Безусловно, отношение к главе государства, ведущего агрессивную и жестокую войну, со стороны аналитиков, в основном находящихся в политической эмиграции, представляет специфическую проблему.

Даже в государстве с репутацией авторитарного или тоталитарного, в котором фигура лидера влияет на принятие решений значительно больше и разнообразнее, чем в государствах с репутацией демократических, руководитель государства не свободен в принятии решений и вынужден считаться как с политико-экономическими интересами разных социальных групп, так и с доминирующими культурными стереотипами.

Однако те из аналитиков, которые пишут или упоминают о Путине, подчас наделяют его фигуру решающей, а на самом деле подавляющей силой, и в своей аналитике упускают или полагают ничтожной его зависимость от политики, экономики и культуры. В принципе почти то же самое касается и войны в Украине, предстающей по большей части войной Путина, решающего в ней – по мнению многих аналитиков — исключительно собственные проблемы удержания власти и воплощения комплекса сильных и болезненных чувств по отношению к Украине и ее дрейфа в сторону интересов, не совпадающих с интересами России (по меньшей мере, по интерпретации путинского номенклатурного класса и значительной части общества).

Но так как перед нами стоит задача расположения аналитиков по шкале, которую еще предстоит выработать (на самом деле этих шкал с близкими, коррелирующими значениями будет несколько), начнем конкретизировать. И в первом приближении используем отношение к Путину от полюса наделения его ничем не контролируемой власти, могуществом абсолютного диктатора (хотя любой диктатор в той или иной степени зависит хотя бы от своего ближайшего окружения, личной охраны и других социально-политических сил в виде армии и доминирующих культурных стереотипов) до полюса наделения Путина силой, ограниченной некоторыми или многими из перечисленных выше (или еще не актуализированными) влияниями.

Полюс наделения Путина абсолютной властью многолюден, к нему тяготеет немало аналитиков и близких к ним публицистов с аналитической репутацией. Валерий Соловей, Марк Фейгин, Андрей Пионтковский демонизируют и, одновременно, развеществляют образ и роль Путина, наделяя его почти неконтролируемой властью. И при этом саму власть представляют в виде чего-то безосновательного, не имеющего реальной почвы и лишь инспирированного пропагандой. А поддержку общества сводят лишь к вынужденной зависимости и влиянию страха репрессий. И вопрос о зависимости путинских решений от более существенного слоя проблем (кроме проблемы удержания личной власти) практически не поднимается, либо рассматривается в факультативном порядке.

К этому полюсу и к процедуре структурирования его смыслов примыкает позиция наделения Путина болезненными фантазиями, ролью сумасбродного диктатора — от утверждения бывшего канцлера Германии Меркель о том, что Путин потерял связь с реальностью и находится в своем мире (хотя это утверждение почти сразу было оспорено) до объявления Путина сумасшедшим, тяжело больным, невменяемым и находящимся на последней стадии смертельной болезни, терминальной стадии рака. Сюда же стоит отнести и подчас педалируемый эйджизм, Путин оказывается не просто параноиком, но и стариком, находящимся в плену своих маний и бредовых идей.

Если в социальных сетях муссируется популярный мем «Дед опять не принял таблетки», то публицисты с аналитической жилкой утверждают, что «Путин сумасшедший, но переживает за свой зад» (Пионтковский), «мы имеем дело с «сумасшедшим диктатором», который находится у власти уже 20 лет и потерял чувство реальности» (Владимир Милов). «Он абсолютно одержим своей конспирологической мечтой» (Александр Невзоров), «безумный вождь грозит ядерной войной» (Фейгин).

К этой теме примыкает близкое ей пророчество крушения России, ввязавшейся в войну с Украиной, которой практически весь Запад помогает вооружениями и экономическими санкциями против России. От Валерия Соловья, почти каждый год после 2014 обещающего свержение режима Путина, близкого ему по публицистической размашистости Игоря Яковенко («развал России близко») и Геннадия Гудкова «сумасшедший пилот Путин направил лайнер «Россия» прямиком в гору»  до использующего вроде как совсем другой аналитический инструментарий Кирилла Рогова («полусумасшедший президент загнан в угол»).

Понятно, что объявление Путина сумасшедшим, а России пророчества скорого поражения на фронте и последующий развал, если не исчезновение с карты мира – полемический, публицистический приём, позволяющий вызвать эмоциональное одобрение со стороны тех, кто напряженно ждет окончания войны, прекращения бомбардировок Украины, конца репрессий, угрозы мобилизации внутри России и в перспективе краха путинского режима.

Если такие утверждения встречаются в интервью тем или иным ресурсам на YouTube, то это способствует популярности и продвижению видео, увеличению числа просмотров и монетизации видео владельцами или ведущими того или иного ресурса. Но в аналитическом смысле это, безусловно, редукция, упрощающая ситуацию и сводящая ее к бедным на развитие идеям бессмысленности нарушения нормы, хотя сама норма при этом почти никак не идентифицируется и только подразумевается.

Однако в условиях строжайшей тайны, окружающей фигуру президента и его здоровье, можно полагаться лишь на расследования по типу того, что было проведено исследователями  из Проекта, зафиксировавшими присутствие в постоянной свите Путина врачей онкологов, специалистов по раку щитовидной железы, и ряда оценок здоровья Путина со стороны специалистов, решающихся не столько ставить диагноз, сколько оспорить муссируемые предположения о смертельной болезни Путина и его психическом заболевании.

Однако стоит сдвинуться на шкале невменяемость—вменяемость Путина и обнаружить довольно внушительное представительство аналитиков, которые фундированы экономическим или социологическим бэкграундом, призывающим к большей сдержанности тона и рассудительности в оценках.

Если говорить об экономистах, то они от Сергея Алексашенко, Константина Сонина, Олега Ицхоки и Владислава Иноземцева (экономический блок) до, например, Льва Гудкова и Дениса Волкова из Левада-центра (социологический блок), куда более корректны в оценках, не сводят решение путинского режима начать войну с Украиной исключительно к болезненному строю мыслей Путина и не прогнозируют скорый (если вообще представимый в обозримой перспективе) обвал российской экономики и крах путинского режима. В основном соглашаясь с оценкой начала войны как решения, стратегически неправильного и чреватого в отдаленном будущем нарастающими проблемами, они в общем и целом не видят каких-либо существенных угроз от войны для путинской экономической или финансовой системы. Фиксируя большие проблемы лишь в нескольких областях, прежде всего, авиастроении и автомобилестроении, они фиксируют высокий уровень приспособляемости к условиям санкций, использованию серого импорта, профицита бюджета из-за высоких цен на энергоносители. А грядущий запрет на экспорт  нефти в Европу (постоянно сдвигаемый и уточняемый на фоне разного отношения к нему в разных странах ЕС), скорее всего, будет компенсирован значительно возросшим экспортом в такие страны как Индия и Китай, а также через подставные фирмы в соседних средне-азиатских странах и собственную страховую компанию, которая будет страховать морские перевозки.

Одна из проблем, по отношению к которой с первого дня войны идут споры как в экспертном сообществе, так и в обществе – это доверие к высоким цифрам поддержки войны против Украины. Так, наиболее авторитетная социологическая служба Левада-центра подчеркивает как постоянно высокую степень поддержки самого Путина, так и войны в Украине (от 77% в мае до 73% в октябре) и проводимой после 21 сентября 2022 года мобилизации (56% в октябрьском опросе). Лев Гудков, объясняя причины такой высокой поддержки осуждаемой цивилизованным миром войны, говорит о влиянии цензуры, ограничения на получение объективной информации. По крайней мере, цифры поддержки войны выше у представителей более старшего возраста и менее образованного контингента, у жителей провинциальных городов, которым сложнее обходить запреты на получение более объективной информации о войне, которую запрещено называть иначе, чем военной операцией. Именно эта часть российского общества обладает высокой степенью лояльности к власти, поддерживает властные оценки происходящего, верит в пропагандистские объяснения про нацистский режим, захвативший Украину, в биолаборатории, размещенные по границе с Россией для генетической диверсии, и в НАТО, готовящееся к нападению на Россию для ее уничтожения и завладения ее ресурсами. При этом многие аспекты поддержки путинского режима коренятся еще в советском сознании, для которого Запад был идеологический враг. Запад – полюс бездуховности, которые хочет развратить жителей России, отнять у них их уникальную духовность вместе с  природными богатствами, которыми они не умеют пользоваться.

Не готовы принимать пропагандистскую картину мира, по оценкам Льва Гудкова, только 15-17 процентов населения, выступающие против войны, не доверяющие Путину и порицающие власти за войну в Украине. Для остальных сила остается главным аргументом, и победы в войне воспринимается с воодушевлением, несмотря на осуждение мира, именуемого цивилизованным. Прогнозы Гудкова о возможном скором крахе путинского режима довольно пессимистичны, в любом случае анализ социальных, политических и культурных предпочтений российского общества не предоставляет надежды, что, даже если путинский режим проиграет войну, ему на смену придёт режим либеральный: у социологов для такой надежды нет оснований.

Близко к социологическому блоку примыкают аналитические ретроспекции специалистов по важной для функционирования путинского режима области нефтегазового сектора, и оценки влияния санкций и изменения политики маршрутов транспортировки газа и нефти из России (Сергей Вакуленко, Михаил Крутихин), чей анализ постоянно уточняет состояние этой отрасли после введений западных санкций и возможности России пополнять свой бюджет, в том числе военный, исходя из возможностей и состояния углеводородного сектора экономики.

По мнению Сергея Вакуленко, расчёт России на создание всемирного экономического кризиса из-за отказа Европы от российского газа не беспочвен. Зиму 2022-2023 года Европа переживет из-за почти полностью заполненных газовых хранилищ и режима экономии, под который попадают не только жители стран ЕС, но и предприятия. Возможно, более сложным будет следующий год, потому что заменить российский газ полностью не получится, а уже сегодняшний режим экономии сказывается на производстве удобрений и вообще продовольственной сфере. По мнению Вакуленко, вероятность вхождения мировой экономики в кризис даже более серьезный, чем кризис 2008-2009 велика. Понятно, что на российской экономике выпадение доходов от продаже Европе газа и отчасти нефти, хотя как скажется формула предельной цены на российскую нефть не вполне понятно, но расчет на то, что у Европы будут не меньшие проблемы реален. В любом случае прогнозировать обвал российской экономики вряд ли возможно.

Отсутствие апокалиптических сценариев демонстрируют и политологи с географическим бэкграундам Дмитрий Орешкин, Николай Петров, а также политологи общего профиля Глеб Павловский, Александр Морозов, Кирилл Рогов. Дмитрий Орешкин, как специалист по региональной политике, прогнозирует нарастание именно региональных проблем, проблем взаимодействия центра и регионов по мере ухудшения ситуации на украинском фронте. И хотя полагает, что у Кремля еще достаточно сил, в том числе репрессивных для удержания в повиновении регионы, которые уже начали протестовать по мере увеличения потерь на фронте и прошедшей мобилизации. Если же Россия войну проиграет (и даже если не проиграет, но центр ослабеет), это неизбежно скажется на центробежных силах путинской империи. Путин сам заложил бомбу в фундамент этой конструкции, когда в течение первого президентского срока практически уничтожил федерализм, институции, отвечавшие за урегулирование проблем регионов. И в ситуации ослабления центра и отсутствия механизмов, улаживающих споры, распад России по примеру СССР в 1991 представляется Орешкину если не неизбежным, то более чем вероятным.

Николай Петров даже в ситуации возможного ослабления федерального центра из-за неудачной войны полагает, что у Кремля слишком много возможностей для игры с региональными лидерами, и распад России как империи вряд ли реален в ближайшей перспективе. Петров и до войны стремился, по меньшей мере, обозначать контуры интересов разных сторон, не только либеральной, но и государствоцентричной тоже. От его знакового интервью, датированного днем заседания Совета безопасности 21 сентября 2022, на котором шла речь о признании ДНР и ЛНР, когда Петров, что редко для политолога либерального толка, призвал к пониманию смысла путинского ультиматума Западу и даже упрекнул либеральную интеллигенцию в том, что она не в состоянии признать право России на свои геополитические интересы. До куда более ожидаемого осуждения путинской системы принятия решений после начала войны в Украине и восьми месяцев более чем неуверенной военной кампании, при сохрании, однако, надежд на то, что России удастся пережить даже неудачу в идущей войне и не распасться на множество удельных княжеств, хотя напряжение в отношениях центра и регионов может нарастать.

Павловский, занимающий маргинальное положение в среде либеральных аналитиков (и кажется, единственный, не покинувший Россию), соединяет критику Путина с критикой Запада и Украины, но весьма осторожно, возможно, опасаясь, что более конкретная критика приведет к отказу от приглашений его на либеральные каналы. Эксплуатируя стиль парадоксалиста и равноудалённой критики, Павловский позволяет объективистко оценивать интересы сторон как в войне с Украиной, так и в противостоянии России с Западом. Не делая, как большинство российских аналитиков, заявлений, льстящих Украине и ее вооруженным силам, Павловский констатирует ошибочный выбор Путиным военного вторжения в Украину, но при этом далек от прогнозирования скорого обрушения путинского режима. Впрочем, как и поражения Путина в этой войне, настаивая на том, что рано или поздно стороны сядут за стол переговоров для вынужденного перемирия (возможно, из-за разрушения энергетического блока Украины российскими бомбардировками после атаки на Крымский мост). И Украине, возможно, придётся согласиться на временную потерю той части территорий, которая на тот момент будет контролироваться российскими войсками.

Александр Морозов, обозначающий настоящий период войны с Украиной, как войну отчаянья, то есть войну по инерции, без серьезных, а не пропагандистских шансов на успех, подчас в своих выводах оказывается слишком предсказуемым и близким к ожиданиям украинской стороны, хотя его культурологические параллели порой не лишены остроумия. Так, путинскую речь на Валдае Морозов сравнил со студенческой статьей Раскольникова из «Преступления и наказания», а попытку Путина опровергнуть правила международного общежития с раскольниковским же утверждением, что правила пишутся не для Наполеонов, а для маленьких людей, и его же вопросом: «Кто я тварь дрожащая или право имею?» То есть ставит Путина в ряд с героями из-подполья Достоевского.

В то время как сильная сторона Рогова, если только он не дает интервью популярным изданиям, где подчас идет за ожиданием сильных заявлений и поспешных обещаний краха путинской власти (плюс упорное нежелание признать данные социологических опросов о поддержке Путина и войны российским обществом, именуя эту поддержку навязанным, вынужденным консенсусом), это — кропотливое исследование функционирования путинского режима на разных уровнях и влияние ошибочного решения о начале войны с Украиной на фундаментальные и периферийные аспекты изменения самой политической и административной системы.

Однако общим для анализа функционирования путинской власти и влияния стресса от неоднозначного хода военных действий до санкций, к которым путинский режим, безусловно, приспосабливается быстрее и лучше, чем это прогнозировали многие весной 2022, это принципиальный отказ от анализа действий украинской власти и ее военных практик, кроме как апологетического одобрения. Впрочем, как и сопоставления действий российской стороны с западной стратегией геополитических решений.

Политтехнолог и политолог Аббас Галлямов в своих статьях и интервью последовательно проводит линию о малой вероятности либерального поворота после конца путинского режима и ухода самого Путина от власти. По его мнению, куда более вероятным будет продолжение линии Путина его возможным  преемником, задачей которого станет не отказ, а корректировка путинской политики с предоставлением самому Путину гарантий неприкосновенности (отказ от выдачи в пресловутую Гаагу). И сохранение по большей части позиций и состояний путинской элиты. Правда, в случае, если Путин затянет с выбором преемника (политолог подробно рассуждает о шансах разных фигур из путинского окружения), то и революционная смена власти станет возможной, если серия очевидных неудач на украинском фронте продолжится.

Хотя предположение о скором выборе Путиным и его окружением преемника многими встречается со скептицизмом, сам взгляд на путинскую систему принятия решений изнутри представляет возможность для появления новых ракурсов и граней анализа, без обязательного предположения, что Путин всесилен, а конец его режима будет обозначать восстановление либеральных институтов.

Александр Баунов, активируя дипломатический бэкграунд, структурирует во властном континууме символические партию войны и партию мира (хотя не столько мира, сколько уклонения от активного участия в войне). При дальнейшем уточнении партия войны рассматривается в перспективном плане как партия ядерной войны и партия ядерной угрозы при всем условном их различии. Партия ядерной угрозы (то есть ядерного блефа) легко может превратиться в партию реальной ядерной войны при справедливом уточнении, что надежды на якобы отказ промежуточных властных инстанций, на которых будет возложен запуск ядерных ракет, вряд ли стоит рассматривать как серьезный. Баунов доказывает, что страх перед начальством – не только военным, но и вполне гражданско-административным настолько силен (выучен) в российском обществе, что надеяться на отказ от выполнения любого, собственно говоря, приказа вряд ли уместно. При этом партия ядерной войны состоит на самом деле не столько из самоубийц и карьеристов, сколько из чиновников, не знающих как выполнить приказ о победоносном наступлении (будь это военное ведомство или пропагандистское). Невозможность выполнить приказ и глубокое расчеловечивание власти, лицом которого Баунов считает лицо военкома во время недавней мобилизации, лишенного каких-либо следов эмпатии, не означает паралич власти, а скорее, закостенение ее до механистичного уровня и готовности к любому варианту эскалации.

Если говорить о более чем осторожной критике хотя бы каких-либо аспектов украинской политики, то можно вспомнить упрек со стороны Михаила Ходорковского тем ультранационалистическим силам в Украине, которые педалирует систему запретов русского языка и культуры в ущерб интересам собственным русскоязычным или этнически русским украинским гражданам. И редкие, и, по большей части, осторожные высказывания Владимира Пастухова об авторстве тех или иных атак, типа атаки на Крымский мост или возможного подрыва Каховской ГЭС, в том смысле, что в эскалации сегодня заинтересованы обе стороны. И его же не менее редкие ретроспекции с анализом действий и заявлений Путина, как в анализе его Валдайской речи, в которой при фиксации действительно существующих пороков и недостатков политики Запада были сделаны попытки оправдания решения о начале войны, никак не согласованного и несоразмерного этим недостаткам и даже порокам.

Но и Пастухов лишь периодически намекает, символически обозначает возможность расширения анализа за счет включения в него, как сторону конфликта – как военном с Украиной, так и геополитическом и цивилизационном с Западом – непосредственно Запада, его, Запада, собственных интересов Запада, отличных от поддержки Украины как жертвы российской агрессии; подробно и беспристрастно эта тема принципиально не развивается и по сути игнорируется российскими политологами. В то время как в западной аналитике многократно озвучивались идеи об использовании Западом ошибочно начатой Путиным войны в Украине для фундаментального ослабления России как опасного и мало предсказуемого игрока на политической арене. Не говоря о также звучащем упреке Западу, что его политическая поддержка дрейфа Украины в сторону НАТО и ЕС была в ряде аспектов лицемерной, не предполагающей подобной широты взглядов на право присоединяя к любым военно-политическим и экономическим союзам стран, близко соседствующих, например, с США.

Также практически отсутствует критика других аспектов политики Запада, скажем, запрета Финляндией, Польшей, балтийскими странами на прием беженцев от мобилизации и Украины (в том числе, скажем, после публикации отчета  Amnesty International о размещении Украиной военных объектов в гражданских зданиях и использовании гражданских же больниц для лечения военных вместе с гражданскими). Нет исследований влияния националистического крена в украинском обществе на политику президента Владимира Зеленского, призвавшего западные страны не только не принимать беженцев от войны, но и выдворять обратно в Россию, тех, кто получил на Западе вид на жительство.

Нежелание исследовать эти аспекты политики Украины могут объясняться неустойчивым положением аналитиков (и при этом новых политических эмигрантов) на Западе и действенного  олицетворения себя с интересами украинской стороны в ситуации агрессии со стороны России. А также общей доминирующей тенденцией анализа политики с точки зрения правого либерализма, без критики системы российской приватизации и образования больших и сомнительных, с точки зрения западного законодательства, состояний. Эти состояния, по мнению некоторых западных аналитиков, и явились источниками и контурами эволюции политики Путина, вынужденного защищать не только власть своей корпорации и своего ближнего круга, но и интересы бенефициаров перестройки в условиях нарастающего сомнения со стороны западного общественного мнения в легитимности этих состояний.

Однако задача этой статьи далека от всесторонней критики позиций либеральных российских аналитиков после начала войны в Украине, а лишь экстраполяция их позиций, взятых в самом общем виде на фоне шкалы: от признания Путина невменяемым диктатором до тщательного и кропотливого анализа функционирования путинской политической системы в военное время. От прогнозов о неминуемом поражении в войне России до предположения, что перемирие может закрепить те или иные территориальные приобретения российской армии. И почти совпадающей (или вынужденно объединенной с этими двумя) шкалы распределения мнений о быстром или неопределенно далеком кризисе путинской власти и его административной, экономической, политической системы.

Несомненно за пределами нынешнего рассмотрения и попытки структуризации российской аналитики остались аспекты влияния социального, образовательного и культурного бэкграунда (а именно на культурные стереотипы, доминирующие в российском обществе, и опирается путинская политика). Без рассмотрения остались и определенные стороны доминирующих или подавляемых общественных пристрастий, влияющих на формирование разных мнений и требующих других форм и методов анализа. Скажем, влияние эстетических вкусов, в которых рассмотренные аналитики принципиально разнятся, от, скажем, вполне отчётливой ориентации Кирилла Рогова на советский андеграунд, а Владимира Пастухова на мейнстрим советской и постсоветской культур.

Как эти тенденции соединяются с уровнем и спецификой образования, сегодняшнего социального статуса исследователей и трансформацией мнений и способов и границ анализа также представляется важным, но это проблемы отдельной статьи.

Взгляды некоторых из рассмотренных здесь аналитиков исследовались мною и до начала украинской войны, однако война существенно повлияла и поменяла многие из довоенных констант. Здесь, однако, будет приведена шкала распределения мнений этих аналитиков по степени радикальности и отношению к путинскому режиму в виде факультативной информации и дана ссылка на сами тексты.

Что касается составления и размещения конкретных имен на каждой из предполагаемых шкал, то это экстраполяция мнений без какой-либо возможности количественной оценки. Впрочем и все шкалы не предполагают движения от неправильного мнения к правильному, такой задачи нет, а лишь распределения мнений от одного полюса к другому, при том, что и полюса всего лишь некоторое сгущение мнений, но не их оценка.

Это видео об одном месте в районе городка Дорчестер, где расположен Массачусетский университет, библиотека Джона Ф. Кеннеди и музей-архив Эрнеста Хемингуэя. А также вид на Атлантический океан, очень похожий на то, что можно увидеть на Карельском перешейке в районе пляжей от Ольгино до Зеленогорска, где вид на море перегораживает силуэт проступающего из тумана Кронштадта, а слева виден город.

Более всего речь Путина на Валдае напоминает перебирание четок с цитатами. Сами цитаты, конечно, хрестоматийно известны, но своеобразие им придает нить, на которую они нанизаны, то есть политическая биография Путина. И хотя интерпретировать эту биографию можно тысячу и одним способом, я предложу свой – синопсис экшн-триллера Джон Уик 3, в котором центральные моменты путинской биографии кажутся очевидными.

Начнем с того, что проблемы Джона Уика начинаются после того, как он решает противопоставить себя правилам. Правилам вообще, правилам в принципе, в фильме они олицетворяются всемирным преступным картелем со штаб-квартирой в Нью-Йорке, которому подчиняется весь мир, аки твой Запад, по интерпретации Путина.

Формально конфликт начинается с того, что на дом Джона Уика, только что потерявшего жену, нападают какие-то отморозки с русскими корнями (и тут первый раз всплывает русская тема, потому что, как выясняется, именно Джон Уик был тем, кто способствовал небывалому могуществу русской мафии и вообще был ее членом). Однако у Джона убивают любимую собаку, подаренную ему женой, и он начинает мстить, пока не оказывается вне закона, ибо выступил против Правил как таковых. Типа, напал на Украину.

И если вы полагаете, что о нападении на Украину в 2019 году создатели фильма не имели представления, то во многом ошибаетесь: Украины в кадре, конечно, нет, но само решение противопоставить себя Правилам остается.

Итак, Джон Уик объявлен вне закона всем сообществом и на него объявлена охота: за его жизнь предлагают 14 миллионов долларов (14 – не случайное число, хотя наиболее часто встречается число 7), и только из-за не вполне понятной симпатии ему предоставляют отсрочку в один час.

Что делает человек, объявленный вне закона, за которым охотятся тысячи, если не десятки тысяч охотников за головами, а он находится в Манхеттене, идет сильный дождь. Первое, что он делает, он спасает собаку, очередную собаку, собаку без имени, и обеспечивает ей безопасность. А затем направляется в Публичную библиотеку Нью-Йорка и заказывает — Русские сказки Афанасьева. Для кого-то это первый звонок, первая цитата на четках, хотя на самом деле, она не первая, но ведь какая будет первой, не столь и важно.

Джон Уик, самый разыскиваемый и ненавидимый профессиональный убийца в мире получает указание, где найти Русские сказки Афанасьева, находит нужную полку, затем нужную книгу в тяжеленном in quarto переплете-окладе с картинками. Листает книгу, что-то ищет, открывает одну из иллюстраций – под ней выемка для тайника, в котором фотография жены, несколько амулетов и большой православный крест с алмазами на нитке с чётками. И тут, несмотря на то, что до истечения времени, после которого охота будет объявлена официально, еще четверть часа, на него набрасывается первый охотник за призом, который на три головы выше Джона Уика, но Джон его убивает томом русских сказок Афанасьева в тяжёлом переплете.

Попутно, Джон получает ранение, и так как у него еще есть четверть часа, он мчится к своему врачу, который ,конечно, китаец, и лечит его, несмотря на вероятные репрессии.

Далее следует эпизод в конюшне, той манхэттенской конюшне, где размещены лощади, возящие туристов по Центральному парку в одноколках, на Джона набрасывается туча охотников за головами, которых герой убивает, в основном, с помощью лошадей. Лошади бьют копытами убийц-недотёп, которые хотят соревноваться с профессиональным убийцей номер один в мире; лошади помогают с ними расправиться, и на лошади он устремляется в побег. И начинает проблёскивать та идея, которая была не вполне понятна, когда из-за убийства собаки Джон Уик решает порвать с Правилами всего мира. Собаки, лошади – природа, традиционные ценности, из-за которых Джон и вступает в неравную схватку со всем миром.

В какой-то степени знаковой становится и следующий эпизод в музее, где Джону удаётся справиться с толпой нападающих с помощью музейных вариантов оружия, выставленного на витринах. Герой призывает себе на помощь архаику, и архаика явно на его стороне.

Место следующего эпизода – театр, герой тяготеет к духовной проблематике и явно знает, что делает, когда врывается в театр, показывает охране, совсем даже не театральной, свой огромный православный крест, какие в 90-е носили самые отпетые бандиты. Его пропускают в зал, где под музыку «Лебединого озера» танцует одинокая балерина. Конечно, это клюква, но клюква с сахаром и несколькими символическими слоями.

Тем временем герой устремляется к балетмейстеру или директору театра, рыхлой даме ахматовского стиля, которая сначала – как и все предыдущие — отказывается ему помогать, но при этом спрашивает, не поздно ли он вспомнил о своих корнях в Русо Рома (очевидно, у русских цыган) и называет его не Джоном, а Джордане (Джордан – Jordan: топоним, река Иордан, что стоит запомнить, и имя, указывающее на решительность и выносливость). И тут герой, которому надоело скрываться, поправляет директрису театра, что он не просто Джордане, а Джордане Иванович, русский сирота, беженец из Беларуси.

Именно так все и говорится для тех, кто еще не понял, о чем речь. Дальше начинаются разнообразные ритуалы в виде выжигания этим крестом на спине особой метки, под огромной синей татуировкой в виде надписи и рисунков. Джон Уик просит, чтобы его перевезли в Марокко, его ведут почему-то в камеру.

И непонятно как он оказывается на улице в Марокко, но его незаметно перестают называть Джоном, а зовут Джонатаном или Йонатаном, что на еврейском означает Бог дал. И здесь в двух шагах от святой земли, где до сих три православных храма, ему начинает помогать женщина по имени София, не просто София, а София, что мать Веры, Надежды, Любви. По крайней мере, одна дочь точно есть, ее когда-то спас Джон, превратившийся в Джонатана Ивановича, и за это мать их София помогает ему.

То, что среди друзей Джонатана Ивановича китайцы и арабы – ничего удивительного, они таковы и у прототипа героя, хотя с другой стороны по его пятам тоже идет какой-то суд во главе с женщиной англосаксонской внешности, жестоковыйной по отношению ко всем, кто решился нарушить санкции, и ей тоже помогают китайцы, но уже другие. Возможно, тайванские. Или гонконгские.

И постепенно проявляется план спасения, в котором Джонатан Иванович должен убить всех тех, кто ему помогал раньше (кроме животных, животные для него святое), и таким образом заслужить искупление грехов. Понятно, что все это сопровождается почти непрерывными единоборствами и стрельбой, в одном из эпизодов появляется татами с тренировками молодых самбистов, я узнал эти куртки, потому что сам когда-то занимался самбо в зале Трудовых резервов на Конюшенной площади.

При этом Джонатан Иванович все трюки выполняет в строгом офисном костюме, куда иногда между подкладкой и тканью добавляют тонкий защитный пуленепробиваемый слой, но герой принципиально не снимает костюм с белой рубашкой и галстуком, словно воплощая слова из другого фильма, что в Америке только русские ходят в строгом костюме даже на пикниках.

Но в принципе та основная нить, о которой и речь, уже понятна. Четки цитат нанизаны на судьбу человека, выбравшего архаику и традиционные ценности, убивающего людей с легкостью, будто это мухи или комары. Его ожесточение вызвано убийством близкого существа, которое может быть главной геополитической катастрофой XX века (то есть приснопамятный СССР), а может быть, воплощением традиционных ценностей в виде собаки, опять же приручённой природы.

Это заставляет поднять бунт против Правил, которыми руководит бандитское сообщество, властвующее надо всем миром с центром в Нью-Йорке; иногда ему начинают помогать силы с явно революционным подпалом типа антиглобалисткого движения, и остановить объявленную на Джонатана Ивановича охоту может только убийство тех, кто ему больше всего помогал. Но, он, конечно, на это не пойдет, потому что в 2019 многое было еще не ясно, и герой это что-то промежуточное между Иваном-дураком с приемами самбо, Алешей Карамазовым с сумрачным обаянием и Путиным до роковой черты. Но и взгляд режиссера тоже кажется таким антиглобалистким, с прищуром симпатии, несмотря на штабеля трупов, да и фамилия у героя вполне революционная, прометеевская — Wick (фитиль).  А на спине синяя татуировка с надписью, словно позаимствованной у питерской шпаны Fortis Fortuna Adiuvat (Судьба любит смелых) и что-то похожее на контаминацию креста и двуглавого орла ниже.

Короче, вставил фитиль. Что, собственно говоря, и представляет собой путеводитель по Валдайской речи. То есть та нить, на которую были нанизаны всем известные цитаты.

А так – да, Иванович (Владимирович) в собственном соку.

По большей части термин «пятая колонна» — не более, чем пропагандистский жупел, принципиально далекий от тайной силы генерала Моле, наступавшего на республиканский Мадрид четырьмя колоннами и надеявшегося на помощь изнутри Мадрида.

Однако если всерьёз говорить о силах, на которые опирается Путин, его стратегия и пропаганда в войне против Украины, то это, конечно, не разрозненные сторонники Януковича, кума Путина Медведчука и распущенной пророссийской партии «Оппозиционная платформа – За жизнь!» Куда более существенную и вещественную помощь Путину оказывают украинские ультранационалисты, украинские ура-патриоты, яростно борющиеся с русским языком и русской культурой.

Казалось бы, все наоборот. Разве ратуя за запрещение русского языка и культуры крайне правые украинские националисты на борются с русским империализмом и влиянием идеологии «русского мира»? Нет, конечно, вообще крайние формы национализма обычно исповедуются теми, кто хотел бы получить дополнительные возможности для конкуренции. И вроде как обращаясь к внешнему врагу, на самом деле пытаются получить умножающий коэффициент в конкуренции внутренней. Когда, дабы потеснить своих конкурентов, эксплуатируют националистический критерий для оттеснения от конкурентоспособной позиции тех, с кем иначе конкуренцию не выдержать.

Более того, сам Путин – тоже крайне правый националист, он исповедует одну из версий русского национализма в виде имперского великодержавия, но в этой проповеди имперскости легко вычленяется роль русского народа, как ведущего и управляющего. И на самом деле нет более легкого взаимопонимания, чем у националистов разных стран. И не потому, что национализм основан на воображаемой ценности нации, которая более всего напоминает билет члена КПСС, точно так же позволявший использовать его как джокер в конкурентной борьбе. Националисты в разных странах с сокровенным пониманием относятся друг к другу, так как по большому счету ничем не отличаются, ибо используют идентичные приёмы агитации и шельмования противников.

Однако в случае с Путиным и его войной с Украиной националистический аспект имеет еще одно, никак не менее важно измерение. Если проанализировать, на чем основывал Путин свою агрессивную риторику русского мира в Украине, то невозможно не заметить, что это, прежде всего, была агитация украинских ультранационалистов. Изображая из себя защитников русских на просторах Украины Путин на всех политических поворотах украинской истории, по крайней мере, начиная с первого майдана 2004 года, опирался на неумные и бессмысленные призывы украинских крайне правых запретить русский язык и русскую культуру. Понятно, что Путину нет никакого дела до судеб русских в Украине, что более чем отчётливо доказывается использованием русских из так называемых ДНР и ЛНР как пушечное мясо. Причем настолько беззастенчиво и жестоко, что мужчин в этих полубандитских анклавах после войны сыскать будет проблематично.

Но Путин, прежде всего, опирался на истеричные требования украинских крайне правых запретить русский язык, что всегда использовалось им как пас. Крайне правые со своей попыткой обеспечить себе умножающий коэффициент во внутренней конкуренции делали именно то, без чего никакая идеология имперского русского мира просто бы не состоялась.

Конечно, можно возразить, что такому империалисту как Путин и поводы не нужны. Нет, нужны. Всегда нужны. Всем нужны, когда начинаются войны и сооружается повод, как у гитлеровской Германии перед захватом Польши, или сталинского СССР перед началом войны с Финляндией. Всем, даже самым оголтелым агрессорам, необходимо выставить себя в качестве якобы защищающейся стороны. И изобразить для этого, что он не агрессор, а жертва, — всегда требует дополнительных усилий.

Вот только в случае с Украиной таких усилий потребовалось куда меньше, потому что именно украинские ультранационалисты постоянно пасовали Путину, выводили его на ударную позицию, ратуя за бессмысленную и вредную стратегию по запрету всего русского, что Путин с готовностью принимал и использовал.

Но, может быть, это просто оборотная сторона украинского национализма, которая была направлена против русской имперской пропаганды, но при этом использовалась ею же для своей интенсификации? Ничего подобного. Лишь в малой степени усилия украинских ультра мешали продвижению русского великодержавия. В ничтожной степени совсем уж неокрепшие умы могли поддаться на российскую телепропаганду или пропаганду в социальных сетях. Запрещая русскую культуру как часть имперского влияния, украинские крайне правые только выставляли это в качестве видимой мишени, а на самом деле целились в своих же сограждан, которых таким образом удобно было представить людьми второго сорта, потенциально зараженными русским великодержавием. И это было доминирующим мотивом.

Более того, если попытаться проанализировать причину поддержки жестокой путинской войны в Украине со стороны рядовых российских граждан, того самого великодержавного глубинного народа, который, как мы видим, поддерживает, увы, не только агрессию против Украины, но и мобилизацию, по крайней мере пока она не обернулась десятками и сотнями тысяч похоронок, то это опять же реакция на неумную пропаганду украинских крайне правых.

Конечно, они в подавляющем числе не нацисты, они националисты, для которых запрет всего русского всего лишь прием конкуренции, но для невнимательного наблюдателя, каким, в основном, и является не шибко образованный среднестатистический представитель русского глубинного народа, истеричные попытки запретить Пушкина и Булгакова, русский язык даже не как второстепенный, а просто вражеский – и есть пуля пропаганды, летящая с огромной скоростью.

И если дальше и глубже поместить фонарь анализа, то легко обнаружить, что требования запрета русского языка и русской культуры на практике оборачивается десятками и сотнями тысяч жертв среди украинцев, потому что за войну с Украиной агитируют, прежде всего, украинские ультра. Даже сегодня, когда русскоязычные или этнически русские украинские граждане демонстрируют точно такой же градус военного патриотизма и жертвенности, как и почти вся Украина, все равно продолжается агитация за запрет всего русского. Что оборачивается просто стратегий признания русских украинцев нацией второго сорта, потенциальных предателей, хотя на самом деле предателями, на совести которых жизни соотечественников и беды своей родины, это ультраправые украинские националисты, думающие, что никто не видит, что они просто хотят обеспечить себе преимущество во внутренней конкуренции, а при этом работают как пятая колонна Путина, которому другой помощи и не надо.