Сегодня, неделю спустя, как я попытался устроить что-то вроде самопального мемориала на месте, где я без малого год назад развеял прах моей Таньки, я опять поехал на это место и нашел его разоренным. Кто-то выдрал цветы из вазы, вмерзшей в лед: саму вазу не тронули, кому она нужна, а цветы забрали. Те, что я разбросал по земле и заснеженному льду, остались и погибли сами, а букет из вазы вынули.
Мне трудно представить, чтобы кто-то просто решил позаимствовать и, типа, подарить чужой букет своей жене или подружке. Замерзшие и уже мертвые трупы цветов, кому они нужны. Я платил за каждый букет чуть более 10 баксов, такие вещи в Америке не воруют.
Возможно, их забрал служитель этой лесопарковой зоны, здесь очень строгие экологические правила, например, нельзя собирать грибы, что Танька очень любила, и порой собирала немало. У неё вообще была эта тяга к природе, она собирала грибы летом в детстве, которое часто проводила у тети Мани в деревне Удино.
У неё вообще было немало таких совершено природных и архаических проявлений, она могла разговаривать с форточкой или каким-то предметом, нагружая его антропологическими свойствами, вочеловечивая и говоря, будто предмет понимает ее упреки или замечания.
Мне на самом деле это нравилось. Но когда она ленилась, а у неё в полной противоположности со мной очень часто не хватало энергии, я над ней подшучивал, зная, что это ее страшно злит. Но я ведь беспощадный шутник. Говорил, например, что женился на простой деревенской девушке, которая работает без устали, и я, мол, на это рассчитывал.
Она злилась страшно: хотя она любила тетю Маню и Удино, но к деревенским относилась неприязненно, потому что ее в детстве жестоко третировали, постоянно улюлюкая: городская вошь, ползи под кровать говно лизать. И вместе с почти повальным деревенским пьянством сформировали у неё комплекс неприятия деревенской жизни и ее обитателей.
Но мне всю жизнь действительно нравились именно русские девушки, и евреев или евреек в моем окружении до знакомства с ленинградским андеграундом просто не было. Да и какие это были евреи, практически все крещенные и православные, как тот же Витя Кривулин или Лена Шварц. А христианство очень плодотворно вылечивает именно еврейское высокомерие, выметает из души националистические позывы, а к национализму я всегда относился настороженно.
Те несколько моих друзей, которые читали по моей просьбе те или иные тетради Танькиных дневников и видели, что между Танькой и моей мамой (а потом и поддерживающим ее папой) были напряженные отношения, спрашивали меня, а родители не возражали, когда вы решили жениться на русской? Не возражали, я даже представить себе не могу, чтобы мама или тем более папа сказали, что еврейская жена, возможно, была бы лучше. Даже когда увидели прискорбную Танькину тягу к алкоголю, ни разу. Все-таки какой-то, но уровень интеллигентности. Да и потом уже мои бабушки и дедушка со стороны отца до революции кончали гимназии и университеты, практически полностью обрусели и в синагогу ходили (или посылали кого-то) за мацой на Пасху. Более никаких проявлений еврейства не было, если не считать конформизм, который я — возможно, слишком категорично, интерпретировал как проявление именно еврейства, наблюдая его у знакомых и приятелей моих родителей и у них самих. Возможно, моя непримиримость и была такой реакцией на эту удивлявшую меня слабость.
И то, что моя мама постоянно как бы враждовала с моей Нюшей, на это были другие причины (я все время говорю: Танька, Танька, но я так ее звал при посторонних, а так — Нюша, Нюшка: как сокращение от Танюши и намек на фамилию Юшкова. Кстати, в обиходе звал ее и Юшковка тоже). Так вот главным противоречием была разница в темпераментах, мама была эмоциональной, экспрессивной, пользовалась словарем преувеличений, а Танька была — сдержанной, холодной, скупой на ласку; я не помню, чтобы она, проходя мимо, обняла меня или погладила по волосам (пока они были) или поцеловала. Она и стеснялась проявления чувств, и была приверженицей эмоционального и прочего минимализма.
И это, конечно, раздражало мою маму, которая требовала какого-то особенного уважения и почитания, чего в Таньке отсутствовало полностью, а лицемерить ей было неприятно. Но все равно она долгое время относилась к моим родителям теплее, чем они к ней, если не считать маминой выспренности в руладах преувеличенной любви, которую могла обрушить на любого, но ответной реакции от Таньки она не могла дождаться.
Но я во всех этих столкновениях или упреках всегда был на стороне Таньки, родители тоже находились в зоне моей ответственности, но моя Нюша была в приоритете, тем более я видел, что она куда честнее и прямее моей мамы, постоянно переходящей от повышенной клавиатуры эмоций любви к не менее эмоциональным упрекам.
Но что я замечаю сегодня? Без Таньки, без родителей, прежде всего, папы я оказался совершенно незащищенным. Я этому не придавал значения, но тот же папа практически всегда стоял на защите моих интересов, и только сейчас я понимаю, что многие в том числе родственники, с удовольствием решившие посчитаться со мной, обнаружив мою слабость, вынуждены были считаться с этим, потому что никакой обиды мне папа бы никому не спустил. Танька не могла ни с кем ссориться, она тщательно избегала любых конфликтов (поэтому и завела дневник, чтобы ему рассказывать о своих обидах и разочарованиях), но и она как бы была свидетелем нашей жизни, и с ней, как я теперь понимаю, приходилось считаться тоже.
В некотором смысле я совершенно потерялся. Я совсем не понимаю, как и зачем мне жить в том тотальном одиночестве, в котором я очутился. Дело даже не в том, что время, прошедший год не принесли никакого облегчения. Ибо это не только боль от ушедшей навсегда моей Нюшки, моей Юшковки, это еще абсолютная космическая пустота полной невесомости. Я пытаюсь как-то заполнить эту пустоту писанием, и не только о Таньке, но и как бы на злобу политического дня. Но это отвлекает, пока я пишу или снимаю ролики по тексту (опять же для того, чтобы занять себя чем-то и растратить душащее меня бремя пустоты). Но поставив точку, я мгновенно оказываюсь там, где я есть, в сплошном, как черная южная ночная темнота, одиночестве, которое таким энергичным натурам как у меня, дается, скажем так, с огромным трудом.
Вся моя активность вне дома — это три раза в неделю бассейн, магазины и поездки на место, где я развеял прах своей Таньки; вот и сегодня я с раннего утра поехал к нашей скамейке на берегу Чарльз Ривер; мы много сидели на ней вместе, разглядывали речку, противоположный берег, белые фигурки овцы и собачки, наверное, гипсовые (издалека не разглядишь) и просто дышали вместе. А теперь я дышу один, и каждый вздох как упрек, как напоминание, что моя жизнь кончилась и не имеет ни одного шанса возродиться.
Поэтому я пришел сегодня к этой скамейке, увидел разоренный мемориал моей Нюши, на торчавшие из вазы остатки обломанных стеблей, и побрел обратно. Собственно, в никуда.
Ситуация с одним из руководителей ФБК Леонидом Волковым, прежде всего, симптоматична. Она показывает, какой именно вариант демократии установился в Литве, и не только в ней. Это — этнонационалистический режим, демократия для своих, где, несмотря на многолетнее давление ЕС, есть титульная нация, а все остальные в разной степени, но подвергаются дискриминации. Это дискриминация, как и любой национальный уклон в стране, недавно освободившейся от имперской зависимости, одновременно, понятна и прискорбна. Потому что повторяет худшие черты той самой империи, из жестких объятия которой республике по случаю удалось вырваться.
И как все националистические режимы, такая страна естественным образом поддерживает националистические стремления других, в том числе Украины, ставшей жертвой путинской агрессии.
Что же такого натворил Волков, который, в отличие от сотен тысяч других политических эмигрантов, демонстрировал реальную и долговременную политическую оппозицию путинскому режиму на протяжении всего срока существования ФБК Навального. Он в частном письме в экспрессивных, но вполне корректных выражениях, выразил неодобрение деятельности руководителя шутовского (такие полки были у юного Петра Первого) РДК и осудил его националистические пристрастия. А также назвал бывшего главу администрации Зеленского — Ермака, руководителя пресс-службы Подоляка и Буданова, заменившего Ермака, сельскими пропагандистами и предрек им неприятности из-за коррупции, в которой, как это принято, обвиняет только того, кто не у власти или под кем кресло зашаталось.
Но именно Ермак и Подоляк, прежде всего, ответственны за ту ошибочную интерпретации войны Путина против Украины, которую они нарочито интерпретировали как войну русских против украинцев, стараясь перенести ответственность за агрессию и войну на всех русских, не как гражданскую нацию, а как этнос. И неоднократно тот же Подоляк (без сомнения, с согласия Ермака) говорил о генетической неполноценности русских. Говорил на таком как бы оппозиционном канале как «Дождь» и ни разу не получал в ответ опровержения, из-за системной трусости и хронического малодушия, из-за которого здесь и далее везде поддерживаются только сильные и доминирующие позиции, а Украину, типа, нельзя критиковать, даже когда не критиковать ее, казалось бы, невозможно.
И за эти мнения, выраженные в частном, не публичном письме (да хотя бы и в публичном, там нет ничего, чего нельзя было бы подтвердить убедительными доводами), Волкова хотят лишить вида на жительство в Литве и обвиняют в сотрудничестве или игре за Путина.
Я надеюсь, что Волков, которого буквально в прошлом году, лживый и мстительный Невзлин хотел выдать на расправу именно Путину, намереваясь осуществить похищение и тайный вывоз Волкова через границу: я надеюсь, что Волков получит право жить в другой, а не этнонационалистической стране. Он, в отличие от многих, — настоящий и действенный оппонент путинскому режиму, а не играет всегда на стороне сильного, как большинство статусных российских либералов-эмигрантов.
В давнем фильме «Тутси» с Дастином Хоффманом в главной роли герой попеременно существует то в мужском, то в женской обличии. И в образе женщины дружит с красоткой в виде Джессики Лэнг, к которой, как мужчина, неровно дышит. И во время откровенной беседы героиня Джессики Ланг говорит Хоффману в бабском, конечно, виде, как она устала от этого постоянного мужского лицемерия, и иногда просто хочется, чтобы подошел нормальный мужик и сказал прямо, что, типа, очень хочет меня выебать, и я бы, скорее всего, согласилась.
Чуть позже я объясню, почему вспомнил этот фильм.
Силовая авантюра Трампа в Венесуэле ожидаемо встретила противоречивую реакцию не только во всем мире, но и в самих США. По данным газеты The New-York Times, поддерживающие и жестко критикующие вторжение Трампа в Венесуэлу и захват Мадуро и его жены разделились примерно пополам. Во многом по партийным пристрастиям, хотя немало республиканцев так же критикуют Трампа за очевидное попрание международного права. При этом сочувствующих режиму Мадуро среди них почти нет, речь не о том, что диктаторский и недемократический режим Мадуро, действительно, тесно связанный с экспортом наркотиков, вызывает симпатию. Но недемократические приемы по отношению к недемократическим режимам остаются недемократическими и чреватыми в плане последствий.
Теперь с куда большим основанием диктаторы, типа, Путина и китайца Си смогут апеллировать к примеру Трампа и делать то же самое уже не обязательно по отношению к недемократической, но просто суверенной стране, к тому, кто рядом. У Си это, понятное дело, Тайвань, у Путина выбор куда более обширен, стран, имеющих общую границу с Россией немало, да и непосредственная граница носит условный характер, Венесуэла в частности сухопутной границы с США не имеет.
США не первый раз похищают президентов суверенных стран и вмешиваются в дела тех, кто им не нравится. Но если говорить о новейшей истории, то шкатулка Пандоры была открыта операцией сил НАТО в Югославии. Казалось бы, Милошевич действительно был не только диктатором, но жестоко и кроваво подавлял любые протесты в соседних республиках. То есть с точки зрения морали, операция по отстранению Милошевича от власти и предоставление республикам Югославии самим решать свое будущее обладала определённым нравственным преимуществом. Но то, что это было сделано без мандата ООН, а просто потому, что группе самых сильных в мире стран показалось возможным устанавливать справедливость силовыми методами, имело самые прискорбные последствия. Да, кровавый Милошевич был отстранен от власти, республики, типа, Хорватии и Черногории, получили возможность самим решать свою судьбу, хотя присоединение сербского анклава к Косово стал причиной неутихающего конфликта. Но главное, эта силовая акция легитимировала ее повторение другими. Как бы не твердили западные лидеры стран, участвовавших в этой операции, об уникальности момента и ситуации, для того же Путина это открыло окно возможностей. И можно не сомневаться, без силовой акции в Югославии, войны против Украины и предшествующего войне захвата Крыма не было бы.
Многие сегодня скептически воспринимают саму идею международного права, видя, как легко оно попирается теми, у кого есть на это силы, как это происходит в случае Трампа или Путина. И не случайно по информации американских СМИ, аятолла Хаменеи уже готовит для себя аэродром в Москве, а глава Дании то ли требует, а просит Трампа перестать говорить о своем желании получить Гренландию из-за соображений безопасности, потому что Дания – демократическая страна. Понятно, что многие аргументы Трампа – фикция. Его, обладающего полноценными замашками диктатора и активно уничтожающего демократию в собственной стране, мало интересуют недемократические способы правления Мадуро или режима аятолл в Иране, у него откровенно корыстные интересы: добраться до нефти и получить ее в свое распоряжение, плюс помочь Израилю расправиться с главным и самым сильным противником в регионе. А также получить политические очки на фоне выборов в ноябре.
Так, по информации The Washington Post, Трамп не поддержал кандидатуру лауреата Нобелевской премии мира и одного из лидеров оппозиции Венесуэлы Марию Корину Мачадо потому, что она не уступила ему эту самую Нобелевскую премию мира. То есть в политике Трампа отчетливо превалируют личные, корыстные и инфантильные мотивы, что делают его фигуру еще более фантасмагорической. И хотя можно предполагать, что в его ближайшем окружении есть люди более-менее трезвые, как тот же глава Госдепа Марко Рубио, но он в команде, пока не стал Трампу противоречить, ибо Трамп сегодня полагает, что он может делать вообще, что угодно. И делает.
И здесь опять стоит сказать о статусе того, что именуется международным правом. Это право – не какая-то естественная и присущая изначально человечеству категория. Международное право, грубо говоря, ничто иное, как временные соглашения, выработанные в результате исторического опыта и войн, которые сотрясали ту же Европу весь прошлый век. То есть это просто церемониал, если хотите, манеры или правила вежливости, пытающиеся стать заменой агрессивным инстинктам человека и его сообществ, в том числе стран или иных конгломераций. Я бы сказал, что это паутина внешней опалубки, построенной вокруг уже готового здания, это здание физически куда более укоренено в истории, оно основывается на агрессивности человека и праве сильного. А международное право пытается поставить эти агрессивные порывы в рамки церемониала, привить хорошие манеры той природе, которая разрушительна по своему естественному статусу.
Те, кто говорят о лицемерии международного права и его зависимости от сильных мира сего, конечно, правы, международное право вынуждено прогибаться под силовые акции, наподобие тех, что сегодня демонстрирует Трамп. Но все равно остается пространство, где страны и люди чувствуют себя не в полной, конечно, но в относительной безопасности. Это демпфер, переход в виде зебры на скоростной трасе, зона политического комфорта, очень нестабильная, несамостоятельная и лишь по капле набирающая авторитет. И такие авантюры как Трампа в Венесуэле наносит по той нежной и незащищенной опалубке вокруг политической и социальной жизни сокрушительные, но все равно, будем верить, не смертельные удары. Хотя эффект домино наиболее употребительная форма проявления политических рифм.
И теперь вернемся к фильму «Тутси». Герой Хоффмана делает то, что вроде как одобряет в разговоре с подружкой героиня Джессики Лэнг, в образе мужчины подходит к ней и предлагает перепихнуться, после чего ожидаемо получает пощечину возмущения. В принципе это и есть подобие международного права. Формально и мужчина, и женщина могут испытывать сексуальное влечение к любому относительно симпатичному объекту, это влечение – физиологическая и психологическая норма. Но когда герой Хоффмана предлагает героини то, что в своих тайных мыслях или мечтах она вроде как одобряет и ждет, она тут же ощущает опасное нарушение церемониала и бьет нахала по морде.
Потому что если женщина не будет защищена церемониалом, то она будет просто беззащитна, мужчина куда более сильное животное, и если его тоже не будут сдерживать правила приличия и права, то начнется тот кошмар, который происходил, когда какой-то город в Средние века сдавался на милость победителя и все женщины становились законной добычей.
Это и есть образец международного права. Если более слабые страны не будут защищены от посягательств стран сильных, наступит та самая война всех против всех, которая разрушит цивилизацию. Эта цивилизация и так держится всего на нескольких ниточках, она как бы скрывает свою наготу и незащищенность под тонким слоем материи в виде того самого международного права и вообще приличий. Да, такой мен крутой как Трамп полагает, что ему закон не писан, неслучайно и раньше он хватал незнакомых женщин за промежность, полагая, что это право сильного, отголосок права первой ночи, которой пользовались сильные миры сего для нарушения того же права, но в применении к своим бесправным подданным.
Мы вступили в полосу эффекта домино, так просто его теперь не остановить, и где найти такую Джессику Лэнг, которая дала бы сейчас по морде нарушителю основных и столь нежных конвенций, чтобы он пришел в чувство и вернулся в Сорренто?
Как бы ни был отвратителен диктатор и популист Мадуро, Трамп нанес большой удар по представлениям о демократии и устойчивости этого мира, и, кроме как множить банальности о праве сильного, империалистической политике, о лицемерии сильных мира сего (ведь Трамп обещал закрыть все военные базы США, прекратить экспорт демократий и вообще отстаивал идеи изоляционизма и государственного эгоизма) перспективы практически нет. Положительных последствий захвата Мадуро так мало, и они насколько несоизмеримы с причиненным вредом, что их надо формулировать петитом и со множеством унылых оговорок.
Самым зорким опять оказался Ноем Хомский, всегда критиковавший США именно за то, что совершил Трамп, а в применении к Украине (при осуждении агрессии Путина) отмечал лицемерие лидеров Запада и, прежде всего, Америки, утверждавших, что Украина может совершить развод с Россией, ибо это ее право, как суверенного государства. Хомский приводил пример с Мексикой, которая вдруг решила бы разорвать отношения с США, заключить военный союз с Россией или Китаем, после чего правительство Мексики, не успевая включив секундомер, быстро бы оказалось в том же самолете, что потом пригодился для Мадуро.
Еще одно не то, чтобы положительное, но знаковое последствие имперской политики Трампа, — короткое сообщение Путину. Вот как надо проводить СВО, если ты действительно большой, наглый и сильный, не четыре года тыкаться мордой в стол, демонстрируя собственную слабость, теряя толпу своих и чужих людей каждый день и обнуляя свое же будущее, а прилетели, погрузили, улетели, и прощай независимость суверенного государства, Устав ООН, международное право и все прочие атрибуты мирного, но всегда короткого, как крылья мушки-дрозофилы, времени.
Не то, чтобы Путину надо рыть еще один бункер, который ни от чего не спасает, а носит лишь психотерапевтический эффект ложной защищенности, Трамп не пошлет спецназ по адресу: Москва, Красная площадь, Кремль. Он послал куда более сильный и однозначный сигнал, кто главный в доме, где вместо права волосатый кулак. Как это повлияет на сговорчивость Путина на более чем щедрые (и вполне бесчестные) предложения Трампа по Украине, можно только гадать. Но Трамп пусть не обнулил Путина, но, как мальчик из сказки, показал: а король-то голый.
Суета – одно из лучших противоядий, она как кассир, разменивает крупные тяжелые переживания на мелочь. Тебе сгружают ее в ладонь, и ты вынужден ей заниматься, положить это в карман, не рассыпав, а если рассыпал, то нагнуться, собрать, чертыхаясь, и вернуть мелочь туда, где ей место. И эта последовательность движений влечет тебя на другой путь, совсем не тот, к которому ты готовился. Все последние дни я готовился к годовщине смерти моей Таньки, она, так любившая Новый год с его праздничной мишурой, умерла 1 января, но уже была без сознания, накаченная морфином. И, получается, ее последние слова «Все болеют, все поправляются» были сказаны вечером 31 декабря, когда ей было так плохо, что о новом годе она и не вспомнила. Но была нежной-железной Таней, которая ни словом, ни жестом не показала, что боится смерти, вообще чего-то боится. Ее выдержки может позавидовать и такой мачо, как я, вот только хватит ли у меня сил быть таким же спокойным, когда прийдет свой час, не знаю. Не уверен. И весь год, и особенно последние дни и недели я прожил с таким тяжелым чувством, что я совсем не понимаю, как и зачем мне жить дальше. Я не справляюсь с этим одиночеством, мне ему нечего противопоставить. То есть я весь год писал о Таньке, написал книгу, Сорокин отправил ее издателю, но издатель из той среды, которую я более всего критикую, поэтому он молчит. А мне неохота его спрашивать, я не умею просить, и ничего никогда не прошу. От самомнения, наверное. Но и после книги я продолжал писать по несколько раз в неделю о Таньке, что-то вспоминая, что-то анализируя. А на самом деле просто расчесывая рану, чтобы она не зажила, чтобы мне не стало легче. И это не мазохизм, просто у меня настолько ничего нет, что я хочу быть с ней, моей девочкой в непрерывном, пусть и болезненном контакте. Я даже хотел бы попросить ее, чтобы она взяла меня к себе, потому что без нее я все равно не могу, и прошедший год не принес никакого облегчения. Но как она может забрать меня к себе, если ее нет, как бы не было мне хуево, я ничего не могу поделать с моей уверенностью, что моей Таньки больше нет нигде и никогда не будет. Ее нет, как нет никакой загробной жизни, нет ничего, хотя я с ней каждый день говорю, но по очень простой причине – она во мне, она живет во мне и будет жить, пока жив я. Когда-то в конце 70-х одна дама из ленинградского андеграунда написала феминистический роман, я не помню ни название, ни имени автора, но смысл бы тот, что в этой антиутопии жили только женщины, а мужчин они содержали в своих матках. И когда в них наступала надобность, они их доставали на время, а после употребления засовывали обратно, чтобы не мешали. Не мельтешили. В некотором смысле это модель моей жизни. Танька живет во мне, и я ощущаю ее почти живой, очень близкой к тому состоянию, которое мы именуем жизнью. И я прекрасно понимаю, что вместе со мной умрет еще раз и она, потому что по пальцам руки можно пересчитать тех, кто о ней сейчас помнит. Но и они естественным образом не то, что сразу забудут, но она будет переезжать у них с этажа на этаж, все ниже и ниже, все реже появляясь в виде образа или воспоминания. Именно поэтому я написал книгу о Таньке, пишу каждый второй день, чтобы дать ей вторую жизнь, виртуальную, литературную, которую она заслужила. Хватило ли у меня ума и таланта описать ее так, чтобы она жила без меня и моих усилий, не знаю, если не вечно, то долго: я не могу быть умней, чем я есть, не могу быть искусней, не могу быть честней, это все не достоинства, а обыкновенные свойства, но обеспечат ли они моей Таньке долгое существование после меня, мне это узнать не суждено. Мне уже давно не нужна собственная жизнь, я вроде как могу делать то, что делал раньше; и если мои способности ослабли, то я не знаю, насколько. Но я точно знаю, что ослабли, исчезли мотивы все это длить и длить, не зная, зачем и почему. Страха нет совсем, да и его и всегда было только где-то на донышке: потому я один сегодня, что с таким норовом, как у меня, выдержать могут немногие. И даже Танька, мученица и страстотерпица, терпела меня с трудом, о чем ее дневники говорят или кричат с мучительной достоверностью. Я уже как-то говорил, что эмиграция похожа на тюрьму, потому что их мука одного покроя. Дело не в отсутствии свободы или не только в ней, а в отсутствии инструментов самоутверждения, без которых мы теряем себя, как будто пропадаем в банном тумане. Ни в камере, ни в одиночестве эмиграции не работают инструменты самоутверждения, проявления себя, а это подчас и даже чаще всего дороже самой жизни. И моя Танька, такая, какая была, невыдержанная в своем стремлении выпить, у нее трубы горели, наварное, непрерывно, но все равно она была тем зрительным залом, той акустикой, которая позволяла мне быть собой и не ощущать тюремного или эмигрантского одиночества совсем. Понятно, что это имеет отношение к какому-то актерству, зависимости от публики, от отклика, а я вроде как казался и кажусь себе довольно естественным, по крайней мере, предельно откровенным. И, значит, позе актера нет места. Или эта поза так вросла в меня, как памятник в своей постамент; Пригов, по крайней мере, постоянно использовал это слово «поза» с положительной коннотацией, как проявление художественной воли не только внутри делаемого, но и в самой жизни. И именно поэтому я так горюю, Танька оставила меня одного, беспомощного, без зрительного зала и читальни, без трибуны и просто чуткого уха, ловящего любые колебания и сомнения. Нет никого, понимаешь, милая, нет, никого, ни бабы не набежали, как ты саркастически предполагала, никто. И вот сегодня день твоей смерти, ни родственников, которые мучали тебя при жизни, вообще нет никого, я стоял сегодня на том месте, где развеял твой прах – и был один, как перст, как потерявшийся в толпе на стадионе ребенок, и я не знаю, сколько я еще смогу все это терпеть. И тут я хочу рассказать, откуда мне пришло мгновенное, но все равно облегчение и отвлечение. Потому что я давно решил, что в день твоей, моя милая, смерти, я понесу на тот берег, у которого я развеял твой прах (а на самом деле не развеял, развеять бы было хорошо, а как бы начал сыпать из пакета, выданного похоронным домом твой прах, и порывом ветра он вернулся мне в лицо, на ноги, высыпался желтым порошком на берег и мелководье). И я, думая о твоей годовщине, решил, что высыплю по тому пути, куда ушла ты, цветы, тобой любимые, и вроде как по замыслу все получалось. Но вот незадача, 1 января, речка наша, Чарльз ривер, подо льдом давно, на ней уже катаются на коньках, сам сегодня видел, а у самого берега почему-то тонкий ледок. И я, размышляя о том, что же предпринять, решил, что на мелководье поставлю вазу с цветами, а рядом разбросаю цветы, вроде как устье твоего ухода, твой последний маршрут. И по замыслу все было вроде как разумно. Вот только первого января не работают магазины, я это знал, поехал 31 декабря купил тебе цветов, мне все равно было, сколько покупать, мог бы скупить весь магазин, но надо ли? Купил четыре букета, для вазы с ржаво-оранжевой желчью, остальные красные розы. До утра поставил их на нашем обеденном столе, где стояли цветы и при тебе. А дальше и началась та суета, которая разменяла мои чувства на мелочь. Не завелась машина, кажется, первый раз, чтобы наша тойота отказала, да еще в такой день, когда всю ночь шел снег; и только он перестал, я взял два рюкзака с аппаратурой, ведро с цветами, чтобы – как мне представлялось в каком-то видении – сделать это не то, чтобы красиво, а значительно. Со смыслом и сюжетом. Ничего не получалось. Одна суета, ветер, холодно, руки стынут; пока устанавливал камеры, расставлял штативы, берег скользкий, несколько раз падал, поставил вазу в разбитый молотком и лопатой лед на мелководье. Ваза тут же опрокинулась, я полез ее поднимать, сам намочил себе перчатки и один ботинок. Но самое главное другое, во всей этой суете не было уже никакого смысла, я это видел и чувствовал, что все пропадает за мелочью суетливых движений, что вся эта беготня ничем не соответствует той боли, которую я хотел разменять. Пока с изумлением и усталостью не ощутил, что как бы заел, как бы растратил те чувства, с которыми я задумывал это действо. В нем не было ни смысла, ни красоты или достоинства, одна последовательность необязательных шагов, разменивающих все на медную сдачу. Я даже несколько раз упал, чтобы совсем потерять достоинство и внутреннее равновесие, ударился грудью о лед, так что сейчас и дышать больно, но зато явственно увидел и ощутил, как суета убивает все, в том числе боль. Я ехал сюда с водителем Юбера, которому я с ужасом – почти сразу осознанным – дал неправильный адрес в этой Charles River Reservation, который нашел на карте. А водитель ни слова не знал по-английски, как я не говорю на испанском, и я должен был с ним спорить, уговаривать его, объяснять, что он везет меня не туда из-за моей ошибки, и когда он со меной согласился, довезя сначала туда, куда мне не надо, я просто отдал ему весь кеш, который у меня был в бумажнике, и отблагодарил на сайте, как только можно. Но я все-таки о том, куда девается горе, если подходить к нему с черного хода, со стороны суеты и бессмысленных действий, оно растрачивается на эту пустоту, оно исходит в ничто, как радуга в небе, и что остается? Огромная, неподъемная усталость и опустошенность. Вот так, моя дорогая, я отметил годовщину твоей смерти, нашего вечного расставания, от которого нет и не будет мне покоя, потому что ты ушла, унеся с собой все те приемы проявления себя, столь необходимые мне и бесполезные без твоего участия. Но та усталость, которая сменила горечь и печаль, пройдет, сегодня, завтра, послезавтра, и я опять начну расчесывать свою рану и вызывать тебя, как духа при спиритическом сеансе, ибо без тебя я уже не могу. И не хочу, моя дорогая, забери меня к себе, я второго такого года не смогу пережить.
