Пастухов предпринял попытку объяснить поддержку войны со стороны бОльшей части российского общества и невозможность переубедить тех, кто полагает, что русский мир – полюс добра, а русское воинство, бомбящее Украину практически квадратно-гнездовым способом – рыцари света. Да и вообще имперский комплекс от широты души и желания напитать духовностью всех вокруг, даже если им это еще в той жизни опостылело.

Пастухов предлагает для переубеждения людей с великодержавной идеологией пользоваться приемами игры в переводного дурака, то есть быть готовым, что на твой аргумент будет предоставлен противоположный плюс твой собственный, но уже отраженный. Политолог призывает самому пользоваться тем же методом и готовить не только аргументы, но и контраргументы, типа сам дурак.

Дело в том, что Пастухов неправильно интерпретирует систему полемики между как бы рациональной и гуманистической позицией, для которой война такая, какую ведет сейчас Россия против Украины, — военное преступление вкупе с преступлениями против человечности и позицией русского империализма, который верит, что Россия не ведет захватнических войн, никогда их первая не начинает и только отвечает агрессорам по мере сил.

Если бы Пастухов когда-либо занимался силовыми единоборствами, то он бы знал, что в них самый употребительным приемом является не переводной дурак, а уход с линии атаки. И русские доморощенные империалисты используют именно этот прием, то есть интеллигент в очках говорит: неужели вы поддерживаете бомбардировки роддомов и кассетные бомбы по жилым кварталам, а те отвечают, а что, по-вашему, надо было ждать, чтобы они устроили одесский Дом профсоюзов на нашей территории и сожгли здесь все дотла?

Конечно, никто и вам не мешает уйти с линии атаки, и перейти в плоскость, перпендикулярную вашему спору, но бесполезность подобных дискуссий давно и научно доказана. На уровне анализа работы мозга при попытке изменения тех или иных убеждений рациональными доводами. Политические убеждение только в малой доли рациональны, они куда в большей степени имеют отношение к символическому чувству собственной правоты и расположены в эмоциональной сфере, в которой рациональные аргументы практически бесполезны. Ниже я дам ссылку на текст, в котором описывается, как и почему невозможно переубедить оппонента в политическом споре, особенно если те или иные убеждения помогают в достижении психологической и социальной устойчивости.

Пока убеждения позволяют находиться в зоне относительного комфорта, убедить оппонента проблематично, а вот как только связка убеждения-устойчивость нарушается, и убеждения грозят социальным ущербом, как многолетние и убежденные коммунисты с тридцатилетним стажем за одну ночь превращаются в оголтелых антикоммунистов, и это не просто приспособленчество, но и выбор решения, не нарушающего социальное и психологическое равновесие.

Как только русский мир проиграет и перестанет быть полюсом силы, а это неизбежно, от него с легкостью откажутся и побегут в противоположную сторону даже самые верные его сторонники. Тогда и любые аргументы будут выслушаны и приняты с благодарностью, потому что они будут объяснять правильность отказа от старых убеждений и принятие новых, соответствующих моменту. Но человек не будет особо смущен тем, что совершает как бы измену себе: этого себя нет как константы, политический выбор более всего похож на флюгер на очень тугом шарнире, и он зависит от силы ветра окружающих обстоятельств и представляет собой их сумму.

Поэтому кстати говорят, что музы замолкают, когда говорят пушки, потому что пушки – это радикальный уход с линии атаки муз, и продолжение политики убеждения другими и более убедительными способами. Путин (и его сторонники) уверяет, что его может разубедить только ядерная война, у нас будет возможность проверить это, но исторически русский мир, конечно, обречен, только пока не верит истории, которая еще не выложила на стол всех козырей.

А вот обещанный текст, написанные после Крымнаша.

Это ролик на тему пафоса, который оказался точен у жертвы агрессии и привычно лжив у самого агрессора.

Думаю, многие обнаружили неожиданный для них феномен: президент Зеленский и другие украинцы, рассказывающие нам в эти дни о войне, говорят с такой риторической интонацией, которая всю жизнь была запрещена в нашем кругу, потому что ближе всего эта интонация к пафосу. И — удивительное дело, — этот пафос не режет ухо. Даже более того, вслушиваясь в эти эмоционально окрашенные и страстные слова о родине, которая испытывается на прочность, жизни на краю гибели, о героизме и самопожертвовании, я, как, думаю, и другие, ощущаю эти слова уместными и точными. Хотя они дышат пафосом, который всегда был у нас под запретом.

Я помню более четверти века назад был изумлён словами Сени Рогинского, который поздравляя одного нашего общего приятеля по андеграунду с присуждением ему премии, сказал, что наш приятель накопил свой пафос, работая не в стол, а на будущее, которое пришло, хотя его никто уже не ждал. Но меня резануло слово пафос, использованное с положительной коннотацией, как нечто безусловно ценное.

Если бы я не знал, что Сеня Рогинский — ироничный и умный человек, пафоса всегда тщательно избегавший, я бы подумал о том, что человек не нашёл точного слова. Потому что, повторю, пафос — был безусловно ругательным словом, к нему можно было не прикреплять прилагательное «ложный», он был и без него ложный, высокопарный, преувеличенный, неестественный и лицемерный. Пафос был синонимом лжи и патоки, и ему не было места в той среде, которая в количестве нескольких сотен на всю страну презирала и ненавидела советскую власть и не скрывала это. Но сказать о таком поведении с пафосом — как, не знаю, о подвиге, использовать такие слова как смелость, мужество, самопожертвование, я такого ни разу не слышал.

Но Сеня Рогинский сказал о нашем приятеле, что он накопил свой пафос в подполье, в андеграунде, и я это запомнил, не умея до конца расшифровать услышанное. И, наверное, не поверил.

И, пожалуй, только сегодня, когда слушаю, как президент соседней страны и его соотечественники описывают то, как моя родина убивает и бомбит, напав с лицемерными словами о братском народе, лжёт и становится хуже всех на этой земле, я слышу слова украинцев о родине, за которую отдают жизнь, за землю, которую они ценят выше, чем собственную жизнь, и про готовность сражаться до последней капли крови, и понимаю, что эти слова наполнены пафосом, который спасён от преувеличения и фигуральности, ибо появляется в том по-настоящему трагическом и ужасном положении, когда именно пафос правдив и точен.

Это именно тот язык, в котором говорит истинная страсть, потому что былой фигуральности возвращён конкретный смысл: они говорят о крови, земле, родине, и я, кажется, впервые в жизни верю, что они существуют. Что эти слова — не способ обмануть, обвести вокруг пальца простаков, нагреть их на избыточной эмоциональности. А просто сама жизнь создает трагедию и античный ужас, усиленный чувством вины, что твоя блядская родина, чемпион по лжи и жестокости, творит преступления, равных которым надо ещё поискать. И этот ужас возвращает смысл словам, истасканным как пословица и залёженным как больница.

Они говорят с пафосом — и говорят правду.

Ролик по мотивам предыдущего текста

Хотя то, что творит Россия в Украине, как, впрочем, и в самой России – это ад, реальный до содрогания и болезненных мучений людей, в том, что происходит, есть огромная доля нереальности.

То есть люди умирают на улицах украинских городов и сел, их заставляют переживать ужасы войны и оккупации, а в самой России со скоростью ускоренной перемотки раскручивается свой ад, без взрывов, выстрелов и потоков крови, хотя никак не менее страшный.

Но если бы меня попросили уточнить, в чем, на мой взгляд, ужас происходящего по обе стороны украино-российской границы, я бы сказал в первом приближении – повторение. Если в Украине Россия как бы разыгрывает худшие страницы второй мировой, то у себя в это же время происходит инсценировка быстрого, поспешного и торопливого погружения в омут сталинской эпохи.

И тут выясняется, что вторым измерением ужаса происходящего является его непонятность, бессмыслие. То есть большая часть событий, начиная со дня вторжения, как, впрочем, до него и после, уже задокументирована или будет задокументирована с высокой точностью, но что касается понимания, рационализации происходящего – этого катастрофически не хватает.

То есть можно, конечно, представить, что Путин, начиная войну с Украиной, решает таким способом укрепить свою власть, типа, получает одобрение со стороны имперски настроенных слоев русского общества, и как бы повторяет Крым, но уже на октаву, на три октавы выше. А так как это вторжение представляется неоправданным и безумным преступлением для относительно трезво смотрящих на вещи соотечественников Путина, то он со скоростью 78 оборотов проигрывает пластинку 33 оборота; и, пока воспроизводит на Украине сцены второй мировой и нацистской оккупации в стиле самых плохих пропагандистских фильмов, внутри машина без тормозов мчится на всех порах в Гулаг, и это никак его, кажется, не смущает.

Формально можно, конечно, попытаться найти в происходящем логику. Скажем, путинский ультиматум Западу и Байдену, обнародованный в конце прошлого года, вроде как может быть объяснен необходимостью найти повод для войны. Типа, мы потребовали гарантии безопасности – вы их не предоставили, да еще посмеялись, покрутив пальцем у виска, теперь получай, фашист, гранату. Не хотели гарантий – мы сами их себе предоставим.

Я здесь не буду спускаться на уровень политологии и объяснять не очень понятно, правда, кому, что путинская стратегия никак не увеличивает безопасность как России, так и устойчивость его режима вместе с ним во главе, а, напротив, уменьшает. Так как адские санкции и легко прогнозируемое обнищание населения куда скорее вызовут крах режима, чем если бы Путин тихо сидел на плоской попе и ловил с Шойгу рыбку в таежном пруду в ватниках от кутюрье. Мне куда важнее подчеркнуть именно, что нереальность, непонятность, невнятность происходящего, ибо люди, попавшие в переплет, на головы которых сыплются бомбы или сумасшедшие законы, карающие сталинскими сроками за борьбу за мир, это уже не вполне реальность. То есть реальность, конечно, когда она касается страданий и ужаса людей, смерть и тюремные сроки реальны, но при этом реальность какая-то неправильная. В ней чего-то не хватает.

Даже самые великие злодеи, а их было немало в русской и не вполне русской истории, и мы многое о них знаем, не были до такой степени недостоверны и мало реалистичны в своей мотивации и выборе конкретных шагов по достижению цели. Это не говоря о том, что с целью также все неясно.

Конечно, многим кажется, что самое простое объяснение, будто Путин сошел с ума, и поэтому вертит руль планеты, грозя вот-вот уронить ее в кювет, все объясняет. Ничего не объясняет. Потому что истолкование поведения Путина невменяемостью никак не объясняет его поддержку со стороны русской элиты, циничной и прожженной, состоящей из сибаритов-идиотов, и русского же простонародья, хотя не только простонародья, но с простонародьем хотя бы все куда понятнее. Если тебе жизнь не кажется медом, если ты ватерклозет видел только в поселковом клубе, за водой ходишь с ведрами и вообще не имеешь перспектив и социальных лифтов, то возможность гордиться собой за счет государства, нагибающего соседа и пускающего ему кровавую юшку, в этом есть пусть и извращенный, но психологически понятный резон. Ну, быдло — нормальная вещь в стране, где образование и знания, не приводящие к стремительному обогащению, смешны и даже позорны.

Все равно я не знаю в европейской истории, чтобы войны между очень крупной и чуть менее крупной державой устраивались вообще без реальной причины и повода, а типа, как в левом ухе зазвенело. Не бывает, не было и, значит, не может быть.

Попробуем для успокоения совести, не более, предложить еще версия, тоже не так, чтобы очень. Но все же. Давайте представим, что Путин напал на Украину и погружает ее в кровавый борщ совсем не только потому, что хочет добиться поддержки и восторга со стороны собственного простонародья и социальных аутсайдеров, но как раз для того, чтобы иметь возможность расправиться с не вполне покорным обществом с полным на то основанием. То есть Украина – это повод, а репрессии внутри страны — цель, которую иначе не достичь.

Но почему, собственно говоря, не достичь, вполне уже все было заровнено, закатано под асфальт, один непокорный и буйный прочно упрятан и при жизни не выйдет. Да и потом – разве нужно устраивать бурю в стакане воды, которая из-за этой самой бури получает возможность вообще выйти из берегов.

То есть решил повторить последний акт сталинской драмы, решил сажать за колоски в фейсбуке и вообще за, типа, анекдоты, но ведь от этого нестабильность общества только увеличивается, да? На первых порах все как бы стихает, но потом-то все равно отливаются кошке мышкины слезы по примеру Берии и прочих мастеров заплечных дел. И трупы начинают таскать по Красной площади, не зная, где с позором еще зарыть.

Но я не туда опять. Я как бы рационализирую по инерции, а моя задача в некотором смысле обратная: я хочу выявить, подчеркнуть, взять в траурную рамочку полную и окончательную невозможность, нереальность и непонятность политического поведения как бы лидера как бы державы. То есть не работают все эти объяснения. Все цели, которые якобы можно было бы решить, если все переставить задом наперед, все равно легко решаются другими и куда более конвенциональными методами.

И даже если предполагать, что Путин слетел с катушек или подсел крепко на герыч, ну вообще параноик на троне, то и это не работает. Так как мы уже видели, сколько было этих параноиков, и все они были тщательные такие параноики, скрупулезные, мерзкие никак не меньше, но повод от причины и следствия отслюняли.

И только одно предположение, хотя и оно шапкозакидательное, в какой-то мере может объяснить это происходящее на наших глазах безумие по обе стороны границы. Если не только Путин, этот русский фюрер, слетал с катушек, а все страна моя Расея сошла с ума, помните, была книга, не блестящая, кстати, сумасшедший корабль? Так вот если вместе с Путиным сошла с ума вся страна, или по крайней мере ее критическая масса, то тогда все в порядке. Тогда, многое встает на место. Или кажется, что встает.

То есть все, конечно, остается таким же ужасным и таким же неправдоподобным, но, по меньшей мере, у трупа появляется пульс, нитевидный, но пульс понимания. А, так это массовый психоз, да? Это просто вся наша русская родина слетела с катушек и с задором катится в пропасть, потому что для стран сумасшедших домов пока не придумали. Это отдельного Наполеона ростом с кепку можно уберечь от линчевания в палате номер 6. А для стран все иначе, их с ужасной жестокостью пиздит история. Без жалости и сожаления. Чтобы неповадно было. Чтобы за разум крепче держался шофер.

На трагическом фоне войны в Украине и попыток русских властей уничтожить либо ее независимость, либо ее государственность, важным аспектом общественного и личного поведения носителей русского языка и культуры являются массовые попытки определить свою роль, свою долю ответственности. Потому что происходящее, как бы от него и его травматического воздействия ни дистанцироваться (а в той или иной мере это делают почти все, разве что разными приемами), настолько огромно, оглушительно и всепроникающе, что остаться вне его влияния практически невозможно.

Если использовать метафору нейтронной бомбы, взрыв которой запустило вторжение в Украину, то радиация проникает в любого носителя ряк (русского языка/культуры), вне зависимости — выступал ли он против становления путинского режима (и в какой форме), либо способствовал ему. Понятно, что и не имеет принципиального значения удаленность, то есть имеет в психологическом и отчасти материальном смысле, когда отдаленность (дистанция) вроде как позволяет смотреть на все со стороны. Но по глубине воздействия именно что на русскую культуру и такие ее  символы как Россия, русское государство, русская история и так далее приемы дистанцирования зависят от степени готовности к самообману.

Именно поэтому имеет смысл попытка уточнения того, что именно происходит сейчас и с кем. Самый простой вариант опознания — это сказать, что гибнет дурацкий путинский режим. И, казалось бы, все случившееся можно втиснуть в это определение. В России в результате ползучей контрреволюции, постепенно уничтожавшей робкие ростки демократии, появившейся в результате горбачевско-ельцинской перестройки, возник консервативный, правый и реваншистский государственный проект. Который уменьшал степень того, что именуется политической свободой, становясь все более авторитарным и персоналистским. А затем, как почти всегда бывает с авторитарными режимами, совершил роковую ошибку (вторжение в Украину) и вот-вот погибнет. Погибнет сам или погибнет вместе с теми, кто в той или иной мере зависит от него, а в той или иной мере от него зависит любой носитель ряк.

Почему попытка опознания происходящего как гибель авторитарного режима, который, предположим, мы никогда не поддерживали, в меру сил критиковали или не одобряли, не состоятельна? Потому что за пределами определения оказываются процессы, позволившие этому режиму появиться, окрепнуть, а затем ринуться в пропасть. Значит, надо включить в процесс гибели режима и обстоятельства, способствующие его появлению, а они совершенно не уникальны. Потому что на протяжении веков в России отчетливо наблюдается пара: неудачные, половинчатые реформы (в основном сводившиеся к перениманию технологических достижений после эпохи автаркии), после которых наступает в разной мере жесткий консервативный поворот к  противостоянию почти всему внешнему и замыканию в себя, как источнику духовных прозрений, непонятных и неценимых враждебным окружением.

А это требует включения в то, что терпит на наших глаз крах, не только режим, властью якобы группы людей, случайно вынесенных на поверхность перестройкой, но и обстоятельства, способствующие этому. А это определенные и весьма популярные культурные практики, стереотипы общественного сознания, довольно устойчивые к внешним изменениям, а также особо ценные авторитеты, позволяющие опираться на них в поисках легитимности того или иного общественного движения.

В последнее время приобрел популярность ролик с чтением актрисой Светланой Крючковой стихотворения Пушкина «Клеветникам России». Популярность и актуальность этого стихотворения настолько велика, что его цитируют и генералы, и коммунисты, предложившие признать ДНР и ЛНР, и пропагандисты русского мира в поисках объяснения происходящего. Причем, что важно отметить, цитирование пушкинского текста происходит довольно-таки корректно, его не вырывают из контекста, не деформируют его смысл, а используют вполне аутентично.

Это, конечно, частный случай проявления того, как те или иные аспекты русской культуры, именуемой классикой, участвуют в происходящем. И, следовательно, происходящее имеет непосредственное отношение и к ним. То есть если представить, что происходящее — гибель или банкротство конкретной русской государственности в лице путинского режима, то в это банкротство оказываются включены и культурные обстоятельства, позволившие всему произойти.

Потому что попытка опознать путинский режим, как нечто принципиально инородное и враждебное русской культуре, унизительна и несостоятельна. Каким бы вроде как сумасшедшим не объявлялся тот, чьим именем называется режим, при трезвом размышлении становится очевидным, что он возник не просто так, а в опоре на важные традиции русской культуры и ее интерпретации. То есть понятно, что можно пытаться интерпретировать происходящее, как нечто, вступившее в противоречие с магистральными тенденциями русской культуры, и надыбать определенный корпус цитат, позволяющих это противоречие обосновать. Но факт остается фактом, путинский режим никогда бы не состоялся, если бы не опирался на вольную или невольную, активную или пассивную поддержку и понимание со стороны весомой части российского общества и устойчивые культурные тренды.

То есть связь между очевидно олигархическим правлением слоя нуворишей, появившихся в результате кулуарно проведенной приватизации (обогатившей, прежде всего тех бывших советских номенклатурщиков, оказавшихся вблизи власти), и слоем наиболее обездоленных очевидна. Аутсайдеры получили от перестройки лишь своеобразную добавочную прибыль, не только от сознательной политики властей (хотя и от нее тоже), сколько от воздействий общего технологического роста, возникшего из-за включения России в процессы мировой экономики. Однако не смотря на очевидно несправедливое социальное распределение прибылей, прежде всего, от газонефтяной ренты, не помешало медленно, но верно крепнувшему путинскому правлению ощущать реальную поддержку от этих вроде как аморфных, но электорально представительных социальных слоев. И, прежде всего, потому, что подкармливая в самой что ни есть минимальной форме слои обездоленных, путинский режим не забывал укреплять с ними вроде как невидимую, но отчетливо существующую символическую связь.

Здесь необходимо уточнить, что так как сама перестройка, закономерно вынесшая на поверхность авторитарные  и реваншистские силы, создавала невольную оппозицию старое-новое, советское-постсоветское, где постсоветское опознавалось как европейски и либерально ориентированное, а советское – как оставшиеся практически на дне и сохранявшие с эти дном принципиальную связь. Понятно, что это было не в прямом смысле советским, не заключало в себе непосредственную коллаборацию с советской идеологией, как идеологией слома старого в пользу нового и революционного. Напротив, это советское было просто совокупным ощущением ценностей общественного старого, которые не столько были уничтожены, сколько потеряли актуальность. В том смысле, что опора на них уже не способствовала карьере и продвижению вверх.

Но это, казалось бы, аморфное представление о ценности старых традиций, отвергнутых либеральной якобы перестройкой, представали в качестве символов правоты тех, кто не вписался в перемены, не стал их бенефициаром. Но для оправдания своего аутсайдерства использовал такую интерпретацию реальности, в которой аутсайдерство становилось синонимом верности традициям и сохранение духовности (при всей неотчетливости самого понимания всеми посторонними самого феномена русской духовности).

И путинскому режиму с самого начала удалось соединить, казалось бы, несоединимое: олигархическую власть наиболее преуспевших бенефициаров перестройки и теплоту символической связи с аутсайдерами. Последние получали только пену от идущей волны, но при этом интерпретировали свою социальную неудачу как верность облаку прошлого.

Это облако прошлого иногда кажется принципиально аморфным и трудно конституируемым. Найдем для его опознания наиболее легкую и упрощенную метафору. Так во время одной из первых связок европейски ориентированных реформ и следующего за ними консервативного поворота, а именно во время петровских реформ, символом размежевания стала борода. Нетерпеливый царь требовал брить бороду по примеру европейской моды, таким образом пытаясь втиснуть свои противоречивые реформы в европейскую колею. А его наиболее приближенный к власти слой собственников, бояр и наиболее консервативный слой крестьян, соглашаясь со скрипом на перемены, отставаивал при этом право на ношение бороды. Демонстрируя ту связку и ту форму оппозиции переменам, которая впоследствии будет воспроизводиться практически во всей раундах русских реформ. Именно поэтому бороду имеется смысл использовать как зримую метафору консервативного противодействия реформам по европейскому образцу среди важной связки – необозримое море обездоленных и почти ничего не приобретающих в близкой перспективе социальных слоев и бенефициаров изменений, которые соглашаясь на прибыль, фиксировали и символическое несогласие с изменениями в виде бороды, как символу устаревшего вроде как прошлого.

Эта борода легко опознается, как граница между европейским и традиционно русским. Но, помимо очевидных культурных стереотипов и тенденций консервативной русской традиции, она имеет и не менее отчетливую конфессиональную составляющую. То есть борода – это символ верности традициям, прежде всего, православия. И не столько из-за особой религиозности русского общества в разные периоды реформ, сколько из отчетливого размежевания на они и мы, где мы – православные по символическому церемониалу опознания своих. И это то, что позволяет любую собственную неудачу интерпретировать в качестве верности этой бороде православия. И понимания происходящего как измену или верность бороде со стороны тех или иных социальных сил.

Борода православия легко интерпретируется как отторжение от того, что именуется Западом. Но ее метафорический смысл раскрывается в опознании Запада не только в лице стран с преобладающим католическими или протестантским населением, но и православным тоже. Скажем, в сегодняшней катастрофе под Запад попадают и такие вполне православные страны как Румыния или Болгария, вступившие в НАТО и ЕС, что интерпретируется как слабость и предательство. Так как для символической силы тех или иных заблуждений логическая противоречивость — не ослабление заблуждения, а подчас укрепление. То есть в то, что можно не понимать, а верить как в Россию поэта. Противоречия только умножают, усиливают связь с тем, во что нужно верить. Ибо собственная позиция, возникающая от символического присоединения к истово верующим только укрепляется от разрыва с рациональностью. Напротив, именно эти рациональные противоречия (вроде как аморфное противопоставление себя миру изменений) оставляют носителя ряк на обочине, как аутсайдера. И, одновременно, выступают в роли связующего звена с этой утопией прошлого, как облаком чистоты и правоты. Что легко приобретает форму защиты от любых упреков. Скажем, в жестокости, в вероломстве, лжи и лицемерии, которые абстрактно вроде как осуждаются как недостатки, но как только речь заходит о верности этому облаку, этой бороде православия, как все пороки и недостатки превращаются в тактические приемы.

Сама ситуация, которую вроде как выявляет верность православию, окруженному со всех сторон иноверцами (неважно, что на самом деле с обеих сторон преобладают атеисты), позволяет интерпретировать себя как жертву. Как то, на что посягают другие просто самим фактом существования и тем более на фоне чуждых социальных успехов. Чем больше социальный разрыв, тем отчетливее эта внутренняя связь с облаком символической правоты, верности утопии прошлого и правильности стратегии противопоставления себя почти всему внешнему. Заграничному как метафизическому.

Понятно, что все предпринятые выше интроспекции служат одной цели: определить то, что сегодня переживает катастрофу и банкротство, не как отдельный путинский режим малообразованных и держащихся за власть карьеристов, вынесенных наверх волной перемен. Они могли быть вынесены наверх, хотя и здесь стоит искать закономерности, почему именно плохо образованные люди получают как видимую, так и невидимую социальную поддержку от слоя социальных аутсайдеров, опознающих их как социально близких. Важно, что даже если люди, вынесенные наверх, удерживаются у власти десятилетиями, это то, что требует деконструкции, как культурный и социальный тренд.

Понятно, что у гибнущего под обломками устроенной путинским режимом военной авантюры в Украине (со всей вполне традиционной жестокостью русской армии и вообще русского социума), есть множество корневых связей с утопией прошлого, с одним самым влиятельным вариантом самооправдания в виде противопоставления себя и их. Оппозиция нечто русско-традиционного и либерально-европейского, исконно православного и чуждо западного.

Между тем, где только ни проводит границу борода православия, но и удерживает ее позиции в поле своего исторического зрения. Ибо какой бы метафизической и утопической не была эта граница, она удерживается при прямой поддержке русской культуры и такой ее интерпретации, которая позволяет это сделать.

У путинского режима только два просматриваемых продолжения истории. Рухнуть под тяжестью собственного вопиющего несовершенства, и в этом случае возможны промежуточные варианты в виде дворцового переворота или той или иной трансформации режима. Ибо самоубийственные решения автократа, олицетворяющего режим, вступают в очевидные экономические и социальные противоречия с интересами многих активных (насколько это возможно при авторитарном режиме) слоев. И не вдаваясь в описание параноидальной обеспокоенности безопасностью со стороны самого автократа, можно не сомневаться, что социальные интересы вполне циничных сил у трона способны преодолеть любые рубежи защиты.

Но не исключен и второй, куда более мрачный вариант. Путин с его способами опознания реальности, которые очевидно привели к почти полной темноте и выбору наиболее нерациональных политических решений, понимает, что в той или иной мере обречен. И здесь может сказать свое слово его мессианство, его ощущение собственной правоты и связи с тем вариантом утопии прошлого, которую с ним разделяют на самом деле многие. И тут его проективный способ описания будущего по формуле мы попадем в рай, а им гореть в аду, не только остается в какой-то степени вероятным, но и вообще-то неизбежным.

По сути дела завершение собственного проекта мировой ядерной катастрофой будет вполне логическим следствие самого феномена путинского консервативного и реваншистского поворота. Он оборачивался не к советскому как таковому, он апеллировал к верности утопическому мессианскому предназначению России, которое всегда усиливается именно при близости социального и исторического поражения. Чем еще можно доказать верность судьбе и идее избранности России, как не самоубийственным выбором? Раз Россия, как получается, не может конкурировать в материальном мире, значит, материя должна исчезнуть, аннигилироваться. Как то, что противостоит утопии, миссии, границе по бороде православия. И он это сделает, если ему хватит времени.