Те, кто имел дело с большими сторожевыми собаками, знают, что они грозные и сторожевые только с незнакомыми, а со знакомыми, хозяевами, дома — такие по-щенячьи ласковые и игривые, как дети. И эти две роли вшиты в них без швов, то есть перейти от щенячьей игры с попискиванием и лизанием рук к суровому сторожевому рыку и секунды не надо, все совершается мгновенно. Я помню, мой ризеншнауцер Нильс, измученный многомесячным раком и еле стоящий от слабости на дрожащих лапах, все равно неожиданно рвался драться с огромным догом или кавказцем, проходящими мимо, потому что инстинкт.
Конечно, у людей это тоже есть, разные роли, активируемые разными ситуациями, не настолько ортогональные, потому что культура все или многое микширует, усредняет, быть столь противоречивым — некрасиво и грубо.
К чему это я? Я уже рассказывал, как краем уха — более года назад — услышал, как моя Танька в разговоре с нашим психиатром пожаловалась на меня: он меня очень беспокоит, совсем не держит удар. Это потому, что меня переполняли дурные предчувствия после объявления ее диагноза, и я действительно был в ужасе. Потом Танька умерла, я начал о ней писать и вроде как хочу, но не могу остановиться. Меня уже несколько раз заподозрили в том, что я размяк бесконечно по поводу своей потери, что не держу удар, пишу о ней без остановки, многим уже порядком надоел; на ютубе за этот год от меня многие отписались: сколько можно; но все равно эти подозрения справедливы лишь отчасти.
Даже ее дневник, в котором она меня очень ругает, более того, делает из меня немного другого человека, то есть пользуется приемом остранения по Шкловскому: описывает странного мрачного болезненного человека, который непонятно весь день чем-то занят, не говоря, что он — писатель и единственное, чем занимается, это пишет или думает. Но и это не изменило моего к ней отношения. Да, описывает мужа, непримиримого к ее выпивке, как Толстой оперу.
Хотя я должен сказать, что я этот дневник полностью не читал, а лишь просматривал, потому что мне больно, возможно, почитаю, когда он будет переведен в цифру, но все равно вряд ли поменяю свою точку зрения. И не изменю идею издать его вместе с моей книжкой о ней, потому что она, моя Танька, от этого будет более живой, а то, что не всегда ко мне справедлива и мучилась от депрессии, то это тоже ее право. Да и моя вина.
Однако относительно того, что размяк и рассыпался, не совсем так. Я полон нежности к своей Таньке и готов ей простить многое, то есть не могу на неё сердиться. Но это имеет отношение именно к ней и почти исключительно к ней, и это нежность почти без швов соседствует с никак не меньше мне свойственнойбеспощадностью. Я думал о том, какое здесь использовать слово — непримиримость, неуступчивость, но они все равно требуют пояснения, которое я еще дам. Так что пусть будет предварительно беспощадность, на которую моя нежность к ушедшей от меня Таньке никакого — или почти никакого — влияния не оказывает. Потому что это две разные роли, два разных инстинкта. И в своем дневнике Танька меня почти безостановочно и совершенно справедливо ругает именно за беспощадность, неуступчивость, с которой она боролась всю жизнь, умерла, но не поборола.
Если уточнять, то эта беспощадность у меня, человека слова, выражалась прежде всего (хотя и не только) в артикуляции, я выговаривал все с полнейшей откровенностью (ее тоже всегда раздражавшей), нимало не смущаясь тем, что эта откровенность могла быть для кого-то болезненной. Да, я испытывал нежность, в каком-то смысле нежность — антипод беспощадности, в том числе в виде отчетливости формулировок, но испытывал нежность, и не знаю, насколько реже, чем другие. Если же говорить не о эпизодическом или ситуативном проявлениях ее, то я нежно относился к нашему сыну, пока он был ребенком, но и потом тоже, нежно относился к своим двум собакам, испытал огромную нежность к моей Таньке, когда она заболела, а тем более, к ее памяти, если то, что я испытываю — это память, — когда она умерла.
Но пока она была жива, был к ней беспощаден, то есть говорил с полной откровенностью, и она от этого мучилась, пыталась со мной бороться, но поборола меня только ее болезнь и смерть. А так, вне отношений с нею, я точно такой же беспощадный, как был всегда, и от моих страданий, моего горя из-за ушедшей подружки, никак вроде как не помягчел. Если я не говорю о ней, то формулирую все с той же откровенностью и точностью, на которую способен. Еще раз: я не говорю с предельной точностью, я говорю с той точностью, которую в состоянии воплотить. Это какой-то инстинкт и даже зависимость от поиска нужного слова в описании, в котором для меня никогда не было компромиссов. Да и других тоже.
То есть, повторю, моя нежность к Таньке (и, если хотите, слабость, которой я ни секунды не стесняюсь) касается только ее или тех и того, к кому я испытываю нежность. Потому что нежность — это щит, а вне ее, я, как мне кажется, такой же, какой был всегда. Как у сторожевой собаки инстинкт охраны соседствует с желанием быть игривым ребенком с любимым хозяином, так у меня как самая распространенная реакция — инстинкт писателя, который — это, возможно, как в таких случаях говорят: не пожалеет ради красного словца и отца, хотя я жалел своего отца, но все равно говорил ему больше, чем нужно, потому что справиться с инерцией порой сложнее, чем выйти на полном ходу из поезда.
Конечно, даже не знаю, нужно ли это уточнять, культура или мои представлениями о культуре, заставляют меня избегать откровенной грубости, вернее, я мгновенно становлюсь грубым в ответ на грубость, но не на словах, не онлайн: я никогда не угрожаю и не оскорбляю, помня лагерный принцип: не угрожай — делай. Но сам никогда не инициирую переход на хамский тон, потому что это признак слабости, воевать словами можно, не теряя достоинства.
Но я вроде как вежливый человек, хотя на стремление к отчетливости моих формулировок это не влияет. Совершенно. И я щенок только по отношению к моей хозяйке, которая ушла, но тащит меня за собой на поводке, я совершенно не препятствую распространению этой слабости дальше, но попробуйте спросить меня о правом Израиле или либералах из политической эмиграции последней волны, и увидите, что все, кажется, на месте.
Тут действуют какие-то переключатели, какие-то ограничители, спрятанные глубоко, и полностью помягчеть, впадая в ересь простоты, по словам поэта, у меня пока не получается. Но еще ведь не вечер. Хотя мне сейчас вообще все равно, сильный или слабый я в глазах незнакомого мне человека или тысячу раз знакомого: я готов к слабости, я бы мечтал раствориться в своем чувстве безграничной печали и жалкой памяти о моей несчастной девочке, у меня, кажется, ничего больше не осталось. Или это только кажется. Не знаю. Ничего уже не знаю.
Маленькая моя, с днем рождения. Я тебя обнимаю и целую. Я знаю, что ты не слышишь и не видишь меня, но это первый твой день рождения без тебя. Да и на прошлый ты была в больнице, в медикаментозном сне после бессмысленной операции, а я сидел рядом, пока ты спала. Мы были одни, нас никто не слышал, только вздыхала машина для вентиляции легких, иногда звуки от капельниц, похожие когда на шорох, когда на писк телефона, и мы. А что я тебе говорил, все равно никто не запомнил, потому что не слышал.
А как ты любила этот день, больше всего на свете — он позволял тебе быть в центре, твоя скромность не страдала, циркуль обводил тебя в календаре, это было легитимное внимание, и оно тебе льстило, как бедной девочке, которой всего не хватало.
Я один теперь в твой день, один навсегда, я и память о тебе, вот и вся моя семья. Но ты будешь со мной, пока я живу, а может, и после. Потому что я не даю тебе уйти тихо и безмолвно, как ты жила, я буду с тобой до конца, а потом ты будешь одна, с тем, с чем я тебя оставлю. Я знаю, что тебя не увижу, но храню твои дурацкие сигареты, потому что боюсь повернуться к тебе, и ты скажешь с этой гримаской: «совсем охуел, сигареты-то мои чем тебе помешали? Не мог подождать меня?» Я жду, знаю, что не дождусь, но жду.
В мастерскую Булатова, а точнее, в их общую мастерскую с Олегом Васильевым меня привёл Алик Сидоров в январе, кажется, 1984. Мы приехали с Таней и Алешей в Москву на консультацию с невропатологом, которого нам нашла близкая приятельница Алика, Катя Климонтович, сестра Коли Климонтовича. Летом после того, как мы с Танькой впервые поехали на юг и оставили трехлетнего Алешу на попечение бабушек, он стал заикаться. И почти сразу сильно. Знакомых невропатологов у моей мамы-терапевта не было, а у Алика и Кати были, но в Москве, потому мы и поехали.
В этот день, о котором и рассказываю, мы с утра отправились на дачу Коли в Переделкино, там погуляли, поели, выпили; Алешка поспал; затем двинулись обратно, еще пару часов просидели в вокзальном ресторане. Алик и его хлебосольство не терпело половинчатости. Я, в том числе из-за ежедневной многочасовой работы и спортивных тренировок не пил столь много, но инерция вежливости заставляла соглашаться. И вот после ресторана, на электричке поехали в Москву, где разделились: мы в мастерскую Булатова и Васильева, Танька с Алешей поехала к дяде Юре, а порекомендованный нам в Москве ленинградский невропатолог стала нашим многолетним другом. И от заикания Алешу вылечила.
Я был с знаком с Эриком и Олегом, они несколько раз приходили на мои московские чтения и вместе с Ваней Чуйковым были подписчиками самиздатского издания ряда моих романов, в том числе «Момемуры». Проше говоря — давали деньги на работу машинистки, а взамен получали слеповатую машинописную копию.
До взлета их славы было еще несколько лет, но инструмент обретения этой славы присутствовал — это Алик и его совместный с Игорем Шелковским журнал «А-Я». Эрик, опять же с помощью Алика, продал пока всего несколько картин. В том числе одну из главных «Добро пожаловать» с фонтанами ВДНХ, которая висела у Алика дома в его коммуналке на Кировской. И хотя Алик заплатил за эту работу намного больше, чем стоили тогда эти работы, Булатов и Васильев были еще бедны. Эрик ходил по мастерской в синих трикотажных штанах с вытянутыми коленками и немного перед Аликом приседал.
Он показывал свои работы, Олег — свои, я задавал вопросы, на которые Эрик добросовестно отвечал, но, конечно, мнение Алика было для друзей-художников важнее. Помню, листаю какай-то альбом Васильева, Алик кивает головой, но относительно одного изображения поворачивается к Олегу с вопросом: ты думаешь, это работает? Олег что-то торопливо отвечал. Алик был такой большой начальник, добрый, но Карабас-Барабас, и это спустя эпоху, когда слава уже не будет зависеть от публикаций в «А-Я», ему аукнется.
Конечно, и Булатов, и Васильев были огромными явлениями даже на фоне продвинутой эстетики московского концептуализма. Булатов использовал тонкую щель между наивным советским неопримитивизмом и пропагандистским плакатом. Вся суть была в том, чтобы спровоцировать зрителя на это сравнение и сомнение, на мучительное желание понять, какой смысл в том, чтобы повторять в краске политические пропагандистские образы и штампы. Эта неоднозначность и обладала пространством для творчества. По известной формуле подмены перепроизводства товаров, которое спровоцировало западных концептуалистов на воспроизведение товаров и их упаковок вместо полей, лесов и рек, московские концептуалиста работали с советским перепроизводством идеологии. И этот слепок с советского мира, представленный с правильными комментариями и правильным узнаваемым безоценочным языком в «А-Я», способствовал почти мгновенному опознанию их арт-объектов западной сценой современного искусства как своих.
Но в тот январский холодный вечер, Эрик варил пельмени, которые не помню, чем запивали, возможно, опять водкой, но это был последний раз, когда я видел Эрика и Олега до обрушившейся на них мировой славы.
Потом мы тоже виделись, но это были уже другие люди; Олег все-также был более добродушным, последний раз я его видел за пару лет до его смерти на его выставке в Нью-Йорке, его водил по залу внук, поддерживая деда под руку.
Выставку Эрика в Питере в конце 90-х я помню, там было много старых, но и новых работ, которые мне нравились меньше. Как, впрочем, у всех московских концептуалистов центральным проявителем смысла стала советская эпоха и их работа с советской идеологией. Работы нью-йоркского, а потом и парижского периодов были как всегда остроумными и графически безупречными, но без советской идеологии перегрузки этим ветряным мельницам, кажется, не с чем было бороться.
Понятно, что для художника такого уровня и признания интересны любые его работы, которые можно выставлять и на них зарабатывать. Но я искал в них тот нерв, который был раньше в тонкой щели между советским пропагандистским плакатом и советским примитивным искусством, и не находил его. Хотя старался смотреть все его работы.
Но сделанного Булатовым за его андеграундный советский период, когда еще елись дешевые пельмени, запиваемые дешевой водкой и не стеснялись вытянутых коленок тренировочных штанов, достаточно для того, чтобы Булатов остался в истории российского и мирового искусства как один из самых остроумных новаторов. Его мысль, с виду такая простая и банальная, обладала способностью устраивать маленькие взрывы в мозгу, сигнализируя о достигнутом понимании. А это обладает возобновляемой и медленно проходящей ценностью.
Если вы думаете, что я начну с того, что напомню о ненависти к Путину и поддерживающим его, войну и репрессии; расскажу, что более двадцати лет назад написал книжку против Путина, которую отказались печатать наиболее известные российские либералы, сидевшие и сидящие на двух стульях, то — нет. О чувствах, ресентименте я умолчу. Не о них речь.
Речь о том, что отказываются понимать в среде сегодняшней политической эмиграции, карикатурирующих не только политических оппонентов, но и механизмы поддержки режима путинского общества, практически так же, как Андрон Кончаловский революционеров и дореволюционную интеллигенцию в своем ходульном сериале «Хроники русской революции», так как сама идея революции для путинского режима опасна и неприемлема.
Да и поддержка Путина разнообразна, многосоставна и объясняется совершенно разными мотивами. Путинский режим, как в древних представлениях о земле, стоящей на черепахе и трех слонах, стоит на трех огромных стратах путинского общества. В первую очередь это многочисленные функционеры режима, его винтики, шайбы и гайки, роторы и статоры, играющие разные роли – депутатов, чиновников, судей, прокуроров и многочисленных людей с ружьем. Их кредо преданности точнее других сформулировал глава Думы, фальшивого как почти все парламента, Володин: есть Путин, есть Россия, нет Путина – нет России. И действительно, это функциональные части механизма управления и подавления, для них сохранение Путина синонимично сохранению их безопасности и состояний; им платят за преданность, за то, что у них нет другого шанса выжить, чем сохранить режим и своего лидера. Они запугивают общество с голубого экрана и творят репрессии, чтобы каждый из других страт (и их тоже) тысячу раз подумал, чтобы поднять голос против. Символический капитал их преданности Путину и его режиму непрерывно конвертируется в реальные материальные ценности, разные у депутата Думы, высокопоставленного чиновника и сержанта в милиции или нацгвардии, но механизм конвертации один и тот же.
Второй стратой являются финансовая и экономическая элита, класс предпринимателей, некоторые члены которой точно также сделали состояния на преданности, но другие имели состояния и до Путина, и отказались от собственного мнения тогда, когда это стало грозить полной потерей всего. Если процедура конвертации — в прошлом и не подпитывается в ежедневном режиме, то они верны коллективному Путину только до той поры, когда режим защищает их состояния; но многие из них понимают, что надо не упустить момент, когда стоит успеть заявить о том, что молчали или поддерживали Путина из чувства самосохранения.
Они предадут первыми. А то, что путинский режим с большой вероятностью не переживет лидера, давшего свое имя режиму, понятно: правые диктатуры куда более хрупкие, ситуативные и редко переживают своих вождей. В отличие от левых диктатур, которые уже многократно демонстрировали свою живучесть, легко передавали власть по наследству или принципам ротации первого лица из близкого круга, как это было у советского режима, китайской модели управления, кубинской и других левых диктатур, в основе которых лежит идея социальной справедливости и равенства. Естественно, видоизмененная в интересах сохранения власти, но все равно непрерывно озвучиваемая.
Правые диктатуры, эксплуатирующие идею верности традиционным ценностям и национализму в разных формах – куда более персонифицированы, и, за исключением Франко или Пиночета, не переживали своих создателей. И путинский режим подчиняется именно этому механизму.
Но настала пора рассказать о третьей и самой обширной и важной страте поддержки путинской диктатуры – тех, кого Эрик Хоффер называл истинноверующими. Их положение характеризируется тем, что они не в состоянии конвертировать свою поддержку в материальные ценности. Их благосостояние зависит от общего уровня экономики в обществе, и если экономика на подъеме, как это бывало неоднократно за путинское правление, то и им достаются какие-то проценты. Но по большому счету их поддержка и верность режиму в состоянии конвертироваться не в материальные, а символические же ценности, в основном психологического порядка. Да, они поддерживали Путина на разных этапах трансформации его режима, но делали это не за страх, а за совесть, интерпретируя путинскую политику как свою. И это наиболее интересный и противоречивый феномен.
У сегодняшней политической российской эмиграции есть принципиально упрощенная модель восприятия истинноверующих в Путина и его политику. Включая пропагандистский регистр, они упрекают эту страту поддержки режима в склонности принимать за чистую монету путинскую пропаганду, то есть недоумков, которыми легко манипулировать. Это о них обычно думают, когда говорят о борьбе телевизора и холодильника, подразумевая, что как только холодильник станет пустым, он обрушит убедительность телевизионной пропаганды, наваждение исчезнет — и режим падет.
Однако стоит вспомнить, что Хоффер описывал своих истинноверующих без осуждения и говорил о них, как неудачниках, экономических и политических аутсайдерах, но при этом с большим запасом энергии и ожиданием возможной трансформации общества. То есть они поддержали многочисленные диктатуры или секты не из-за страха, а в надежде, что общество, интерпретируемое ими как вопиюще несправедливое, будет обрушено, а на его обломках новый вождь и его команда возведут новое и куда более справедливое. То есть они неудачники прошлой эпохи, но при этом и визионеры, прозревающие контуры будущего, куда более соответствующего их убеждениям и стремлениям.
И нам точно также стоит не упрощать причину поддержки ими Путина и его режима, все сводя к манипуляциям и пропаганде, противостоять которым им не хватило ума и силы характера. И сегодня они поддерживает Путина, его войну и репрессии внутри общества совершенно не так, как это делают их манекены в описаниях либералов-эмигрантов, для которых они — пушечное мясо, не рассуждающая толпа обманутых и скомпрометированных простаков.
Это не так. Это люди с убеждениями, которые нам могут не нравиться, но именно убеждения толкнули их на интерпретацию Путина как выразителя их интересов и чаяний, а то, что Путин использует эту энергию поддержки в том числе для удержания своей власти, усложняет их позицию, но не делает ее априорно бессмысленной и пустой.
Я помню, как в конце 80-х симпатичный мне Мераб Мамардашвили, упрекая русское общество, писал, что оно за несколько веков не смогло разрешить проблему между западниками и славянофилами, и какой век ходит по кругу, обмусоливая идеи позапрошлого века. Однако наше время и многочисленные примеры правого поворота во многих обществах демонстрирует, что невозможность разрешить спор славянофилов и западников (правых и левых) – далеко не только русская или российская проблема. Все те общества, в которых к власти сегодня пришли правые традиционалисты и националисты — свидетельство живучести, если не принципиальности указанного Мамардашвили противоречия. Да, между приходом Трампа к своей власти в Америке, как и китайского лидера в Китае или правых правительств в ряде стран Европы и латинской Америки и Путина в России есть разница. Но и сходства в опоре на фундаменталистские и традиционные ценности, как и отвержение либерализма, тоже немало.
Если говорить об этой самой главной и молчаливой страте поддержки Путина, то надо обсудить их аутсайдерство, их неудачу в эпоху реформ Горбачева и Ельцина. Они те, что почти ничего не получил ни от приватизации, ни от залоговых аукционов, ни вообще от перехода экономики от социалистического типа к типу дикого русского капитализма, если вспомнить определение Сороса. То есть общий подъем экономики, начавшийся или заложенный еще при позднем Ельцине, затронул и их благосостояние. Но они бы не были истинноверующими, если бы не относились к начавшейся политике Путина сначала с тайной, а потом все более явной поддержкой. Так как интерпретировали его, как политика, способного оставить позади мучительные для них 90-е и создать новое общество.
Потому что интерпретировали ельцинское общество, как не только экономически и социально несправедливое, давшее преимущество нечистым на руку приспособленцам, а их оттеснившее на обочину. Существенным была и общая идеологическая канва, которая выразилась в отказе от великодержавия, выводе российских (советских) войска из стран Восточной Европы. Отказ от пропаганды своей исключительности, исключительности России, как влиятельной и мощной силы. И Путин практически сразу был ими узнан и признан, так как совершенно отчетливо стал строить символическую модель возвращения России ее величия и роли в мире, утерянное за время правления Ельцина.
Да, Путин, конечно, был манипулятором, он на словах или в демонстративных одиночных действиях порицал «проклятые 90-е» и разбогатевших на них либералов и конформистов, хотя куда в большей степени способствовал перераспределению собственности в своих интересах и интересах своего близкого круга. Но и эти символические жесты воспринимались как обещание, трудно и медленно выполнимое, но все равно лежащее в русле их ощущения 90-х как позора для России и всех, кто ценил ее силу и мощь.
Отдельно нужно сказать о презрении к либералам, проповедующим на словах либеральные ценности, но при этом очень быстро ставшие обслуживающим персоналом бенефициаров перестройки. Их газеты, издательства, телевизионные программы были частью той политики услужения сильным и богатым, к которым истинноверующие в Путина не принадлежали. И интерпретировали их как самую подлую и продажную часть российского общества, а их слова про демократию и власти не сильного, а закона – как ту же манипуляцию.
Поэтому они поддерживали Путина в его очень часто обманных и манипулятивных реформах, в посадке Ходорковского, в его борьбе против либералов, его приемах ужесточения режима и в итоге — войне против Украины. Если не относится к этим людям с презрением, то можно увидеть, что они все эти противоречивые ходы интерпретировали как борьбу против ложной псевдодемократии либералов и бенефициаров перестройки, а многие сомнительные шаги Путина как вынужденные и возможно неизбежные.
Потому что Путин вернул им самое важное: возможность гордится Россией, то есть их коллективным «я», они не считали нужным обращать внимание на все огрехи путинской политики, но были благодарны за попытки вернуть величие страны, пусть и базирующееся на страхе перед ее ядерным арсеналом и воинственными заявлениями и угрозами противникам.
Они, в общем и целом, согласились с интерпретацией войны против Украины, как войны против желания Запада унизить и ослабить Россию, тем более что Крым и Донбасс считались ими русскими территориями, по чиновничьей прихоти или недоразумению ставшие украинскими. Да, они относились к Украине как к младшему брату, совершившему роковые ошибки и предательство, перейди на сторону сил, противостоящих возвращению России своего места в мире, но уже по возрасту не имевшие ни сил, ни желания идти на фронт.
Конечно, это позиция нового идейного славянофильства в виде восстановления величия России и опоры не на универсальные либеральные ценности, которые, по их пониманию, были использованы как ширма в 90-х для обворовывания общества, государства и его граждан. И да – они путинисты, но как истинноверующие не только потому, что были аутсайдерами ельцинских реформ, но и потому что хранили в душе представление о другом и более справедливом обществе, которое они связали с именем Путина.
Не сложно привести множество примеров обманной и манипулятивной политики Путина, но это если и виделось, то не считалось принципиальным: за возвращение права на великодержавную мощь, эта и преобладающая часть путинской поддержки, путинистов по преимуществу и названию, была и остается его сторонниками. И холодильнику надо стать уж совершенно пустым, чтобы он в их душах победил телевизор. Да и не рушатся правые режимы от экономических трудностей. Они, как это уже неоднократно встречалось в российской истории, не могут пережить только одного: поражения в войне. Война может быть в разной степени справедливой, пропаганда здесь в помощь, но только за крах величия и представления о символической и необъятной силе России следует расплата. И Путин это прекрасно понимает.
Да, в конкурирующей интерпретации Путин начал войну для продления и укрепления своего режима, после протестов 2011-2012 годов, после проявления на политической сцене харизматичного Навального и его не имеющего связи с коррумпированными 90-ми ФБК. Позиция путинистов из числа аутсайдеров и истинноверующих не только не лишена противоречий, она полна ими, в том числе неразрешимыми. Они видят, как разворачивается виток репрессий, хотя и предпочитают его преуменьшать, они склонны согласиться, что путинский режим репрессирует исключительно врагов возрождения России. Вообще в позиции этих верных путинистов много дыр и пробелов. Но и относиться к ним, как биомясу, которым манипулирует путинская пропаганда – ошибка и неуважение. Они представляют собой точно такой же тренд правой идеологии, на основе национализма и фундаментализма, который характерен сегодня для многих обществ. Они такие республиканцы в трамповской Америке, ненавидящие либералов, живущих по берегам обоих океанов, развивающих инновационною экономику и пренебрежительно относящихся к реднекам, зарабатывающим на жизнь руками на неэкологичных предприятиях, которые демократы грозили закрыть и закрывали.
Если вы хотите получить шанс в политической борьбе, начинать стоит с изменения оптики – унижать и высмеивать оппонентов как недоумков, ставших легкой добычей для путинской пропаганды – ошибка и высокомерие. Позиция националистов, традиционалистов, имперцев и антизападных сторонников Путина достойна того, чтобы к ней относится серьезно. Если, конечно, вся политическая деятельность либералов-эмигрантов не является фиктивной и построенной на получении финансирования от беглых олигархов, мечтающих о возвращении, и западных фондов, поддерживающих только то, что совпадает с вектором их понимания сегодняшнего дня.
Чтобы победить политического противника, его надо понимать. И уважать.
По ряду важных факторов Путин похож на Трампа намного больше, чем если сравнивать их физически: крупный боров Трамп и маленькая собачка до старости щенок — Путин. Трампа в русской транскрипции вообще принято сравнивать с Жириновским за клоунаду, неполиткорректные высказывания и огромный мусорный шум, ими генерируемый.
Путин в этом плане пытается вписать себя в контур юриста-законника, чтящего не букву закона, конечно, но делающего вид, что закон здесь ночевал, оставил под кроватью носки, а на газете на подоконнике пятно от мокрого помазка и бритвы.
Но на самом деле между Трампом и Путиным есть генеральная родственная черта: продвигать себя и свои желания рыхлым облаком невыполнимых обещаний, ворохом угроз и переводом проблемы из основного русла в факультативное, очень часто несуществующее, но яркое, как рекламный слоган.
Трампа столь многократно ловили на лжи или пустых обещаниях, на его постоянной подмене факта огромным преувеличением или проекцией в будущем, которое не имеет шанса воплотится, что такая газета как The New-York Times еще во время первого его срока сбилась со счёта. Тем более на втором сроке, когда у трамповской бульбы-похвальбы совсем другой привкус — реальной угрозы отменить демократию в Америке или сузить ее до забитого камнями желчного протока.
Но ведь и Путин делает почти тоже самое, только оборачивает неосуществимое в оболочку перфектологии, то есть относит ее к возможному будущему, никогда не наступающему. Таковы, например, его угрозы ядерной войной — неосуществимые, ибо в ней взаимоуничтожение не отменимо, и, значит, эти угрозы ни что иное, как понт, необходимый ему для параметра хотя бы приблизительного равенства.
Путину пугалки ядерной зимой нужны для выравнивания шансов, по всем другим параметрам Россия и ее вооруженные силы (про экономику не говорю) во второй десятке или двадцатке, что война в Украине с прискорбием сообщает. Но по близости к смерти мы все, действительно, равны.
Не важно — симуляция ли это сумасшествия (зачем нам такой мир, если в нем не будет России (читай: путинской), что является почти калькой с володинской максимы: нет Путина, нет России). Или пропагандистской гиперболой. Это все равно из кармана трамповских понтов, где также стоят в ряд другие путинские страшилки в виде волшебного оружия, которого нет ни у кого, а у нас есть: не хотели нас слушать, так теперь послушайте.
Но военных специалистов ни Буревестник, ни Посейдон, ни многократно взрывавшийся на старте Сармат — не впечатляют. Это все разработки американского военпрома, отвергнутые в конце 50-х. Именно тогда и была создана ракета на ядерном двигателе Плутон, на ее создание было потрачено свыше 250 миллионов долларов, что сегодня превышает 2 миллиарда. И тогда же было установлено, что такая ракета обоюдоопасна, так как оставляет ядерный след, неэкологична, а главное совершенно бесполезна. Потому что чем дальше она летит, тем с большей легкостью ее обнаруживают (ее статус невидимки — очередной путинско-трамповский блеф, и запуск ее с Новой Земли на прошлой неделе был мгновенно зафиксирован).
Но главное, что они в военном и в экономическом плане остаются далеко позади обыкновенных межконтинентальных ракет. И понятно, почему Путин схватился за просроченные и отвергнутые американские проекты позапрошлой эпохи: ему нужна возможность вплетать в свои пугалки красные ленты прилагательных в превосходной степени. Он и вплетает, наполняя гордостью сердца компатриотов, тоже равняющих себя по уровню страха, внушаемого врагам. Но этот, как и многие другие, страх — однонаправленный и приспособленный только для конвертации в гордость имперских умов.
В принципе это ничем не отличается, от бумажных угроз Трампа, грозящего какой-то особенной атомной подлодкой у российских берегов, потому что ему, как и Путину, важно не столько напугать (чем здесь пугать — атомные подлодки есть почти у всех), сколько наполнить гордостью пустые головы. Пустые – не в смысле глупые, а головы-резервуары, приспособленные исключительно для великодержавной гордыни.
Конечно, Трампу нравится Путин, потому что он — лишний на празднике демократии и завидует только объему власти, а она в применении к внутренней аудитории у Путина намного больше, чем у Трампа. Хотя держится в том числе на понтах. Кидать-колотить которые оба умеют.
Другое дело, что Трамп, пришедший в том числе на лозунге самоизоляции Америки и ее невмешательства в чужие дела (якобы из экономии, как пьют гадость у барда), как любой радикальный националист, намного более агрессивный, чем любой демократ. Последнему, по крайней мере, надо, как летчику, оборачиваться на закон, следующий за ним, как сумасшедший с бритвою в руке. А Трамп — хозяин своему слову, которое — ничто, мыльный пузырь, может быть взято обратно или конвертировано в свою противоположность.
Да, явление Трампа, как и Путина — кризис демократии. Она не получилась в России, она была очень далека от совершенства в Америке, и оба общества не смогли ничего противопоставить популизму и фундаментализму, который хотелось бы поставить в скобки выражения в семье не без урода, но в том-то и дело, что этот урод такое же произведение своих обществ, как и другие экскременты.
Увы, нас возвышающий обман дороже тьмы любых истин (тем более, что и они темные и относительные), и, значит, у краснобая порой не социальная лестница под стопами, а эскалатор, движущийся наверх за счет таких несбыточных обещаний, что потомки вертят пальцем у виска и думают о своих предках, как о детях. Обмануть которых нетрудно, они сами себя обманывают ради возможности смотреть на других сверху вниз, хотя и смотрят в игрушечный телескоп с пластмассовыми стеклами.
