На протяжении жизни, что оказалась длинной, я наблюдаю различные виды и формы конформизма. Ведь это только кажется, что люди боятся во все времена одного и того же. Если не брать во внимание такие, казалось бы, общие вещи, как страх смерти (хотя и здесь огромное число нюансов от смерти в одиночестве до смерти на миру, на котором русским и смерть красна), стоит обратить внимание на такой вид страха как политический конформизм.

Ведь он тоже меняется даже не от эпохи к эпохе, а подчас куда чаще: скажем, если при совке конформизм состоял в том, чтобы не видеть никаких пороков в советской системе (отдельные недостатки, да еще с партийной или комсомольской прямотой, это разрешалось). То с началом перестройки, напротив, смелость состояла в том, чтобы видеть зло не в коммунистическим реванше, с которым картинно боролась ельцинская эпоха, а в способах обогащения при приватизации и залоговых аукционах.

Но это все как бы предисловие, а речь пойдёт о видах конформизма и политической смелости в оценке и описании хода войны в Украине. И тут, конечно, имеет смысл определиться с местом и временем: то есть если внутри России голос против войны приравнивается к измене и предательству, и решаются на это считанное число смельчаков, то у новых или старых эмигрантов — совсем другой спектр трусости-смелости. Их никто за выступление против путинской агрессии в кутузку не потащит, но сказать, что многочисленные спикеры, не вылезающие с экрана ютюба, не различаются по степени интеллектуальной честности и смелости, было бы наивно.

Поэтому я предложу свой спектр, начиная от отъявленного, на мой взгляд конформизма до обезоруживающей храбрости (но я только здесь оговорюсь, что мой взгляд и так подразумевается, я ведь и буду говорить исключительно о своем взгляде на проблему и своих оценках).

Не полюсе отъявленного политического конформизма для российских эмигрантов я бы поставил все множество катастрофических прогнозов для путинского режима и диагнозов самого Путина. То есть если спикер прогнозирует скорую и неизбежную гибель России, ее неминуемое, в районе нескольких месяцев поражение на украинском фронте, а Путину — смерть от рака или другой смертельной заразы (посмотрите: как носки и колени ходят ходуном — так бывает при терминальной стадии) или от удавки, или табакерки в руках какого-нибудь Пригожина или Гиркина.

Почему обещание скорой победы Украине, а России неминуемого и позорного поражения — это венец трусости? Потому что именно такие шапкозакидательные прогнозы лучше всего продаются: большая часть русскоязычной аудитории это украинцы под бомбами или те, для кого поражение России синонимично освобождению от ужасов войны или жизни под пятой путинского произвола в самой России. И дело не только в том, что обманывать ожидания тех, кто действительно мучается, как бы дурно в этическом и интеллектуальном плане. В любом случае это настолько удобная до жирного конформистского блеска позиция, что с ней трудно соревноваться в борьбе за скользкий полюс трусости.

Следующей остановкой движения от полюса политического конформизма к политической смелости будет анализ подлости и безмозглости путинских элит, его же (Путина) чиновничества и пропагандистского аппарата. Демонстрация им неизбежной морковки в виде Гааги, напоминание, что за военные преступления в Нюрнберге судили не только Геринга, Риббентропа и Розенберга, но и Штрейхера, редактора нацистского журнала. А это, конечно, не так хорошо продается, как диагноз о сифилисе Путина или поражении российской армии до лета, хотя все равно это настолько психологически яркое и интеллектуально бесплодное выражение общественных мечтаний, что в спектре политического конформизма подобные обещания тоже могут занимать высокое место.

Следующей ступенью является экономическая или политическая аналитика, которая избегает точных сроков падения путинского режима и развала путинской экономики, но уверенно прогнозирует их неизбежность. Как, впрочем, и победу украинского оружия над презренными оккупантами, которые, конечно, далеко не вторая армия мира, а вообще какой-то сброд. Причём и оружие у путинского войска устаревшее и почти музейное, и воевать они не умеют, и то, что пока украинская армия не перешла Сиваш, то это просто следствие идеи сбережения народа, которого у Украины, по крайней мере, в 3 раза меньше.

Конечно, вера в неизбежность поражения и развал России в непонятно насколько далекой перспективе продается, конечно, хуже, чем прогноз смерти Путина до первого числа следующего месяца или инсайда о панике в путинском истеблишменте, или о готовящемся дворцовом перевороте через три дня. Но все равно вера в неизбежную победу Украины продаётся неплохо и похожа на присягу верности, потому что будущее, когда это случится, — это воздух, не правда ли?

Понятно, можно уточнять и укрупнять разнообразные политические позиции представляющие собой те или иные виды конформизма, но вполне почетная середина фиксирует общий тон ярко негативного отображения российской стороны, характерного  для многочисленных эмигрантов-релокантов, но без тени какой-либо критики украинской стороны.

Я фиксирую всю часть спектра от наиболее откровенного политического конформизма до вполне сдержанного обличения мерзостей режима и жестокости оккупационной армии как левую половину этой политической полосы. Здесь, повторим, нет и отдаленного намека на критику какого-либо аспекта украинской политики или вообще чего-то с украинским привкусом. Именно на этой жирной точке стоят заградительные отряды из украинофилов-эмигрантов и добровольных дружинников на почве защиты интересов Украины из числа русских эмигрантов, которые зорко следят за тем, чтобы из русских уст не сорвался случайный звук сомнения в Украине и ее политике. Не сейчас, сейчас не время, лучше заткнуться до конца войны, как вы смеете что-то критиковать или кого-либо из обладателей российского паспорта или стратегии в русской культуры защищать, если заградительные отряды решают этого обладателя наказать, не пустить или дискредитировать как латентного имперца.

В принципе в этой точке спектра располагаются те, кто позволяют себе дифференциацию русских по степени вины и соучастия в военных преступлениях. Нельзя сказать, что таких много, их очень мало, потому что попытка различения тут же интерпретируется как оправдание России и Путина: лучше несите деньги прямо Пригожину. То есть утверждение, что не все русские одинаково виноваты в войне и становлении путинского режима, интерпретируется как недопустимая критика теми обличителями всего русского, которые даже если не говорят, что хороший русский — мертвый русский, то требуют, чтобы русская речь не звучала в Европе, пока русские убивают украинцев. А русская культура даже в антивоенном изводе с отдаленным запахом независимости не может претендовать на существование, так как именно культура — та пыль, из которой растут все русские цветы зла.

Столь же порицаемый и существующей еще немного правее центра является юридическое или конфессиональное отрицание коллективной вины, что опять же интерпретируется как скрытая стратегия оправдания. То есть любая максима из этого лукошка типа нет ни эллина, ни иудея, и противник российской агрессия может быть подлецом (про конформизм здесь просто неудобно говорить, настолько это масло масленое), как, впрочем, и военным преступником может быть не только наемник ЧВК Вагнер, но и украинский солдат, расстреливающий пленных российских солдат в рамках нервного срыва или неизбывной усталости. И в этот момент гул затыкающего рот ропота и топота со стороны украинских доброхотов становится вровень с авианалётом.

Понятно, почему сегодня столь много ревнителей недопустимости критики Украины в любом, собственно говоря, аспекте: Украина в общественном мировом пространстве это зона силы и власти. Да, на реальным фронте победы украинского оружия не столь опасны для путинской стороны, но в идеологическим и гуманитарном пространстве Украина — это почти символ святости, жертвенности и подвига. Украина смогла, по меньшей мере, остановить Путина и даже заставить его отступать, что мало кем ожидалось и поэтому получило статус чудотворства. И поэтому многочисленные случаи гонений на тех или иных русских спикеров, даже если они занимают правоверно антипутинскую и антивоенную позицию, есть способ заимствования силы и власти украинского дискурса.

Поэтому за условно обозначенной нами позицией на шкале конформизма как позиции различения и индивидуальной, а не коллективной вины и ответственности, начинается весьма просторная и бесплодная пустота.

То есть той критике, которая в полный рост артикулируется в Америке, прежде всего, республиканцами и уже оказывает воздействие на демократический истеблишмент, от русских спикеров ожидать  бессмысленно. Это республиканцы, и не только трамписты, но и те, кто поддерживают его главного конкурента в партии губернатора Флориды Де Сантиса, говорят о поголовной коррупции в верхнем эшелоне украинской власти и, не называя Зеленского, утверждают, что слишком много денег пропадает непонятно где, и вообще, что эта война — не война Америки, и ее надо заканчивать.

Ожидать повторения или просто цитирования выступлений республиканских критиков российскими аналитиками или журналистами наивно и трудно представимо. Республиканцев не включат в базу сайта Миротворец, республиканцы мстительные ребята и хорошо отслеживают любые попытки нападок на них, и их ответ — просто лишат виз. Поэтому на этой части спектра конформизма российских эмигрантов если не зияющая пустота, то просто какие-то почти неподдающиеся измерениям флуктуации от речений тех, кого не видит широкий читатель или слушатель: какие-то осколки, ошметки, не обладающие общественной ценностью, так, какая-то пыль.

Я уже не говорю о том, что могло бы занять место на крайне правом полюсе спектра конформизма, а именно — такая критика украинской политики, которая, оставляя за ней статус жертвы путинской агрессии, ставила бы вопрос об осмысленности всей той украинской политики, которая привела к войне. В американском изводе об этом говорит, например, великий Ноэм Хомский, полагающий, что Америка, поощряя антирусский тренд Украины, играет не вполне конвенционально. Что она сама никогда не потерпела бы, если бы ее сосед, например, Мексика заявила, что на протяжении всей истории Америка ее гнобила, отнимала территории и использовала как источник живой силы в статусе чуть выше статуса раба; и поэтому сегодня Мексика в антиколониальном порыве порывает с Америкой и заключает союз с Китаем, не только экономический, но и военный. И все это под соусом песнопений о праве любой страны самой выбирать себе союзников и партнёров.

И дело не в том, что Мексике это не разрешили бы, а в том, что и сегодня можно сомневаться, а стоило ли Украине так эмоционально рвать с Россией, а может разумнее было бы проводить более умную и осторожную политику, не доводя опасного и агрессивного соседа до войны и агрессии? Я-то сам вполне симпатизирую дрейфу Украины из российских колониальных объятий, но это я – принципиальный и многолетний противник и критик путинского режима. И для меня поражение или хотя бы не победа России в войне с Украиной — один из немногих шансов сменить путинский режим, выкорчевать и наказать всю его политическую и экономическую верхушку. Но ведь правомочно, не дожидаясь конца войны, задаться вопросом, а не была ли антироссийская политика Украины как бы безрассудной и неосторожной. Что, если бы не украинская спесь, поддерживаемая американцами, то были бы спасены сотни тысяч украинских жизней (о материальных потерях я не говорю), и Украина вполне могла бы пойти по пути Финляндии, которая уживалась с грозным соседом и вполне себе имела огромную доли независимости. И Крым бы не потеряли, и к Европе бы рано или поздно приплыли, но чуть помедленнее, кони, но приплыли бы.

Повторю, я-то как раз за поражение путинского режима, но вероятность того, что украинская политика по отношению к России будет оценена как спесивая, безрассудная и глупая, остаётся. Приведем пример с публичным поведением. То есть, конечно, западная женщина имеет право одеваться свободно и вызывающе, но если она оделась вызывающе и оголила все, что можно оголить, то не стоит в таком виде заявляться в кварталы ортодоксов, неважно исламских фундаменталистов или еврейских. А это именно то, что представляла собой украинская политика. И если бы этот вопрос озвучили российские оппозиционеры, то, пожалуй, это было бы смело, и на шкале конформизм-смелость он, возможно, оказался бы ближе к полюсу справа.

А самим полюсом, возможно, могла быть культурологическая схема, в рамках которой Украина в войне с Россией, это не демократия, на которую напал новый Гитлер, а все тот же Гитлер, конечно, напал не на демократию западноевропейского образца, а на Советский Союз. То есть Украина и в этом уподоблении оставалась бы жертвой, но примерно такой же жертвой, как был Советский союз в 1941. То есть несмотря на все майданы в Украине оставалось слишком много советского, отсюда и запредельный уровень коррупции, ужасающее социальное неравенство и бедность бедных, а также, как и в России жадные и ненасытные олигархи, составившие себе в равной степени огромные и сомнительные состояния. И если сравнивать с Россией, то у Украины, конечно, были другие культурные стереотипы, те же майданы, то же вольное казачество и Запорожская Сечь. Да и близость к панской католической (главное, что не православной) Польше. Но все равно это война одной постсоветской страны против другой, никак не менее постсоветской, и когда ретивые республиканцы истошно кричат о чёрной кассе, о яме, в которую летят американские миллиарды, то это все тот же постсовок, который лечится, наверное, но не шибко быстро.

Но ожидать такой артикуляции идущей на наших глазах войны от российских либералов-оппозиционеров вряд ли осмысленно, и эта часть спектра, кажется, остаётся перспективно вакантной. Ибо эта вакансия в равной степени опасна и пуста.

Я бы приветствовал, наверное, любую власть, которая сменила бы Путина, даже если это будет еще более худший Путин, потому что любое движение наверху приведет всю систему в неустойчивость, и режим ее не переживет.

Но те, кто подписал декларацию в Берлине, и те, кто регулярно собирается на различные форумы и вроде как готовится к переходному этапу и готовы возглавить этот переход, не имеют ни одного шанса прийти к власти. То есть захватить власть, если такой невероятный оборот приняла бы история, еще, возможно, смогли бы, но прийти к власти демократическим путем, через выборы, они никогда не смогут. Потому что они никого не представляют, и за них, кроме их самих и очень узкого круга единомышленников и родственников, никогда и никто не проголосует.

И это несмотря на то, что они вроде как самые категоричные сегодня критики власти, воспроизводят вполне себе интеллектуальные (а подчас и остроумные) интерпретации путинского режима, но политической силой не являются. И вот почему.

Как это не выглядит анекдотично, наиболее точно их обобщенную платформу выразил совсем в другую политическую эру Дмитрий Медведев, пафосно изрекший, что свобода лучше чем несвобода. И это действительно так.

Вот в Америке президент Байден объявил, что будет пытаться переизбраться, и хотя он не просто стар, а супер стар, за него проголосуют, потому что у демократической партии есть свой избиратель и есть те социальные слои, которые она представляет. Это социально обделенные, довольно-таки бедные, которым американское государство выплачивает пособия, медицинскую страховку, дает скидку на субсидальное жилье, выдает фудстемпы (продовольственные карточки). Плюс за них мигранты, которым демократическая партия тоже старается помогать, и именно эти люди по-преимуществу голосуют за демократов.

В то время как республиканцы, напротив, постоянно требуют урезания помощи по Медикэру и Медикейту, строят стену на границе с Мексикой, обращаясь за поддержкой к тем, кто считает, что государство не должно помогать голодранцам и эмигрантам с другой, не американской культурой. И вообще Make America Great Again. И за республиканцев голосуют те, кому важен американский вариант национализма, традиционные ценности, заветы предков.

По очень важным параметрам путинский режим тоже почти такой же республиканский, только он существует в другом солевом растворе, и пусть Трампу нравился Путин, и он хотел бы иметь такую же власть, у него не получилось, потому что Америка не Россия, и те самые институты – со скрипом – смогли его остановить.

Но политический расклад остается: политическая сила должна быть либо социально-горизонтально-ориентированной, либо ратовать за вечные – вертикальные — традиционные ценности и разрешенный вариант национализма, третьего не дано.

Те же, кто критикует Путина (вполне справедливо и изобретательно), кто подписывает совместные декларации и собирается на форумы интеллигенции, никогда не имели электоральной поддержки; ни при Ельцине, ни при раннем Путине. И больше всего голосов получили именно тогда, когда с лозунгом Путина в президенты, Кириенко в Думу попытались стать одними из столпов режима, но стали лишь временной опорой его. Пятым колесом у телеги.

Я много раз анализировал, почему российские интеллектуалы не могут стать силой, похожей на демократическую партию в Америке или социально-ориентированную партию во всех без исключения европейских странах, где точно так же правые сражаются с левыми за электорат, а также тех, кто не за первых, не за вторых, а просто колеблется до последнего момента.

Они не могут апеллировать к социально-ориентированному, социально обделенному слою российского общества, потому что им интересы богатых ближе, чем интересы бедных. И не из-за жестоковыйной складки в сердце, а из-за прагматики: речь ведь идет об интеллектуалах, которым за производство своего интеллектуального продукта в состоянии платить либо государство (как оно делало это при советской власти, пыталось делать при Ельцине и даже раннем Путине), либо богатые, тоже разумеющие за что платят. А платят они за интеллектуальную поддержку, и российские интеллектуалы оказывали ее, объясняя, что все эти состояния, возникшие в перестройку с помощью приватизации и залоговых аукционов вполне легитимны. И делали это все также изобретательно, за что им платили в виде гонораров за книги и статьи, за лекции в университетах, выставки и театральные постановки, пока путинский режим не сделал эту оплату проблематичной и нелегитимной.

Но у интеллектуально обслуживающего слоя слишком узкая, малочисленная электоральная база, и хотя российские интеллектуалы это вроде как видят (или должны видеть), но не могут пойти против себя самих, то есть своей обслуживающей функции. Да, сегодня, когда они порвали с режимом и эмигрировали, они наиболее громкие и принципиальные его критики. Но до самого последнего момента, пока их институции или средства массовой информации режим не закрыл, они пытались сидеть на двух стульях и критиковали, конечно, режим, но так, чтобы не поссориться с ним и не потерять ту поддержку, прежде всего экономическую, которую имели.

Но, кроме них, это почти никому не интересно, то есть интересно конечно, когда умные и образованные люди критикуют режим, который и ты тоже ненавидишь, но это не то, за что голосуют широкие социальные слои избирателей. А они голосуют либо за социальную поддержку, либо за национальную гордость.

Мне рассказывали одну историю эпохи девальвации при Сталине в 1947, когда деньги мгновенно обесценились, и один человек, ворвавшийся в аптеку, лег на стекло прилавка, раскинул руки и закричал: это все мое, я все это покупаю.  И это понятная стратегия.

О чем это я? Помните лозунг Жириновского: мы за бедных, мы за русских? Это и есть в некоторым смысле определение политики. Либо за бедных, либо за русских. Просто Жириновский как популист, раздвинул руки и решил заграбастать себе все. Что и привело к его популярности в 1993 и длило ее в течение четверти века.

Русская политика (да и почти любая другая) это либо за бедных, либо за русских. Понятно, что Путин это за русских, но за бедных-то никого так и не появилось. Хотя запрос есть, ибо есть бедные, даже если они русские.

Даже такая вымороченная и насквозь лицемерная политическая сила как коммунисты Зюганова, едва на захватившая власть в 1996, когда ельцинский режим при помощи тех же интеллектуалов победил только с помощью махинаций, — даже коммунисты Зюганова, все равно имеют от 15 до 20 процентов, хотя многим понятно, что это не левая партия, а некоторая сила, прикидывающаяся и левой, и партией.

Но российские интеллектуалы – это как бы третья сила. Она не за русских, так как им интеллектуально претит национализм, но и не за бедных, так как бедные не могут оплатить их услуги. И потом они – быдло, голосующее за Путина. А наши интеллектуалы за свобода лучше чем не свобода, они за институты, которые сами все исправят, и они за богатых, даже если, кроме них, в легитимность состояний русских олигархов больше никто не верит. И они не могут пойти против своей сущности, против функции обслуживающего персонала, продающего свои услуги за вполне определённую позицию.

Так что можно собирать подписи под берлинской или множеством других деклараций, можно созывать новые форумы и съезды, но сути не изменить. Представлять им некого, голосовать за них никто не будет. Потому что это заговор слуг. С интеллектуальным бэкграундом, наши люди, но все равно слуги.

У многих в полемическом задоре возникает соблазн упрощать объяснение поведения или слов тех, кто нам не нравится. Типа, сегодня российское общества запугано и поддерживает войну и репрессии из-за страха. А формируют политику путинского режима те, кого именуют пропутинской элитой или информационной обслугой, опять же из-за страха и денег.

Корыстолюбие – один из наиболее употребляемых мотивов, объясняющих поведение. Потому что не только позволяет объяснить происходящее, но и поднять свою собственную позицию в собственных глазах: мол, я бедный, потому что честный и непродажный.

Или дала интервью глава Альянса врачей Анастасия Васильева пропутинскому пропагандисту, и тут же появляется версия о том, что власть взяла в заложники ее детей, чем и вынудили ее дать интервью, бросающее тень на Навального. Однако на самом деле есть куда более простое и намного более адекватное объяснение этих мотивов поведения – и это не страх, не деньги, не паталогическая лживость или ложь во спасение, а — самообман. Причем, даже самообман звучит довольно-таки грубо, и я воспользовался этим словом, чтобы просто перейти от еще более контрастных и эмоциональных понятий типа страха к куда более адекватному и точному. И основанному на тех психологических практиках, которые позволяют всем нам – да, да, именно нам, а не им, на кого мы смотрим сверху вниз, как на пораженных страхом (а вот мы не боимся) и продавшихся преступному режиму (а мы не продаёмся, возможно, правда, нас никто не пытался купить или пытался не слишком энергично) и так далее.

На самом деле все мы существуем в рамках психологического пузыря, позволяющего так интерпретировать собственные действия, чтобы возвышать себя или, по крайней мере, не падать в собственных глазах. А если и падать, то не стремительно и сокрушительно, а с той скоростью, которая позволяет подстелить сто или сколько нужно слоев соломки.

Те, кто будут критиковать наше или чье-то поведение, опять будут стараться втиснуть нашу мотивацию в механизм наиболее употребительных универсальных открывашек: страх и деньги. Но на самом деле деньги, как уже понятно в результате нашего жизненного опыта предлагают далеко не всем, а вот страх или наглый обман, даже если речь идет о прожжённых пропагандистах или политиках, куда вернее замещены самообманом.

Причем речь идет не о молодой женщине, судьба которой свела ее с Навальным, у них, возможно, случился (или не случился) роман, в рамках которого она была шокирована сексуальными практиками партнера, так как раньше никогда не занимала в сексе пассивную позицию и вроде как все контролировала, а потом оказалось отвергнутой, забытой и вынужденной объяснять свое поражение (в собственных глазах, нас на самом деле куда больше интересует взгляд на самих себя, ибо он куда болезненней, чем взгляд посторонних) такой картиной мира, которая бы оставила для нее возможность как можно меньше потерять.

Но бог с ней, обиженной блондинкой из, как она сказала, не помню, хорошей семьи или порядочной семьи? – как будто такая семья только у нее или только она зачищается от унизительных поражений такой их интерпретацией, которая позволяет не слишком упасть в собственных глазах, а даже подняться над линией горизонта, то есть общим мнением.

Любой пропагандон, типа дубоголового Соловьева или Киселева, любой политик или чиновник, типа Патрушева, Сечина или самого Путина – не прожжённые обманщики, хотя те или иные их утверждения могли бы быть истолкованы в качественном суде как ложь. Так вот даже они не столько лгут и обманывают других, сколько строят такую систему объяснения своих поступков, которую другие резонно обозначили бы как самообман. Хотя самообман – это очень внешняя и поверхностная система описания мотивов поведения, потому что – повторим – не только они, эти изверги рода человеческого (почему бы не воспользоваться таким узором), не столько обманывают других, сколько нуждаются в построении такой системы объяснений собственных слов и поступков, чтобы быть не извергом, а, например, спасителем или рыцарем на белом коне (как мы любим этот цвет невинности и правды).

И дабы не тормошить понапрасну образ мирового злодея или его подручных, опять же проанализируем этот механизм на примере яркой блондинки из Альянса врачей, которая после истории с Навальным оказалась перед необходимостью так объяснять всю эту историю, в которой она оказалась потерпевшей (по крайней мере, в собственных глазах), чтобы можно было хотя бы натянуть на произошедшее резиновую и тянущуюся во все сторону маску по имени опыт и так поменять роли в ее тандеме с Навальным, чтобы это не она оказалось безмозглой и наивной дурочкой, а Навальный, обуреваемый странной триадой – власть, еда и секс – оказался ниже ее, дабы этот ракурс поднял ее в собственных глазах.

То есть ей кажется, что она полностью дискредитирует Навального, если вычленяет в его мотивации политические или властные резоны, в то время как она, как ей кажется, в рамках того же самообмана бескорыстна и просто любит людей, как будто бы политика – это что-то ужасное, как стремление к власти, что на самом деле просто свидетельствует о ее начальной интеллектуальной подготовке, не равной задаче.

Или вот она объясняет причину поддержки войны в Украине, которую она в рамках российских узаконенных практик именует СВО, и очень удобно для нас использует примерно ту же процедуру, которую проделывают как российские политики, так и российские граждане, вынужденные объяснять, зачем бомбят жилые дома и убивают мирных граждан.

Она, полагая, что сделала удивительное открытие, перечисляет примеры украинского национализма, делая акцент на наиболее болезненных для тех русских, которые хотели бы жить в Украине как при советской власти, когда русские были доминирующей нацией, а после развала совка доминировать перестали. Видно, что Васильева серьезно подошла к этой проблеме, и прочитала куда больше тех, кому не надо было залечивать любовные раны, и многое из того, о чем она упомянула, имело место. То есть и ограничения, касающиеся русского языка и русской культуры (большая часть после захвата Крыма в 2014, но кое-что и раньше). Сомнительный пантеон героев из состава ОУН, запятнавших себя еврейскими погромами и прочее. Но если это все имело место, то в чем ошибка? А ошибка в том же месте, где делает ее и Путин: от того, что в Украине существует украинский национализм, в том числе радикальный, он не превращается в нацизм и не позволяет одной стране нападать на другую. Скажем (дабы не все показывать на России), в Америке существует множество националистических и расистских объединений, типа ККК, борцов за чистоту белой расы и других, активированных тем же Трампом, но это не означает, что кто-то, например, Индия или Пакистан, а то и Северная Корея имеют право напасть на Америку с криком: а зачем они негров линчевали?

Да, мы можем не любить (да и не любим) чужой национализм (или вообще никакой), но он не превращается от этого в законную цель для войны другого государства. И Путин не трансформируется в защитника русского населения в Украине, введя туда свои войска, ибо перечисление неприятных черт какого-то человека не становится оправданием нашего нападения на него.

И я говорю об этих очевидных вещах так подробно, чтобы объяснить, что Путин и вместе с ним десятки миллионов российских граждан (а среди них и Анастасия Васильева) не просто нагло обманывают или пытаются отретушировать собственную ложь. Нет, они сначала, благодаря не такой и простой интеллектуальной работе, создали такую версию реальности, в рамках которой они не преступники или трусы, а честные фраера, у которых есть конечно претензии к своему пахану, но они готовы эти претензии предъявлять после войны или победы, а не сейчас, когда они и их страна сражается за правду. Потому что – повторим – и Путин, и все остальные, кто с ним в одном ряду – не трусы и лжецы, не купленные (хотя деньги здесь играют особую роль, но слишком долго объяснять какую), а люди, выстроившие систему объяснений, в результате который они на светлой стороне. И, переместив себя на светлую сторону, они будут пренебрегать противоречиями не потому, что их не замечают, а потому что и на противоречия есть свой хуй с винтом и жопа с закоулками, то есть такое объяснение, которое все противоречия временно обнуляет.

И хотя мы с вами, друзья, не путинисты, и желаем путинскому режиму кирдык с переворотом в самом скором будущем, наши объяснения собственного поведения практически ничем принципиальным не отличаются. То есть поведение отличается, и какой-нибудь Высший Королевский Суд в Лондоне это бы подтвердил, но вот психологический механизм объяснения и оправдания себя у нас один на всех, и мы за ценой не постоим.

Чем более близким кажется падение путинского режима (акцент на: кажется), тем отчетливее корпус тех, кто будет отмазывать путинскую элиту от перспективного остракизма и наказания.

Безусловно, стратегия выхода из тоталитарного состояния, которое обернулось войной и репрессиями, не может быть однозначной. Никакого раскола элит, на которые рассчитывали доброхоты, не видно даже в отдаленной перспективе. И, следовательно, предполагать, что режим Путина рухнет, и вместо путинской диктатуры за одну ночь появится новорожденная республика с уважением прав личности и восстановленными институтами демократии, надежда на это — призрачна, если вообще основательна.

Поэтому, казалось, бы вполне разумным может показаться стратегия обращения к тем частям путинского механизма, которые готовы будут в перспективе предать своего хозяина и вступить в коалицию с умеренной оппозицией: умеренной, потому что с радикальной оппозицией, грозящей всем нынешним сторонникам путинского режима Гаагой, за один стол они не сядут.

Получается, что у компромиссной позиции больше шансов стать основой освобождения от путинской диктатуры и привлечения наиболее одиозных ее сторонников к ответу. Однако все эти расчеты опираются исключительно на политические  основания режима: представляется, что сторонниками путинского режима становились из-за конформизма (и это отчасти так); но как только появится возможность выбора между будущим уголовным преследованием за поддержку преступного режима и коалиции с умеренными оппозиционерами, появятся первые перебежчики.

Но это, возможно, было бы похоже на истину, если бы политика в процедуре поддержки режима была отделена от экономики, а это не так. То есть попытки отделять агнцев от козлищ исключительно по политическим резонам не учитывают то, что в основе путинского режима лежат, прежде всего, экономические составляющие. И если бы не опасения столпов режима, что новая власть не отнимет или, по крайней мере, не поставит вопрос о легитимности их состояний, они бы не так цеплялись за власть и не дошли в попытках недопущения собственной ротации до войны и невиданных репрессий.

Понимают ли это те, кто сегодня начинает строить первые стратегии компромисса с частью путинской элиты, что, повторим, формально, вполне вроде как здравая стратегия? Прекрасно понимают. Ведь речь идет об интеллектуалах с репутацией, а это – давайте назовем наиболее громкие имена – Кирилл Рогов, Владимир Пастухов, Михаил Ходорковский. Хотя их стремление к компромиссу может показаться чем-то вроде непонятной ошибки или предательства, как это уже несколько раз случалось с Михаилом Ходорковским, который и до сегодняшнего скандала с Навальным по поводу координатора его штаба в Уфе Лилии Чанышевой, давно предпочитает нанимать на службу людей с подмоченной репутацией, которые с удовольствием берут его деньги, а потом возвращаются в родную альма-матер российской пропаганды: там платят меньше Ходорковского, но не задают вопросов.

Можно было бы предположить, что Ходорковский — простодушный и наивный человек, или просто интеллектуально не слишком сведущий (хотя это не так, пусть и обаяние его интеллекта для многих функция его финансового состояния), но не менее вероятно и то, что он чувствует себя более комфортно среди людей не столь радикальных позиций. Ибо это более соответствует и его политической установке, и его экономическим интересам, так как его состояние было сколочено с помощью все тех же сомнительных инструментов эпохи приватизации и залоговых аукционов. И защищая половинчатость, он защищает и себя.

Его партнер по популярному шоу – Владимир Пастухов был выбран тоже не только за интеллектуальные способности переводить политику на язык здравого смысла, и растолковывать широкому слушателю-зрителю, очевидно сильные и слабые стороны путинского режима, естественно интерпретируемого сугубо в политической или юридической плоскости. Как бы не замечая экономического фундамента путинского режима и экономических интересов его элиты.

Я далек от попыток видеть в этом принципиальную нечестность, скорее, это реально соответствует интересам и убеждениям Пастухова, который с неослабевающей энергией пытается представить путинский режим как левый, уверяя, что путинская идеология -идеология национал-большевизма. Об этом может быть стоит когда-нибудь сказать подробнее, но у путинской идеологии почти ничего нет общего с национал-большевизмом, хотя бы потому, что национал-большевизм антикапиталистическая идеология, а путинский режим — олигархический, ультра-капиталистический. Хотя это тот капитализм, который Сорос метко окрестил бандитским, но от этого капиталистическим он быть не перестает.

То есть пересечение, да и то, вполне себе поверхностное в национализме, но даже он требует уточнения: тот же Лимонов, при весьма скептическом к его политической карьере отношению, не был националистом а-ля Путин и его компания, а был государственником и патриотом, но это уже слишком удаленная от нашей биссектрисы тема.

В любом случае попытки того же Пастухова скрестить путинский олигархический режим с национал-большевизмом имеют одну видимую цель: обелить путинский олигархат, путинские элиты от возможной ответственности за путинскую контрреволюцию (это если считать путинский режим контрастным по отношению к ельцинскому, что далеко не так). И дать возможность нынешним реальным или вынужденным сторонникам Путина спасти в перспективе развала режима и свою свободу, и свои деньги.

Кирилл Рогов тоже далеко не впервые пытается взять под защиту путинских сторонников, он это делал даже тогда, когда до сегодняшней войны и сегодняшних репрессий было не только далеко, а непонятно насколько далеко. Но при том защищал Чубайса, я не говорю о Гайдаре.

Вполне возможно – и пока не доказано обратное, это следует учитывать – подобные убеждения – именно убеждения, хотя у нас есть основания предполагать, что как раньше, до начала войны и репрессий, так и сегодня, российская оппозиция, по крайней мере, ее умеренное крыло, существует на или с помощью пожертвований со стороны тех же путинских олигархов, греющих для себя место на будущей скамейке холодного остракизма, если не уголовного преследования.

И, повторим: идея компромисса, в том числе с путинской элитой, не представляется априорно предосудительной или продажной (если переходить на язык родных осин), но каковы бы ни были резоны этого компромисса, сколь ни казался он куда более реалистичным, нежели ожидания замены путинской диктатуры чистой от подозрений и связей с прошлым республикой, не замечать и не учитывать экономический пласт, просто некорректно.

То есть реалистичным (если говорить о шансах), конечно, видится перспективный союз умеренной оппозиции и не слишком замаранной путинской элиты. К своему прискорбию я должен заметить, что это наиболее вероятный вариант политического будущего, потому что так случилось и в перестройку, отодвинувшую всех принципиальных противников советской власти в пользу умных советских конформистов. Но при понимании этой рациональности, не видеть то, что в основе путинского поворота к диктатуре, войне и репрессиям лежит не вариант славянофильской идеологии (хотя и она тоже), но, прежде всего, опасения, что новая власть отберет все их состояния как нелегитимные, не видеть это нельзя.

Тем более, что они и являются во многом нелегитимными, что подчеркивают те же западные санкции, выбирающие объекты просто по размеру состояния в пропорции: чем больше состояние, тем вероятнее сотрудничество с режимом. А западная, американская финансовая разведка, пусть далеко не всегда пример для беспроигрышной стратегии, здесь вряд ли слишком ошибается, ибо знает секрет Полишинеля, выраженный в присказке Навального о партии жуликов и воров.

Строить на песке, пусть и подмоченном: себе дороже. Деньги на ветер.

Хотя мы переписывались с Володей Кара-Мурзой, а круг друзей его отца Кара-Мурзы старшего, круг младших московских концептуалистов, был более чем, близок мне, виделись с Кара-Мурзой младшим мы только раз. Несколько лет назад, когда он приехал в Гарвард показывать свой фильм о Немцове, мы поговорили с ним на ступеньках библиотеки Вайденера за пару часов до показа. Вживую, что встречается очень редко, он был именно таким, каким представал в своих интервью или переписке. Редкий тип русского человека, уверенного, что добро и общественное благо – просто, а для русского общества — возможно. И вообще познаваемо и рационально, и, как мы понимаем, разубедить его в этом ни у кого не получилось бы, в том числе у московского городского суда, приговорившего его к наказанию в четверть века.

Я не буду говорить самые разнообразные банальности: типа, Кара-Мурза выйдет на свободу вместе с Путиным, у путинского режима нет власти над временем, его срок вышел и т.д. Имеет смысл порассуждать о причине срока, что-то делающего с нашим воображением, что оно отказывается его принять.

Думаю, на это Путин и рассчитывает. Дело в том, что у Путина — и он это прекрасно  понимает — считанное число патронов. То есть патронов, чтобы сделать выстрел, который все заметят. Ведь Путин ли сам, его ли советники, давно все подсчитали, что в конвенциальной войне со всем Западом ему не выиграть. И хотя он делает вид, что хочет превратить войну в долгоиграющую пластинку и слушать ее вечно, как колыбельную, единственное, что Путин хочет — это так напугать Запад, так его ужаснуть, чтобы этот Запад решил, что с этим сумасшедшим ублюдком вести игру нервов опасно и надо его как-то успокоить и перевести его странный бронепоезд с орбиты войны на запасный путь.

Я не знаю, есть ли шанс у Путина так напугать Запад, чтобы он решил пойти с Путиным не то, чтобы на мировую, но хотя в более предсказуемую дуэль, где джентльменство мало вероятно, но хотя бы можно будет сделать вид.

Но для этого (повторю, что я не уверен, что Запад сможет так испугаться или просто устать) необходимо, так постоянно пугать Запад, чтобы тот не сомневался, что имеет дело с Гудвином, но не волшебником Изумрудного города, Великим и Ужасным, а просто с ужасным, фантастическим мудаком, которого лучше держать в предсказуемым состоянии, чем доводить дело до крайности.

И именно для этого Путину нужно постоянно держать марку психически неуравновешенного и запредельно жестокого. Поэтому ему на самом деле в кайф все эти отрезания голов пленным, убийства с помощью кувалды, неоправданные всплески жестокости в той же Бучи (и будь такая возможность, он все бы превратил в одну перманентную Бучу). Но в том-то и дело, что ничем по-настоящему ужаснуть – да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами — он уже не может. А так как ужасать нужно, ибо только ужасая он приближается — по меньшей мере, в своих мыслях — к тому моменту, когда Запад первым моргнет и пойдёт с ним на мировую, а мир ему нужен как голая баба подростку.

Вообще, без учета реальной судьбы человека и его семьи, 25 лет Кара-Мурзе — это очень слабый ход. Человек у тебя в руках, ты лепишь в продажном суде из правозащитника военнопленного предателя и даешь ему такой срок,  чтобы ужаснуть всех, кого можно. Но хотя многие подыгрывают тебе и вроде как ужасаются, дать человеку, которому Лондонский Королевский суд надел бы на шею лавровый венок, большой срок — это так себе ужас. И более говорит о том, что настоящих патронов для настоящего ужаса, чтобы Запад зассал и пошёл на мир с Вовой Ужасным в своих мыслях, таких патронов почти не осталось.

Ведь вся эта якобы передача ядерного оружия Беларуси, все эти электронные повестки, легитимирующие перманентную мобилизацию — это все мертвому припарки. Потому что делать ужас-ужас со своим подневольным народом, это тоже самое, что входить в клетку с тиграми, где все страшные тигры либо заранее усыплены лошадиной дозой снотворного, либо вообще скроенные из ваты муляжи. То есть пугать Запад мучением своего собственного русского народа — это так себе испуг. Такими приемами Запад на слабо не взять. Запад нужно пугать его, Запада бедами и ущербом, а ущерб русского народа и даже лучших его представителей, здесь у Вовы из Таврического сада — потенции ноль.

Кстати, так как я тоже рос в детстве в этом же Таврическом саду, все эти понты мне как бы понятны и известны по встречам с гопотой в наших же домах; а у нас были общие дворы. И путинский прием более всего напоминает известный аттракцион, когда из раскрашенной фанеры создавался какой-то образ: на коктебельском или сочинском пляже этот мог быть был грузин в бурке, мужчина в котелке или дама в кринолинах, а в Таврическом саду это были просто звери. Какие-то так звери, смешные зверюшки с вырезом вместо морды, куда каждый желающий мог засунуть свое лицо и сфотографироваться так на память.

Так вот то, что делает Путин: он засовывает свое распухшее лицо в вырез фигурки деревянного дракона, и строит страшные рожи, чтобы испугать. Да, повторю, тем, с чьей помощью Путин строит эти рожи, не сладко. Но сама-то идея в другом, чтобы выглядеть таким ужасным, безжалостным и на все готовым, но этого-то у него и не получается. Делать больно своим он может, пугать других — здесь проблема.

И то, что ему нужно ни за что давать 25 лет заключения, — свидетельство не его жестокости, у него вряд ли есть эти чувства, скорее все, чувства давно перегорели и заменены скорбным бесчувствием, и как раз из-за невозможности сделать что-то, способное по-настоящему напугать Запад. Он, конечно, будет пытаться по формуле: бей своих, чтоб чужие боялись. Но так как эта формула известна, давно выучена, то у Путина, конечно, проблемы. Тем, кто за ним следит пристально и профессионально, кажется: ему уже нечем испугать Запад.

И, как ни странно, это и хорошо, и плохо. Потому что у него есть то, чем постоянно пугает — его ядерная бравада, ядерный понт, так импонирующий его ядерному электорату. Но вот здесь я как раз не знаю и не очень верю в то, что Путин не нажмет на красную кнопку, ибо сибарит по натуре и дочек любит. То, что произошло с Путиным из-за неудачно, вкривь и вкось идущей украинской кампании, серьезно, я не уверен, что он в решительным момент останется рациональным.

Все его политика последних лет — это особый вид инсценируемого безумия в лице рационализируемой нерациональности. И, вполне возможно, ему любое сумасшествие по плечу. Он уже давно там, где объясняют сладкое зеленым, а чужие страдания своей принципиальностью. Приговор Кара-Мурзе — позорная слабость и беспомощность, но вот ярость и отчаянье подлинные. Ему нечем напугать Запад, кроме своей смерти в объятиях со всеми. И приговор Кара-Мурзе к этому шаг.