Я продолжаю читать Танькин дневник, прочёл 5 блокнотов из 9 и начал 6-ой. Труднее всего давались первый, второй и четвертый. Я просто не понимал тот уровень истерического негатива, которым она начиняла каждый небольшой дневниковый отрывок. Мне это казалось какою-то ошибкой, ничего подобного по мрачной чернушной реакции не было в нашей жизни, пока в невероятно эмоциональном четвертом и самом болезненном для меня блокноте во мне не проснулся редактор.
Что я увидел: что она не пишет связный рассказ с определений логикой развития сюжета. У неё совершенно другая задача. В четвертом блокноте очень мало событий и много чувств. Она каждый раз хочет ужаснуть и использует для этого вполне понятные приемы, которые, однако, повторяются от фрагмента к фрагменту. То есть я не отключил, конечно, личное восприятие, мне все также страшно от той боли, которую она переживала и пыталась зафиксировать. Но я, как читатель и редактор, увидел этот текст одновременно со стороны. А как смотрит редактор: он пытается понять, как этот текст можно улучшить, как сделать его сильнее? Я начал смотреть на текст в этом ракурсе, и мне стало легче. Потому что я сразу увидел, как это текст можно улучшить и, одновременно, понять, как он сделан.
Танька пишет, желая себя или себя как читателя и потребителя собственного текста (а может, и другого читателя, например, меня) максимально ужаснуть. Или, что еще более вероятно, выбросить из себя переизбыток отчаянья, с которым ей невозможно дальше жить. Как балласт. И моментально сталкивается с проблемой: ужаснула раз, ужаснула другой, но на какой-то следующий раз нельзя не заметить, что ее приемы повторяются. Как повторяются и слова, которыми она пытается добиться суггестии.
Или, напротив, если день, который она описывает, вполне, на ее взгляд, кондиционный, то она сразу об этом и говорит. «Все ничего». Это «все ничего» может стоять подряд в пяти или шести фрагментах подряд и ее это не смущает, потому что она не мыслит длинной, композицией всего текста, она мыслит только мгновениями, которые ужасны. Тоска, жить не хочется, М. — сумасшедший, М. — псих, одержимый, химический, весь на лекарствах, жестокий, совершенный эгоист, по сравнению с его работой (которую Танька чаще всего дезавуирует, но не всегда, иногда и не очень) и правильно интерпретирует, как попытку справиться с собственным неврозом, все остальное и я, его жена, прежде всего, ничего не значит. В этот момент она в таком отчаянье, что может только сбрасывать пену своего ужасного разочарования, как змея шкурку, что и делает, а повторения ее не смущают, так как она живет только одним мгновением.
И тут я хочу обозначить одну развилку. Я не сомневаюсь, что все упреки мне, а дневник — это, прежде всего, выяснение отношений со мной, в меньшей степени — с нашим сыном, еще намного в меньшей степени — с моими родителями, особенно после того, как моя мама на дне рождении Тани, первом после ее первой же и серьезной операции, сказала, что никогда ее, Таню, не любила. Что было невероятно жестоко и глупо, и Танька этого никогда не простила.
Вообще я должен сказать, что Танька очень точна в рассказе о событиях, честна в них, ну а то, что она дает этим событиям свою и почти всегда катастрофическую интерпретацию, то это — ее дневник, и она писала его, не с кем не советуясь.
Одновременно, это все-таки текст. А любой текст доступен для анализа. И что я увидел, когда смог, наконец, посмотреть на него глазом редактора: что, как я уже говорил, она как будто забывает о том, что писала вчера. И поэтому сегодня может позволить себе текст, почти не отличающийся от предыдущего. Да, в первых трех дневниках было больше рассказов о событиях в нашей жизни, хотя рассказ, повествование не входит в ее задачу (она легко выпускает самое главное, мельком говорит о большой моей выставке в Гарварде или выходе важной для меня книги, или о своём диагнозе, катастрофическом, но она о нем не упоминает, только о последствиях). Ее задача ужаснуть своей реакцией, своим переживанием события, сказать, как плоха, как ужасна, невыносима ее жизнь. И как несправедлив и ужасен я.
Единственное, что она почти всегда опускает, это причину нашей ссоры или разлада, моей холодности или резкости, того, что ее страшно обижает, угнетает, заставляет сомневаться, что она это в состоянии перенести. И ее отчаянье — подлинное и реальное, пусть ей не всегда хватает словесных изобразительных приемов, но она совершенно и полностью искренна. Она только почти всегда и очень старательно обходит и никак не упоминает причину: а она всегда одна и та же — она где-то заранее достала выпивку и выбрав момент, когда это будет — по ее мнению — не очень заметно, выпила. А потом столкнулась с моей негодующей реакцией. Но она старательно воспроизводит эту реакцию: большой, для неё огромный сильный мужчина кричит и угрожает маленькой беззащитной женщине — что может быть ужасней? Более того, я действительно могу впадать в ярость, и это никакого отношения не имеет к жене, при определённых условиях я действительно (или — увы, хотя очень редко) становлюсь бешенным, и остановить меня могу только я сам.
Но я читаю о том, как ей было больно, как я ранил ее своим криком или своими язвительными словами, я переживал это снова и снова и пытался понять, мог ли я делать что-то иначе? Мог. Я мог реагировать мягче, я мог реагировать так, чтобы жалеть ее больше, щадить, потому что я жалел ее, и когда кричал или упрекал, но мог делать это мягче. Должен был.
Приведу пример. На протяжении ряда лет, начиная, кажется, с ее первой операции по поводу рака женских органов, к Таньке ходили разные помощницы, помогавшие по хозяйству. И она всегда была недовольна или не всегда довольна. Ей не нравилось, как убирали, как вытирали пыль и так далее. И она со мной советовалась: она говорила, мне кажется, пора все сказать на чистоту, что это не уборка, а халтура. На что я отвечал так: не говори резко, не обобщай, скажи, аккуратнее. Например, Катя, не могли бы вы сегодня больше внимания уделить пыли в моей спальне, что-то там много пыли накопилась? Никакого упрека, никакой ссоры, никакого скандала.
Очевидно, я мог попытаться бороться с ее пагубной привычкой именно таким способом. А не моим, брутальным, когда все высказывал в максимально резкой и прямой форме. Но у меня не получалось. Ведь это всегда был обман, всегда разрушение наших договоренностей. У меня тоже мир рушился. Но у неё не хватало сил этих договоренностей придерживаться, и она искренне страдала.
Да, так как Танька была неопытным писателем, она повторяется, она далеко не всегда находит нужные слова, но ее мука — подлинная, и ее обида, ее ужас, ее отчаянье — это именно то, что она реально переживала. И хотя я читаю уже 6-й блокнот ее дневников, мое сострадание и мое чувство вины, что именно я есть причина и инструмент ее боли, остаются со мною.
То, что я придумал, чтобы уменьшить боль, а именно включить редактора, боль, действительно уменьшает, но ее трагедия остается трагедией. И то, что я сказал, манера не говорить ей все от начала до конца — возможно, уберегла бы ее нервную систему и не превратило бы ее восприятие нашей жизни, по крайней мере, в дневниковой форме, в кошмар. Да, она раскручивает как бы истерику, рассказывая о пережитом, да, она беззастенчиво повторяется, но литературные ограничители ее способа описания не имеют никакого отношения к ее подлинным переживаниям, а они мучительны и красноречивы.
И еще я хочу сказать, что ее описания нашей жизни, — разоблачительные, нацеленные доказать, что эта жизнь была ужасна, использует разные способы доказательства. В частности, ей, как всем нам, хочется, чтобы тот, кого мы осуждаем, был не просто плох или ужасен, а плох и ужасен непрерывно. Во всем. То есть всегда был тираном и лишал ее свободы, всегда был психом, был несносным эгоистом, ни во что не ставящим ее интересы по сравнению со своими. И при этом упрямый дурак, не слушающий умных советов, и летящий в пропасть непрерывных провалов и финансовых катастроф.
Со вздохом я отмечаю, что это было не так или не совсем так. Она начинает дневник, когда я получаю место в Гарварде и получаю вполне сносные деньги, но это ни на что не влияет, она также вынуждена лепить из меня исчадье ада, неразумно тратящего деньги и ввергающего свою семью в опасность нищеты.
Увы, опять вздыхаю я, никакой нищеты не было. Я, действительно, особенно поначалу совершал много ошибок, терял деньги, но мы за почти двадцать лет эмиграции в Америке ни разу не столкнулись с серьезными финансовыми проблемами. Да, нам пришлось много платить за съемные квартиры, мы много и иногда с большим трудом переезжали. Более того, мы переезжали в Америке 8 или 9 раз, это всегда трудно и ужасно, и ей, моей маленькой девочке, приходилось таскать тяжелые вещи или помогать таскать их мне, в том числе накануне операции, если нашего сына не было рядом, и он не мог нам помочь. Но мы лишь совсем короткий период жили действительно в тесной студии, а так почти всегда имели две или три комнаты. И, в отличие от России, где я зарабатывал после перестройки не меньше и не менее стабильно, никогда не брали в долг. А то, в каких хоромах мы поселились как раз накануне того, как онкологическую операцию стали делать мне, а наша катастрофа, о которой мы и понятия не имели, замаячила где-то уже ощутимо впереди, зримо вильнув хвостом: о таких хоромах мы никогда не мечтали, когда ехали в эту дурацкую Америку. Мы вообще ехали не за деньгами или комфортом, а просто от усталости и разочарования в друзьях и российском обществе.
Но сколько бы я ни включал редактора, сколько бы ни анализировал отдельные тексты дневника моей единственной и дорогой для меня женщины, никто не освободит меня от чувства ужаса при лицезрении ее мучений, вызванных жизнью со мной. Ее слабости — это ее слабости, но ужас, ею испытанной, — это я, со своей невоздержанностью и непримиримостью, от которой все страдали, но она, моя девочка, больше всех. И я горюю и принимаю все упреки, среди них нет несправедливых.
Пока бОльшая и большАя часть мира следит за войной между Россией и Украиной, для некоторых совершенно неслышно и подспудно обострилась война полов: в ее рамках и возникло набирающее силу движение, которое упрощенно можно обозначить как женщины без мужчин, ибо последние уже не нужны (по крайней мере, такие, какие они сегодня). И прямо противоположное движение, утверждающее, что использованные женщины, женщины в возрасте или с детьми – не просто второй сорт и не нужны мужчинам, всегда имеющим возможность выбрать более молодых и свежих.
Понятно, что такие радикальные воззрения не обладают широкой рекламой, носители этих идей используют для продвижения свои социальные сети, но в них сторонников своей партии находят легко, о чем говорят числа просмотров. Женщины без мужчин – в какой-то степени развитие давно существовавшего ответвления феминистического движения, не только защищавшего женщин, но и утверждавшего скептическое отношение к брутальным мужчинам, мужчинам с комплексом мачо. Об этом в частности фильм «Умри моя любовь». В некотором смысле оттенок ультрафеминистского взгляда есть и здесь. Потому что женщины еще в прошлом веке добились почти полной экономической независимости, они в состоянии содержать и воспитывать детей без помощи мужчин. То есть роль мужчины, как кормильца семьи, добытчика давно оспорены новой реальностью, где в развитых обществах женщина может почти все сама.
Особенно, если мужчина не может проститься с образом беспрекословного главы семьи; но остается еще и, казалось бы, трудно заменимая сексуальная функция: мужчина сексуальный партнер и продолжатель рода. И первое, и второе (хотя второе, как говорится, с нюансами) может быть заменено, условно говоря, вибратором и экстракорпоральным оплодотворением. Остается самая малость – друг, партнер по жизни, попутчик – и вот именно тут женщины без мужчин дают общепринятым стереотипам главный бой. Мужчина нашего времени, по их мнению, плохой попутчик, ненадежный друг, по большей части обуза – он слабый, ненадежный, непостоянный, хотя при этом не может до конца отказаться от бывшего комплекса мачо, присутствующего в осколках, но все равно присутствующего. И для женщин без мужчин – это балласт, от которого вполне можно освободиться для более легкой и светлой жизни.
Понятно, в какой-то степени – это отражение ситуации – нет и не надо. Естественно, отстаивать возможность жизни без мужчины легче тем, у кого мужчины и нет, а если есть, то лучше бы не было. То есть это хорошая мина при плохой игре, и тоже самое относится к противоположному движению, высокомерно утверждающему, что женщина – не только не самостоятельна в своем выборе, а как зависела от мужчины, так и продолжает зависеть. И мужчина сегодня может выбирать, и ему не нужны женщины в возрасте, с детьми, проблемами и ненужным сексуальным опытом.
Характерно, что травлю разведенных женщин с детьми, для чего уже придумана аббревиатура РСП (разведенка с прицепом) отстаивают не только представители какого-нибудь мужского государства, но и сами женщины, решившие встать здесь на сторону мужчин и с выгодой для числа просмотров высмеивающие женщин, полагающих, что вполне могут рассчитывать на внимание мужчин своего возраста, а то, что это не всегда получается – просто невезение.
Есть и подвид этого движения – это изменение социальных особенностей женщин в возрасте, теряющих зависимость от сексуального партнера естественным путем и куда меньше нуждающихся здесь в мужчине, что, на фоне все того же экономической независимости, приводит к росту числа разводов среди пожилых пар.
Характерно, что это тот случай (я не о проблемах женщин в возрасте, а вообще женщин без мужчин и РСП), когда статистики не только нет, но и она вряд ли что-либо в состоянии изменить или опровергнуть. Несомненно, мы имеем дело с кризисом мужественности, которая сильно пострадала от идей толерантности, явочным порядком отменившей право на брутальность, загнав ее в подпольное общества. А вот уровень самостоятельности и независимости женщин только вырос и продолжает расти. Кризис мужественности – давний процесс, во многом начавшийся после поражения так и не случившейся революции конца 60-х, которая при этом проявилась во вполне успешной сексуальной революции, сумевшей вывести секс из потемок на свет. И как следствие — узаконила в цивилизованной части мира однополые отношения, привела к моде на бисексуальность; есть даже исследования, касающихся моды на высокие и тонкие голоса мужчин-певцов в революции в рок-музыке, как знак перемен в мужской репрезентации.
В любом случае мы имеем дело с несколькими радикальными цивилизационными вызовами, фиксирующим популярные тренды – изменения социальных аспектов половых ролей и изменения как аспектов легитимной мужественности, так и способов манифестации женственности.
Понятно, что в отличие от войны между Россией и Украиной, война полов не имеет конца, она естественное сопровождение самого существования разных полов и изменения их традиционных проявлений в меняющемся мире. Сомнительна окончательная победа как движения женщин без мужчин, так и третирования женщин в возрасте с опытом обременения. На магистральное движение это может оказывать лишь опосредованное влияние, как мода или временный тренд.
Хотя именно в этой области – проблемы изменения отношения к положению женщин (важного для культуры позапрошлого века, что проявилось в популярности жанра психологического романа, например, в Мадам Бовари и Анна Каренина) возможны разнообразные сюрпризы, в том числе из-за нового противостояния правых и левых во всем мире. Правый уклон, сегодня доминирующий во многих частях света, без сомнения затронет и проблему сексуального противостояния, так как отстаивает именно традиционные отношения. В том числе до периода эмансипации женщин, которую традиционалисты консерваторы ставят под сомнение.
Я прочитал первые два блокнота дневника моей Тани, и я, кажется, не читал ничего более мрачного и страшного. Есть, конечно, мрачные готические романы, фильмы ужасов, которые мы не смотрели, но они рассказывают о чужой и выдуманной жизни. А Танька пишет о нашей жизни, своей и моей, и пишет так, будто кто-то вылил на нас сверху несколько ведер дегтя, а вдобавок — мелкого вонючего мусора из контейнера.
И при этом я очень хорошо помню то время, которое она описывает. Я только что получил позицию в Гарварде, мы переехали из Нью-Йорка в Сомервилл, соседний с Кембриджем городок, где квартиры были немного дешевле. Алешка зачем-то снял нам квартиру в доме на холме, якобы, чтобы мы больше гуляли, если ехать на машине, то все равно, если гулять, то вспотеешь поднимаясь. Я еще мог, Танька от подъема вверх отказывалась наотрез. Сам Алеша снимал комнату в Кембридже и давно приучил себя к дальним прогулкам.
Вот экспозиция. Мы полтора года прожили в Нью-Йорке, жили вообще-то, как туристы, то есть я что-то писал, как всегда, мы пошли на отделение Бруклинского университета для улучшения языка, нам очень многое нравилось в Нью-Йорке, но от эмигрантских тягот это не освобождало.
И все-таки в Нью-Йорке Таньке было легче, чем мне. По крайней мере, мне так казалось, это я, переплыв океан, потерял все, что имел, работу, статус, привычный образ жизни. Таньке по идее должно было быть легче, и я думаю, что ей было действительно немного легче, чем мне, но, может быть, потому что она не писала дневник?
Она начинает писать в свой первый блокнот, спустя пару месяцев после переезда в Сомервилл, и то, как она описывает нашу жизнь, вызывает содрогание. Да, мы, как эмигранты, делаем много ошибок, особенно я, потому что у меня гиперактивность, у меня всегда была проблема с избытком энергии и, чтобы ее растратить, я постоянно что-то делаю, пишу, читаю, фотографирую бездомных, покупаю разные вещи, компьютеры, разные прибамбасы и подчас попадаю впросак.
Так я, даже не представлявший, какое в Америке количество мошенников и какие изощренные способы надувательства они используют, заплатил за ноутбук, как теперь помню, Sony, и послал за него деньги с помощью службы Western Union, то есть на деревню дедушке.
Танька все это описывает, будто листает страницы ада, но ведь на эту ситуацию можно было посмотреть и с юмором, а она описывает нашу жизнь так, будто вот-вот раздастся стук в дверь, нас арестуют чекисты или фашисты и потащат на цугундер или расстрел.
Танька не пишет, она воет, стонет, кричит, прощается с жизнью, удручена тем, что стареет, что выпадают волосы, непрерывно говорит, что не может больше это терпеть, и ее жизнь — это самое страшное, что можно себе представить.
И при этом я узнаю все подробности нашей жизни, она ничего не придумывает, она описывает какие-то вещи довольно точно, но с интонацией совершенного, абсолютного отчаяния, в цвете которого я превращаюсь в какого-то молчаливого, бездушного и безучастного монстра, цедящего сквозь зубы два-три слова, а на самом деле два-три упрека, чтобы опять вернуться в своей кокон, в свой панцирь безостановочных и выглядящих под пером моей Таньки совершенно бессмысленных занятий, шопинга и жратвы.
Описанная ею жизнь в каком-то смысле точна, она ничего не выдумывает, она просто дает всему, мне, Алеше, себе, нашим знакомым и родственникам оценку как непрестанному ужасу и беде, ужасной и непоправимой неправильности. И самое страшное в этом то, что она действительно так это видела и ощущала.
Конечно, она избегает говорить о том, из-за чего мы чаще всего с ней ссорились — о своей тяге к выпивке. Об этом она не упоминает, как если бы описывать людей во время урагана, но о самом урагане, ветре и прочем — не упоминать. Только о последствиях, разрушениях и потерях. О поле боя после битвы.
Но если бы меня спросили, как часто вы ссорились с женой по поводу ее тяги к алкоголю, я бы сказал — не знаю, раз в месяц, ну, пару раз в месяц. Но Танька пишет в дневник, начиная с осени 2007 года почти каждый день. И совершенно с одной интонацией полного и окончательного крушения и разочарования в жизни.
Я помню это время, но ничего похожего на тот беспросветный мрак, ею описываемый, никогда не было. Я воспринимал все совершенно иначе: я писал большую академическую работу о Пригове и Кривулине, вёл колонку в питерской газете «Дело», каждый день ходил на работу в Дэвис центр; да, трудности, оплошности, порой или часто беспомощность от незнания чужой жизни, но для меня все это было в пределах нормы, а для нее — кромешный ужас.
Но если бы меня спросили, почему ваша Танька находилась под сплошным колпаком ужасной депрессии, почему она описала вашу жизнь как непереносимое мучение, я бы ответил: потому что она была слишком хорошей женой. Более того, она была из породы таких женщин, которые не умеют и никогда не устраивают скандалов. Которые никогда не кричат, не повышают голос, не идут на конфликт, не ссорятся, которые умеют все на свете терпеть и все носить в себе.
И вот это, может быть, самая главная ее беда — она все носила в себе, не устраивала мне скандалов, сцен ревности, не кричала на нашего сына, не била посуду, не ссорилась с подругами, не делала другим замечаний. Она испытывала раздражение и обиды, но не высказывала их или высказывала в такой форме, что это и обидой не назовешь. Но она была настолько требовательна к себе, настолько неуверенна в себе, настолько стеснительна, что не выработала язык коммуникаций с окружающим ее миром. Этот мир не был к ней особенно жесток, он особо ее не выделял, он наградил ее тем мужем, который ей достался, тем сыном и теми родственниками, которые у неё были или появились. Но она не с кем не могла позволить себе откровенности, она общалась с людьми по какой-то усеченной, укороченной программе, больше состоящей из намеков, шуток, обозначений проблем, а не отражения их. И оказалась совершенно незащищенной перед этой, в общем и целом, обыкновенной жизнью.
Да, главной причиной, центральным, возможно, пороком стала ее тяга к алкоголю, но и это объяснимо ее невысказанностью, невозможностью никому открыться, допустить прямое откровенное высказывание, жалобу, крик. Снять напряжение. Она все носила в себе, а потом, дойдя до ручки: начала писать в дневник, описывая изнанку своей жизни. Изнанку, потому что вне дневника это вела обыкновенную жизнь с шутками, готовкой еды, умными разговорами мужа и сына, стандартным набором эмигрантских проблем, которые есть у всех или практически у всех, но оборачиваются таким сплошным мраком и отчаянием, только если чувствам и мыслям нет выхода, все заперто, закрыто, воздух спертый и отравленный и, кроме как жаловаться и умирать, ничего не остается. Или смотреть фильмы, которые мы действительно смотрели каждый вечер, но она придает этим фильмам какое-то эсхатологическое значение: хороший фильм — день удался, плохой — все коту под хвост.
Танька находилась в депрессии, ужасной и мучительной депрессии, но не могла ни с кем об этом поговорить, потому что по касательной обязательно бы всплыла ее тяга к выпивке, а эта тема была для неё — табу. У неё была тяга не к выпивке, а к свободе, и тот, кто лишал ее права выпить, лишал ее воздуха.
Я пытаюсь сказать о своих ощущениях при чтении ее дневника, и это очень непросто описать. Моя девочка, моя единственная жена была глубоко и искренне несчастна, но не могла ни с кем, в том числе со мной, об этом поговорить. Я, конечно, замечал, что с ней что-то не так, и она постоянно упоминает разговоры о психиатре, а потом и разговоры с психиатром; но она ото всех все скрывала, она не была и не могла позволить себе быть откровенной. Только в своем дневнике, да и то словами передавая вой ужаса и отчаяния от своего состояния и нашей жизни.
Я читаю эти ужасные и однообразные страницы и пытаюсь понять, чтобы я мог изменить, если бы вернулся по волшебному мосту обратно в нашу жизнь и знал бы об ужасе, который она будет переживать, а ей никто и ничем не помог? Одного я точно не мог бы исправить. Возвращай меня хоть сто раз в одно и тоже место в прошлом, я не смог бы смириться с ее тягой к алкоголю. А это и было (или стало?) оселком ее проблем, отравленной косточкой внутри плода, без которой и самого плода бы не было. Если бы она была откровенной со мной, я мог бы попытаться, но для этого она сама должна была это осознать и попытаться решить. Но она говорит об ужасе, в который превратилась ее жизнь, но защищает свою слабость с огромной, переполняющей ее силой. Она была несчастна, но мне было трудно помочь ей в ситуации, когда она соглашалась обнажиться только перед своим дневником. Да и там она говорит только о последствиях, но избегает говорить о причинах.
Меня никто так не ругал, как ругает и проклинает меня моя Танька на страницах своих блокнотов, и то, что она пишет — это фактическая правда, которую видела и чувствовала она, оставаясь при этом невидимой и не понимаемой другими.
Как она мучалась, моя бедная. Вот я сейчас остался один, оглушительно один, один как в космосе или потерявшийся ребенок в толпе, потому что я прожил жизнь с любящей, тихой и преданной женой. Упрямой немного, но лишенной темной энергии, вообще страдающей от недостатка сил, всегда как бы немного больной, но при этом бесконечно терпеливой.
И как бы ни было ужасно то, что рассказывает она о нашей жизни, у неё была и другая жизнь, жизнь самой преданной из всех встреченных мне на свете женщин, самой незаметной и незаменимой. А то, что она была так несчастна, когда писала в свой дневник, — это все равно моя вина, я взял ее в жены, я обещал сделать ее счастливой и допустил, чтобы она так страдала, даже не догадывался об этом. И если она стала пить, то опять же из-за меня, моего давления, присутствия, бешенного напора, моего эгоизма. Писатель — это не директор мебельного магазина, ибо мы так шутили по молодости, мол, лучше бы ты выбрала директора мебельного магазина — может быть, тихо говорила она и смотрела мне в глаза.
Она так мне верила. Слишком хорошая, слишком спокойная, слишком стеснительная и молчаливая, слишком слабая и слишком терпеливая. Бедная моя, бедная. И что мне теперь делать с этим дневником — я не знаю. Прости меня, дорогая.
Но нет никого, некому прощать, не у кого просить прощения. Поздно.
Несколько близких мне диссидентов из числа сидельцев советской поры, в частности, Веня Иофе и Сеня Рогинский, рассказывали, что в лагере правые разных национальностей очень быстро находили между собой понимание, чего нельзя сказать про условных либералов, у которых вроде бы тоже был общий фундамент, но в условиях лагеря он не способствовал большему взаимопониманию, оно все равно регулировалось личными качествами больше, чем убеждениями.
Опубликованный план Трампа по достижению мира между Украиной и Россией в этом смысле лишь подтверждает правило. Как отмечали многие, Трампу, крайне правому американскому политику, импонирует Путин, еще более правый и обладающий внутри своего общества еще большим объемом власти, чему Трамп только завидует.
С самого начала было понятно, что кнут Трамп сможет предъявлять лишь Украине (отказ от военной помощи и разведданных), а для Путина у него только пряник (отмена санкций и возвращение в «восьмерку», на использование для восстановления Украины замороженных 100 миллиардов Путин еще должен согласиться).
А идея наказания за агрессию вообще чужда Трампу, чтящему право сильного перед слабым.
Если же представить, что этот или любой другой на этой основе план будет принят, то у него будет четыре разнонаправленных комплексов последствий. То есть их, конечно, больше, но имеет смысл сфокусироваться на географическом векторе. Для Украины, Европы, России и Америки.
В ближайшей перспективе для Украины план Трампа синонимичен унижению. Агрессор приравнен к жертве. Более того, жертва наказывается сильнее, чем агрессор. Символическое ощущение украинской гордости получает мощную пробоину на правому борту. Но в перспективе этот план, напротив, может быть чреват, казалось бы, не столь очевидными, но плюсами. Национализм, расцветший во время войны, и политики, делающие на основе национализма карьеру, вынуждены будут уйти или существенно потесниться на политической сцене. А напротив, европейский гуманистический тренд получит усиление, Украине придется становиться более открытой европейским правилам страной, а для общества открытость и проверяемость всегда лучше.
Характерно, что первым пунктом, который попытались отвергнуть украинские представители на заседании Совбеза ООН был международный аудит помощи, полученной Украиной во время войны. Этого больше всего боятся находящиеся у власти украинские политики: о фантастической коррупции в Украине (правда, коррупция всегда возрастает во время войны) было известно и до дела Миндича. А то, что украинские власти потребовали распространить полную амнистию не только на военные преступления, но и вообще любые действия во время войны, говорят о ситуации точнее многого.
Для Европы, у которой, за исключением нескольких стран с правыми правительствами, другие, нежели у Трампа, представления о справедливости, план Трампа — это серьезное поражения всей той гуманитарной символической оболочки вокруг либеральной европейской политики, которая без наказания России за агрессию и в условиях фактического перехода США из статуса ведущего члена НАТО к медиатору между НАТО и Россией, оказывается резко ослабленной.
По сути дела, Трамп явочным порядком уравнивает ответственность за войну между Россией и либеральным правительством Байдена и либеральным большинством Европейского союза. Трамп отчасти это проговаривает, по крайней мере, с Байденом уже неоднократно, но де-факто следует, что Байден и ЕС ответственны за то, что внушили Украине, что она может не считаться с интересами России и демонстративно выйти из-под ее влияния, но с неразрешенными территориальными спорами. Да, на территориальных претензиях по отношению к Крыму и не только ему на протяжении десятилетий говорили по большей части правые великодержавные российские политики, типа, Лужкова. Путину, как выразителю официоза, было не принципиально, чей Крым, если сама Украина остается под российским колпаком. Но фактический развод виде вступления в ЕС и НАТО естественным образом реанимировал территориальные претензии и те, кто подталкивал Украину к этой политике, по крайней мере, по мнению Трампа, несут за начало войны ответственность, соизмеримую с ответственностью России.
В любом случае либеральная составляющая европейской политики от реализации плана Трампа оказывается существенно урезанной, а сама Европа униженной и куда более слабой, чем перед войной, или похожим вариантом установления мира.
Не менее противоречивы и последствия плана Трампа для России. Формально путинские претензии оказываются почти полностью удовлетворенными. О репарациях на восстановление Украины Путин будет несомненно спорить, но ощущение, что он одерживает в результате победу, безусловно укрепит его режим и вдохновит ту часть общества, которая поддерживала войну против Украины.
Но в долгосрочной перспективе это окажется большим поражением для российского общества. Так происходило уже многократно в российской истории: победы в войнах вели к укреплению реакционных тенденций и сил в российском обществе, а поражения в войнах практически всегда становились триггером реформ и либеральных изменений, как это случилось в XIX веке после проигрыша в Крымской войне, в 1905 после неудач в войне с Японией, да и на перестройку существенно повлияла невозможность добиться победы в Афганистане.
Победа в войне для милитаризованного и во многом великодержавного российского общества — это легитимация режима и вождя: он был прав, раз добился победы. И, напротив, лидер или режим, потерпевший поражение, полностью теряет венец харизматичности и не имеет шанса на продолжения своей политики без ее радикального пересмотра.
Это не означает, что путинский режим получает индульгенцию от будущего, ему не уйти от неминуемого наказания, но, возможно, в такой далекой перспективе, что символические представления о справедливости будут болезненно отредактированы реальностью по плану Трампа.
Весьма характерно, что в план мира Трамп закладывает собственные выгоды, вроде 50 процентов прибыли от ряда процессов восстановления Украины, что, на самом деле, подчеркивает не только колониальный характер войны, начатой Россией против одной из своих колоний, но и реанимацию вообще колониального взгляда на политику в принципе. Трамп именно себя мыслит победителем в этой войне, он накладывает колониальный контур на противостояние между Россией и Украиной, и обе страны, несмотря на доминирующие в них тенденции, оказываются фактически вассалами неоколониализма Трампа, у которого есть все шансы продать своим сторонникам внутри американского общества этот мир, как глобальную победу Америки.
Заинтересованный темой новых компьютерных технологий (в некотором смысле этот азарт похож своими элементами на игроманию), я, как и многие (или некоторые), смотрю многочисленные разборы новых компьютеров Apple, каждый год обновляющих свой чип, который становится все больше мощным и производительным, а также линейку своих компьютеров на этом чипе.
И это все выглядит как такое соревнование, бой с тенью, компьютер на новом чипе оказывается быстрее и энергоэффективнее предыдущего, а того, что выпустили три-четыре года назад, лучше в несколько раз.
Но если вы не мечтаете о новом суперкомпьютере, а имеете его, то у вас резонно возникает вопрос, действительно ли все так, как рассказывает Apple на своих презентациях и как потом нам растолковывают умные техноблогеры, разбирающие по косточкам каждое новое усовершенствование. Увы, это совсем не так.
Я уже рассказывал, как несколько месяцев назад купил новый MacBook pro на самом мощном чипе м4 мах и с удивлением обнаружил, что для моих задач видеомонтажа с проявкой лутов и других элементов цветокоррекции, мой iMac 2017 года на презираемом теперь процессоре Intel (правда, с 64 гб памяти) практически ничем не хуже MacBook pro на м4 мах.
Вообще, когда мы говорим практически не хуже, то имеем ввиду, что, конечно, хуже, но ненамного и не всегда. И действительно, если говорить о рендеринге, переводе видеофайла из внутреннего формата моей Adobe Premier Pro в общедоступный формат для YouTube, то очень символический выигрыш от 30 секунд до минуты есть. Но работа на Timeline программы, то есть непосредственно видеомонтаж происходит совершенно одинаково без малейшей задержки. И получается, что не только Apple вводит всех нас в заблуждение, заставляя покупать все новые и новые устройства, но вольно или невольно помогают ей умные старательные техноблогеры, рассказывая во сколько раз тот или иной чип быстрее предыдущего. Потому что абстрактно чип и компьютер на нем может быть быстрее, но для ваших задач это чаще всего совершенно ненужно и избыточно.
Но Apple не только рекламирует свои каждый год улучшающиеся устройства, она еще отключает более старые, на том же процессоре Intel устройства от поддержки, а вслед за ней и другие производители перестают выпускать обновления для этих вполне себе замечательных компьютеров, постепенно превращая их в тыкву.
Я здесь не спорю о порочности консьюмерского общества, у меня совершенно другая задача, рассказать и показать, насколько субъективна и в результате неверна реклама от Apple и замечательные технообзоры от продвинутых и много знающих блогеров, которые вводят вас в заблуждение и заставляют мучиться от неполноценности (если у вас нет денег на все эти новые компы) или же покупать их в варианте современного соблазна.
У меня, правда, был и остается еще один аргумент — иногда я работаю вне дома и моего стационарного iMac, а тот MacBook pro 2015 гола, доставшийся мне в наследство от моей Таньки, не тянет видеомонтаж, в программе Adobe Premier Pro — точно. Я, правда, решил поставить на него куда менее требовательный к железу Final Cut Pro, и действительно смог смонтировать и вывести на нем видео без особых проблем. Да, возможно, потому что я за долгие годы привык к Adobe Premier Pro, работа на Final Cut была чуть более сложной, но конечный результат практически не отличался.
И за пару дней до окончания моей продленной гарантии на MacBook pro M4 мах я поехал в ближайший BestBuy и сдал свой компьютер, ничего на этом не потеряв. Казалось бы, я могу похвастаться своей рациональностью и тем, как вывернулся из объятий некорректной рекламы и обхитрил общество консьюмеристов. Увы, все не так просто. Уже выезжая из дома, я обнаружил предложение совсем удивительное — тот же MacBook pro M4 мах, но почти в максимальной комплектации с максимумом ядер как вычислительных, так и графических, и по цене такой же, по какой я решил сдать свой компьютер в базовой комплектации. Он предлагался почти на 1200 баксов дешевле, потому что Apple уже выпустил компьютеры на чипе м5, а он опять быстрее уходит в космос, чем все предыдущие.
Короче, я сдал один MacBook и купил другой, еще более мощный и еще более ненужный, чем раньше. Единственное, но слабое оправдание — мой предыдущий Mac был 14 дюймовый, а новый — 16 дюймовый, имеет на один вентилятор больше и медленнее перегревался. Но где мне на нем работать, записаться в экспедицию на Северный полюс или затеряться в джунглях Амазонки и каждый день выпускать по ролику о своем выживании?
Единственное, что грело и греет мою душу, это то, что, купив новый MacBook я, ничего не приплачивая, опять получил два месяца возможности вернуть его в магазин. Вообще-то BestBuy даёт теперь только две недели на возврат, но если вы покупаете что-то в промежутке между 31 октября и Рождеством, то можете вернуть свою покупку до 15 января.
То есть у меня опять те же два месяца, чтобы справиться с искушением и вернуть обратно ненужное железо. Потому что мои покупки (как у многих или некоторых) носят, конечно, психотерапевтический характер. Оставшись один и переживая вроде как самый сложный период моей жизни, я этими покупками как бы залатываю брешь, пробитую уходом моей Таньки. У меня есть слабости, они были и раньше, но Танька не давала мне разгуляться. Мы вообще имели разные стратегии, я никогда не считал деньги, она всегда старалась все откладывать на черный день. Поэтому и новые фотокамеры я покупал не чаще, чем в три-четыре года, потому что она ворчала, даже если я покупал что-то в дом.
Например, я меня есть вполне локальная страсть к ножам и инструментам их заточки. Я купил несколько наборов приличных японских кухонных ножей, смотрю не только компьютерные обзоры, но и обзоры ножей, к которым у меня вполне подростковая слабость. Я уже очень много знаю о сталях, чем м390 отличается от Elmax, но я не турист, не охотник, мне не нужен нож на кармане, мне не нужно не от кого защищаться, я уже давно никого не боюсь. Но все равно смотрю обзоры специалистов по ножам, хотя купил пока только 3 ножа: Таньки нет, но я стараюсь держать себя в ее руках.
Соблазна купить новую камеру у меня нет, потому что я перестал фотографировать, и не знаю, вернусь ли к фотографии или нет. Еще я очень люблю гитары, пару лет назад начал брать уроки онлайн у одного действительно замечательного гитариста, которые — несмотря на его старания — убедили меня, что я вряд ли смогу существенно улучшить свою технику игры, и значит покупать все новые и новые гитары, как я делал, бессмысленно. Той, что у меня есть, за глаза довольно для тех нескольких пьес, что я разучил за свою эмигрантскую жизнь.
Но если не можешь бегать, то избавиться от иллюзии движения все равно не так просто, как кажется. Поэтому я, продав один MacBook, совершенно избыточный для моих задач, купил еще более мощный и тем более избыточный. Но время образумиться еще есть. Хотя политика Apple отрезания от жизни вполне еще замечательных устройств — такой своеобразный шантаж, действенный, однако, заставляет иногда немного забегать впереди паровоза, потому что самая правильная стратегия — не покупать ничего в рост, а только тогда, когда упрешься в стенку.
Но чем тогда обмануть свой мозг, которому нужен допинг, чтобы он не считал, что жизнь кончилась и менять можно только декорации. Нет ответа.
