстов, но в дальнейшем постараюсь давать текст эпизода и видео по нему синхронно.
