Поводом к этой статье стало интервью Александра Аузана, которое привлекло меня словами краткого описания, стандартного для роликов на ютюбе, где мой глаз зацепился за «маленькое русское экономическое чудо». Я ничего не слышал о том, где Аузан — уехал в эмиграцию или остался в России, но уже первые слова интервью, записанного на полях Петербургского экономического форума, развеяли неизвестность, — остался.

Но тем более мне показалось интересным послушать, как известный либерал и рыночник Аузан позиционируется во время войны, и не пожалел. Не могу сказать, что я внимательно слежу за Аузаном, кое-что давно читал, а последний раз слушал его в рамках программы Полный Альбац, где он вместе с Георгием Сатаровым и Зоей Световой что-то обсуждал, я не помню – что. Запомнил только презрительную реакцию на слова Световой — это журналистика, что было сказано настолько свысока, с вершин как бы науки, для которой журналистика — низкий жанр, что я до сих пор помню осадок неловкости момента, посочувствовал Световой и пережил острый приступ неприязни к этому снобизму. Хотя кому принадлежала ремарка — Аузану, Сатарову или еще четвертому собеседнику (кажется, он был), не помню.

Но Аузан, у которого в Википедии почти дословно воспроизведена формула Жириновского (мама — русская, папа — юрист), сказано, что он по матери — латыш, для меня интересен, прежде всего, его принадлежностью к либеральной постсоветской тусовке. То есть, к той среде, которая в лице наиболее видных представителей почти полностью уехала в эмиграцию после начала войны, а Аузан остался. Характерно, что он, отвечая на вопросы, по большей части оказался верен своим предыдущим убеждениям — либерала и рыночника. Да, насколько возможно быть рыночником и либералом во время войны, репрессий и диктатуры, но он продолжает возглавлять экономический факультет МГУ, и было интересно следить за тем, как он старательно вписывал свои старые убеждения в новую реальность.

А это, действительно, непросто. Понятно, что маленькое русское экономическое чудо — это то, что удалось спасти российскую экономику в эпоху западных санкций. Более того, спасла именно не мобилизационная экономика, а рыночная, которая организовала параллельный импорт и вместе с правильными решениями финансовых властей смогла уберечь экономику от краха. Заранее скажу, что ни слова война или словосочетания военная операция — произнесено не было. Но он проговорил, что сегодня рыночные методы экономики сочетаются со строгой политической властью (пересказываю своими словами, то есть так по смыслу, буквы могли быть другими). Но на все вопросы он давал вполне рыночные и отчасти либеральные ответы, насколько это вообще возможно летом 2023 года в России.

Несколько раз я восхищался его изобретательностью и ловкостью, скажем,  журналистка спрашивает — после слов о русском экономическом чуде — вот советник Путина Белоусов утверждает, что сегодня бизнес играет роль гражданского общества в России, на что Аузан отвечает словами Оскара Уайльда — каждому лучше быть собой хотя бы потому, что все остальные роли заняты. И это не только и не столько защита гражданского общества, но и отчасти политики путинской России, которая остаётся собой, не желая быть трафаретной частью Запада. И при этом утверждает, что и в сегодняшних непростых условиях гражданское общество в России продолжает существовать и выполнять важную роль, например (что же он придумает, подумал я): в добровольческом движении и волонтерском.

Я, конечно, малость прибалдел, оказывается можно и так, можно добровольцев, за большие бабки едущих убивать на агрессивной войне, интерпретировать как проявление гражданского общества. Да и еще приравнивать их к волонтёрам, помогающим по определению бесплатно, но если начал вписывать либерализм в диктатуру, то останавливаться на полпути глупо.

Была еще одна тема в связи с вопросом журналистки о том, что если Россия — особая цивилизация, то какая у этой цивилизации экономика, но тут Аузан попробовал мягко продемонстрировать твердость, и, вспомнил даже книгу Хантингтона, отнеся ее выход на 25 лет назад, что верно лишь отчасти, одноименная статья о столкновении цивилизаций вышла аккурат к октябрьскому путчу 1993, и борьба Ельцина с просоветским Верховным Советом легко легла в русло ее темы. Но мы все ошибаемся с датами и цитатами в интервью, так что речь не о правильной датировке, а о попытке быть либералом при диктатуре.

И здесь, собственно говоря, стоит сказать о том, о чем я подумал, слушая Аузана. Казалось бы, это интервью демонстрировало то, что и так было понятно, что его многочисленные и более молодые коллеги, выбравшие, в отличие от Аузана, эмиграцию, сегодня могут говорить и писать куда как свободнее. Но сделали ли они более правильный выбор, что кажется вроде как очевидным, ведь они свободнее в высказываниях и им не нужно видеть в добровольцах, продающих свою жизнь за большие и кровавые деньги, гражданское общество?

И тут вот какая деталь представляется важной. Если внимательно проанализировать, кому в России споспешествует удача и карьера, то это те, кто – скажем предварительно — терпит до конца, почти всегда опережая тех, кто более нетерпелив.

Здесь я использую термин нетерпение в духе романа Юрия Трифонова, который нетерпеливыми именовал революционеров. И в его коннотации получается, что Аузан терпеливее тех своих более молодых коллег, которые сейчас вроде как свободнее в своей политической эмиграции, но кто кого обойдет на последнем повороте, то есть когда путинский режим развалится, далеко не очевидно.

Дело в том, что общественная карьера в России может быть уподоблена ситуации в переполненном советском автобусе или троллейбусе, когда тот, кому удалось сесть, сидит на своём месте до самого конца, то есть до того, как двери на его остановке откроются, и только после этого вскакивает, начинает пробираться к выходу и выскакивает в самый последний момент.

Это и есть формула успеха в российском обществе. Те, кто проявляет нетерпение и начинает демонстрировать принципиальность, пока дверь еще не открыта для всех, почти всегда проигрывают, а выигрывают те, кто сидит до самого последнего момента и вскакивает только тогда, когда не вскочить означает пропустить свою остановку.

Это подтверждалось множество раз, в том числе во время горбачевско-ельцинской перестройки. Понятно, что были нетерпеливые, — диссиденты, нонконформисты, просто принципиальные люди, которым все было понятно уже в шестидесятые, и они выбирали оппозицию советскому строю ровно в тот момент, когда это понимали. Но российское общество такую принципиальность (нетерпеливость) не ценит, и когда началась перестройка, то первые места заняли те, кто встал в последнюю очередь, типа, вышел из КПСС после августовского путча: и они как были на своих местах в номенклатурных креслах глав издательств, музеев или главредов газет и журналов, так и оставались в привилегированном положении. Потому что вскакивали с места, когда двери открывались и нужно было только пробраться сквозь тела к выходу и успеть зафиксировать выигрышную позицию. Поэтому общество выбирало не Сахарова (или тем более не тех, кто был еще раньше), продемонстрировавшего принципиальность за эпоху до перестройки, а Ельцина, вставшего с места в последний момент, а до этого сидел, пока не позвала труба.

И хотя вся эта система приоритетов не проговаривается, она существует на уровне взаимоподдержки тех, кто сидит до последнего и поэтому выигрывает в итоге. Если говорить об Аузане и вообще постсоветских либералах, то и они сидели как бы на двух стульях, стараясь и либеральность продемонстрировать, и свою позицию при ельцинско-путинском режиме не упустить. Но для большинства показалось правильным терпеть это положение до начала войны, им почудилось, что война открыла дверь, и надо пробираться на воздух, дабы не пропустить свою остановку. Но тот же Аузан — куда более терпелив. И он не сомневается, что еще успеет двадцать два раза встать, когда путинский режим покатится в тартары, и тогда он заявит о своей латентной оппозиционности и, возможно, еще раз обойдет на последнем повороте тех, кто терпел до начала войны, ошибочно посчитав, что уже пора.

Но посмотрите как тщательно те, для кого остановка — это начало войны, берегут чистоту рядов и не пускают к себе никого. Как им не дают покоя соратники Навального, вышедшие из автобуса намного раньше их, дабы смикшировать их и свою позицию, но и ФБК тоже не дураки. И делают ставку на другой выбор и не хотят смешиваться с теми, кто для них конъюнктурщик, да еще со стажем, хотя сегодня их убеждения как бы совпадают.

Понятно, что выбор осуществляет то самое гражданское общество, которое сегодня посылает добровольцев на украинский фронт, а его мнение спрашивают раз в сто лет после революции. А в перерыве просто работают шарниры и механизмы стереотипов, как вид культурного выбора и памяти. И тут вполне может оказаться прав Навальный, как один из самых нетерпеливых; но это если произойдёт революция, а если нет, то первым опять будет Аузан, сидящий на попе ровно, мыслящий изобретательно, политизации избегающий старательно, так как знает, что его остановка еще нескоро, можно подремать, не привлекая к себе излишнего внимания: главное не пропустить объявления в хриплый и грязный репродуктор времени.

Андрей Кириллов: Насколько в глазах американских партий освобождение Украиной Крыма связано с понятием «победа Украины»? Зеленский на этом постоянно настаивает (об обязательном освобождении Крыма), но может быть, из Америки это выглядит как заведомое завышение требований — чтобы потом было куда отступить и добиваться уже реального результата? Мол, он сбросит эту карту, когда будет готов договариваться по-настоящему?

Михаил Берг: Понятно, что о Крыме обыкновенные американцы и рядовые партийцы ничего не слышали и, естественно, о нем не упоминают. Если говорить о наиболее видных представителях демократической и республиканской партий, погруженных международные дела, то и они вспоминают о Крыме более, чем редко. Даже если речь идет об очных переговорах с Зеленским, когда он приезжал в Америку или когда те или иные СМИ пересказывают диалоги с украинским правительством тех или иных эмиссаров США. Звучат общие одобрительные оценки стремления Украины освободить свои земли и дать отпор путинской агрессии, но Крым как цель практически не упоминается.

Более того, если проанализировать то, что говорится высокопоставленными представителями партийного американского истеблишмента, то все чаше звучит формула завоевания Украиной наиболее выигрышной переговорной позиции. То есть такого продвижения на фронте, которое позволит говорить с Россией с позиций, уже завоеванных. И хотя никакие сроки практически не называются, но можно предположить, что эти сроки есть и это конец лета-начала осени, то есть год до президентских выборов в 2024. То есть это то время, до которого американцы ждут успехов украинского контрнаступления и освобождения ими той территории, которую украинской армии удастся освободить. Конечно, более чем скромные успехи этого контрнаступления разочаровывают, но как будет так и будет, сколько сможет освободить украинская армия оккупированных земель, это и будет переговорной позицией.

АК: Недавно появилась информация от ведущих изданий что в конце июня Киев тайно посетил директор ЦРУ Уильям Бернс, где они с Зеленским обсуждали дальнейшее развитие событий на фронтах. Кроме прочего, так фигурировал и Крым — мол, когда украинские войска подойдут к перешейку, то можно будет начинать переговоры с Путиным. Зеленский уже успел прокомментировать это, визит Бернса не отрицал, но в очередной раз настоял на необходимости освобождения всей территории Украины для начала разговоров в Путиным. Как это подается — и как можно оценить эти тайные вояжи из Америки?

МБ: Здесь, как мне кажется, есть очень тонкая грань, позволяющая по-разному толковать эти слова о выходе к перешейку, как той границе, после которой надо начинать переговоры о мире. Безусловно, американский истеблишмент поддержал бы выход украинских войск на границу 24 февраля 2022, когда началась путинская агрессия. А вот если предположить маловероятное, что украинское контрнаступление продолжится на территориях, занятые российским режимом до 24 февраля, то здесь Украина, возможно, столкнется с серьёзным опасениями американской стороны, которая вряд ли захочет поддерживать Украину с той же энергией, с какой она поддерживает ее сегодня.

Идея глобального поражения России публично не обсуждается, но можно не сомневаться, что у США вызывает опасение ситуация, при которой Путин будет загнан в угол и у него не останется никаких конвенциональных сил для продолжения войны.

Даже ситуация с мятежом Пригожина показала, что Америка опасается крушения путинского режима, предполагая, что после Путина может прийти еще более безумный политик вроде Пригожина, для которого нажать на ядерною кнопку еще легче, чем Путину. Я думаю, эти идеи озвучиваются перед Зеленским тем же Уильмом Бернсом и другими высокопоставленными чиновниками Байдена.

Но Зеленский для внутриукраинской повестки предпочитает повторять о согласии Америки с полным освобождением оккупированных Россией земель, об освобождении Крыма, но тут надо понимать разницу политических языков Зеленского и представителей американского истеблишмента.

Разным является представления о вежливости. Вежливая публичная речь в Америке более возвышенная, на украинский или русский взгляд – более выспренная, более округлая и менее точная. Поэтому у неподготовленных слушателей возникает ощущение лицемерия, лести и преувеличенной вежливости, но на самом деле это просто такие формулы вежливого публичного обращения, которая не позволяет резать, так сказать, правду-матку и говорить все на языке внутреннего, неформального и непубличного общения.

Именно это, думаю, позволяет Зеленскому истолковывать слова американских чиновников так, как это ближе к тому патриотическому дискурсу, в рамках которого он говорит на свою внутреннею аудиторию, для своих украинских граждан. Не сомневаюсь, что очень часто американские и европейские чиновники ежатся от жестких формулировок Зеленского, подчас им это не очень приятно, но они, конечно, не будут его публично поправлять или одергивать, или даже поправлять его подчиненных того же Ермака или Залужного, которые вслед за Зеленским тоже стали говорить в требовательном безапелляционном тоне, что, наверное, льстит внутриукраинской аудитории, но на суть дела это пока не влияет.

Если я правильно понимаю то, что говорят высокопоставленные чиновники Госдепартамента или партийного истеблишмента (в пересказе их речей ведущими американскими и европейскими СМИ), загонять Путина в угол и ставить его в унизительную позицию не входит в планы американской дипломатии.

АК: Насколько для американских политиков — и американских граждан — важны угрозы экологических катастроф, которыми всех пугают из Крмеля? Речь идет и о ЗАЭС, и о заводе «Крымский титан» — он второй в списке потенциальных источников колоссальных экологических загрязнений. А какова была реакция на подрыв Каховской ГЭС? Речь идет может быть о природоохранных организациях Америки, которые и многочисленны, и влиятельны? Политики и экологи Америки — что они думают об угрозах экологических катастроф в Украине?

МБ: В самом общем виде угроза экологических катастроф, конечно, фиксируется, но я бы сказал в общем тренде давления на Путина и его политику. Вообще война, которая формально остается вполне успешной для России, сумевшей несмотря на отступление от Киева и успехи предыдущего наступления Украины под Харьковом и Херсоном, осуществить программу минимум – пробить для себя сухопутный коридор в Крым и существенно увеличить территории, занятые карликовыми донецкой и луганской республиками, — эта война существенно подорвала престиж российской военной машины и столь же существенно уменьшила страх перед тем или иным непредсказуемым поведением Путина. Особенно после того, как руководство Китая ясно дало понять, что отрицательно относится к возможности ядерной войны как продолжения украинской кампании.

То же самое касается и возможности аварий на Запорожской АЭС или прорыва дамбы Каховской ГЭС: фиксируется грязный стиль ведения войны со стороны России, которая вполне могла использовать подрыв Каховской ГЭС с целью затруднения украинского контрнаступления. И в том числе поэтому американский и европейский истеблишмент не хотел бы загонять Путина  в угол и ставить его в безвыходное положение. Поэтому будет приветствоваться те конкретные завоевания, которых сможет достигнуть украинская армия во время текущего контрнаступления. И какими бы скромными не оказались результаты, это будет опознаваться как победа Украины, потому что это все равно победа, если сравнивать размеры и уровень вооружения двух стран на момент начала войны.

Что касается голосов экологов, то они, конечно, высказывают опасения, но очень часто недостаточные, с точки зрения властей Украины, так как эти голоса стремятся к деполитизации своего мнения, в то время как руководство Украины, напротив, хотело бы все политизировать и использовать экологические проблемы, возникшие из-за войны как дополнительное давление на агрессора.

АК: А говорят ли что-нибудь о недавнем интервью WP командующего ВСУ Залужного? Оно весьма категорично, по-военному прямолинейно. Он дал понять, что пока в его распоряжении не будет самолетов особых успехов от него ждать нечего. Но насколько столь энергичные заявления могут повлиять на чиновников США — от которых, собственно, и зависит, чем и из чего будут стрелять украинские солдаты?

МБ: Смысл сказанного Залужным понятен. Он пытается демпфировать разочарование от более чем скромных успехов украинского наступления, и делает акцент на недостаточных поставках вооружения, в частности, самолетов F-16. Он прав, когда говорит, что современная американская военная доктрина предполагает сначала добиться преимущества в воздухе, подавить практически полностью вражеские ПВО и только после этого вводить наземные войска.

Но Украина ведет совершенно другую войну. Это война оборонительная, этот ответ на агрессию со стороны куда бОльшего вероломного соседа, нарушившего подписанные им международные соглашения типа Будапештского меморандума, гарантами которого выступили как раз те страны, которые сегодня в наибольшей степени помогают Украине защищаться от российской агрессии.

Это важный мотив, которые лежит на одной чаше весов и стимулирует поставки все более и более тяжелого и дальнобойного вооружения для Украины, но на другой – опасения, что загнанный в угол Путин может представлять собой неконвенциональную угрозу. Поэтому та же Германия не хочет поставлять Украине ракеты, способные достигнуть территории России, а та же Америка не спешит с поставками самолетов. Хотя, по мнению ряда военных аналитиков, поставки тех же F-16 вряд ли способны помочь Украине подавить российское ПВО. Скорее могли бы помочь самолёты типа Стелс, невидимые для ПВО и этим опасные, но, насколько я понимаю, разговор о поставке самолетов системы Стелс даже не идет.

Относительно того, как требовательный и подчас не очень вежливый тон украинского истеблишмента воспринимается в Америке я уже сказал: для того языка публичного общения, который принят в Америке и Европе, это то, что заставляет ежится. Но Украина ведет оборонительную войну, которая началась в том числе по вине Запада, создавшего у Украины ощущение большей защищенности, чем оказалось на самом деле, и поэтому требовательный тон списывается на огрехи войны. Но он, конечно, не обладает большей убедительностью по сравнению с речами в рамках дипломатического протокола, Америка прекрасно знает те границы, которая она сегодня не готова переступать.

Думаю, это границы 24 февраля 2022 года, война за этими границами вряд ли рассматривается американским истеблишментом как вероятная и безопасная. Можно, конечно, отметить, что границы допустимого уже несколько раз сдвигались в сторону расширения, но если судить по скромным результатам украинского контрнаступления эти границы и так взяты с огромным запасам. Дойти до них Украине было бы огромным успехом, который и интерпретировался как большая украинская победа над путинским режимом.

Слушать интервью

Обычно я выставляю свои фотографии homeless в начале месяца, но этот июнь начался с глубокого нырка в ковид, и это несмотря на четыре прививки, две обычных и два бустера. И хотя трудных дней была только пара, но последствия ощутимы до сих пор, и мы стали выезжать только в конце месяца, тем более, что июнь в этом году прохладный, что хорошо, и удивительно облачный, что плохо. Кстати, в бассейне не были за месяц ни разу, хотя обычно ходим пару раз в неделю: силы еще не вернулись.

Однако в этой серии я хочу разделить снятое за месяц географически: с 1 по 11 – это DowntownBoston, с 12 по 15 —  Harvard Square в Кембридже (и Harvard University просвечивает своими стенами из красно-коричневого кирпича на заднем фоне), с 16 по 27 — Central Square Cambridge, где размещается центр помощи бездомным, и где их обычно много. И надо сказать, хотя это все как бы близко, рукой подать, разница отчетливая.

Пару месяцев назад я показывал, как снимаю homeless, но это был Downtown Boston, здесь тоже есть несколько центров помощи, и бездомные, в основном, миролюбивые, тем более со многими я знаком, и меня встречают как приятеля. Да и туристов больше. А вот вокруг Central SquareCambridge, которая считается вполне себе злачным местом, где много наркодилеров, бездомные подчас более агрессивные и в состоянии абстиненции.

Моя жена, если и идет со мной какое-то время, то наблюдает за всем с опаской издалека и немного паникует, если слышит мои подчас бурные диалоги с теми, кто либо кричит мне FBI (по-русски ФБР, а по-советски КГБ), типа, знаем-знаем для чего ты снимаешь! Либо пытается развести меня на какие-то деньги, изображая из себя звезду Голливуда; причем я давно заметил, что чем человек более изношен жизнью, чем в нем меньше остается социальности и вообще амбиций, тем он спокойней. А вот те, кого жизнь только начинает обтачивать фрезой социального дна, и чувство протеста еще не растворилось в мареве окружающей жизни, тем больше горячих споров, хотя их лица еще слишком обычные, что мне не особо интересно. То есть я хочу сказать, что по большей части все происходит совершенно мирно и быстро, но иногда приходится разговаривать и объяснять, для чего я фотографирую, а иногда и смотреть сурово.

Не помню, рассказывал ли я об одном инциденте в Гарлеме в Нью-Йорке, примерно год-два назад, на моей любимой 125 Street, где я снимал какого-то бездомного и случайно снял наркодилера, молодого черного парня, и он полез ко мне разбираться. То есть я ему объяснил глядя в глаза, что его не снимал и удалять фото не буду, повернулся к нему спиной, и тут он меня толкнул в шею. Так, пальцем ткнул. Мы все ребята простые, я живу в Америке без малого двадцать лет, но вся моя русская жизнь со мной, и все мои инстинкты никуда не делись. В тот момент — обычно в таких случаях пишут: у меня потемнело в глазах, но у меня ничего не потемнело, только ярость моментально вернула меня в мое детство на Малой Охте, где я получал первые уроки достоинства при столкновении с местной шпаной, — и тут было все то же самое. Я повернулся и пошел на него, несмотря на то, что у меня в руках была хрупкая камера на несколько тысяч баксов, а он довольно-таки смешно встал сначала в позицию дзенкуцу, типа каратист, очень неловкую, показывающую, что он начинающий, а когда я продолжал идти на него, просто повернулся и якобы со смехом побежал через дорогу, что-то крича своим товарищам.

От себя не уедешь: я вежливый и воспитанный чел, и все это работает, но ровно до того момента, когда соблюдаются правила хорошего тона, в противном случае я опять там, откуда когда-то уехал.

И вот только что пришло сообщение, что Верховный суд отменил право на положительную дискриминацию для Гарварда. Положительная дискриминация в общем и целом похожа на то, что было в совке при поступлении в престижные вузы, когда детям рабочих и крестьян предоставляли преимущество, и мне это не нравилось. А здесь дают преимущество детям из небогатых семей черных и латинос, и мне это вполне по душе, социальный капитал использовать не очень честно, и по долгам платить — святое дело. В Гарварде в минусе были китайцы, которых при более высоких балах отправляли мимо кассы, а в рамках неофициальных ремарок сообщали: если принимать по балам, то учиться будут только белые и азиаты.  

То есть я хочу сказать, что, когда вы опускаетесь на социальное дно, нужно быть готовым не только к тому, что вас будут встречать по-разному, но и к тому, что в вас проснется то, о чем вы и думать забыли. А оно здесь как праздник, который всегда с тобой.

С изумлением прослушал вчера беседу Ходорковского с Пастуховым, нервом, болевой точкой которой оказалась поддержка Ходорковским мятежного Пригожина, многим показавшаяся неуместной как поддержка жабы в ее борьбе с гадюкой. Но Ходорковский при всех его финансовых и предпринимательских талантах человек, надо сказать, простой, и ему меня трудно изумить. А вот Пастухов, который из товарищеских чувств взял на себе неблагодарную задачу объяснения правильности позиции Ходорковского, озадачил меня куда больше. 

Дабы было понятно, почему можно выступать на стороне Пригожина, если он борется против Путина, Пастухову пришлось воспользоваться теологическими терминами в виде абсолютного зла. То есть он объяснил все с прямодушием и незамысловатостью, что если для вас Путин — абсолютное зло, то можно встать на сторону практически любого относительного зла, так как относительное зло точно лучше абсолютного.

Я уже и не припомню, когда меня что-либо изумляло до такой степени. Ведь для использования термина «абсолютное зло» надо обладать инструментом различения относительного зла, его градаций и определения абсолютного зла, которым, как известно, является Дьявол, но исключительно в теологическом пространстве. Возможно, Пастухов накануне читал книгу Еноха, вообще проникался библейской метафизикой, но при всем желании любого политолога быть понятым своей аудиторией, мне кажется, я ещё ни разу за последние годы не слышал, чтобы о политике говорили в библейских терминах, что иначе как отчаяние трудно идентифицировать. 

Потому что таким образом политология откатывается в лучшим случае к романтической эпохе, в худшем — к средневековой с ее терминологией истинного-ложного, добра и зла. Что различает не человек, а единственно возможный арбитр в виде Церкви, имевшей или имеющей волшебный фонарик для отчетливого отделения и размежевания полюсов  добра и зла при помощи своего авторитета.

Я не думаю, что нужно здесь доказывать архаичность представлений об абсолютах, куда полезнее, наверное, будет задаться вопросом, как такой вполне рациональный человек с юридическим бэкграундом и Уголовным кодексом в душе дошел до использования теологических жупелов в политологии? И ответ, в общем и целом, прост: от любви. Ему так было обидно за Ходорковского, которого многие критиковали за слишком горячую поддержку Пригожина, что он решил вставить эту коллизию в такую отчетливую рамку, чтобы сам багет отвоевал его правоту.

Говорят, любовь, зла, полюбишь и козла. Но не столь же зла и дружба, особенно с удачным финансистом и предпринимателем? То есть я знаю вполне порядочных людей, которые полагают, что российская оппозиция не должна брать деньги Ходорковского, потому что они такие грязные, что как бы можно испачкаться. Но если эту грязь сравнить с абсолютной грязью, с грязью дьявола, то понятное дело — эта грязь становится почти небесной чистотой. 

Вообще абсолюты очень удобны, они позволяют себя ощущать на стороне добра хотя бы потому, что ты бичуешь зло. Но такая теологическая дилемма таит в себе неразрешимые вопросы: если Путин — абсолютное зло, то есть полное и окончательное отсутствие добра, то как быть с российским глубинным народом, как бы поддерживавшим Путина и поддерживающим его и во время войны, и во время оккупации Крыма, и во время сегодняшних репрессий? Разве что поражение, пожалуй, разлучит их, но ведь это поражение пока еще не случилось? Или те, кто поддерживают Путина — тоже на стороне абсолютного зла или он их обманул как несмышленых детей и силой соблазна заставил выбрать сторону зла?

Да, на интересную, хотя и опасную дорожку вступил политолог Пастухов или уже не политолог, а пророк? Не Владимир, знаем мы этих Владимиров, а Георгий Победоносец? С пылающим углем вместо сердца, с копьем в сильной ловкой руке, способном зорко поражать Дьявола и отделять добро от зла с точностью ножа, по которому водка стекает в рюмку с томатным соком? 

И уже не знаю, что подумать: не поддался ли политолог Пастухов столь изощренному и редкому искушению, не соблазнил ли малого сего тот, кто знает, что добро от зла отличаются по определению? Как истина отличается от лжи, красота от уродства, а жизнь от смерти?