Еще не проехали половину пути, а поезд наполовину пустой. Так бывало, когда 7-й скорый, едущий до Севастополя и набитый битком от самого Ленинграда, потому что билетов днем со огнем (на часах, скажем, 74 или 75), вдруг начинал на глазах пустеть скоропостижно при подъезде к Симферополю, а после – так шаром покати. Никого, дверь в туалет, где толстая лужа от края до края, не закрывается, очереди в туалет нет, все давно переоделись и сидят на иголках: когда же море?

Я это о том, что записал в лучшем случае четверть своих Заветных сказок, а доберется ли кто до города-героя Севастополя, или мне одному выгуливать девушку по бульварам? Не знаю, что еще добавить, решил даже в конце аппендиксом прицепить к четвертому эпизоду короткий ролик о том театральном зале, в котором я читаю свои сказки. Типа: вот в какой обстановке приходится писать свои дурацкие тексты. То есть о нашей гостиной, куда меня опять пустили, так как там света больше, тем более, что нам помыли окна почти что альпинисты на пожарной лестнице, а кто еще на таком хлипком сооружении на десятиметровую высоту полезет. Но жена сразу раскусила мой замысел и отвергла с порога: выклянчивать внимание дополнительным номером на бис некрасиво, да и кто тебе сказал, что открывать дверь в чужую приватность — интересно другим, да и пристойно ли? А я как раз стедикам решил попробовать, всего-то секунд 15-20, но жена говорит нельзя и стыдно, значит, нельзя.

Ты думаешь, есть хоть один человек, который поверит, что ты такая лапочка и жену боишься пуще советской власти, а не изображаешь опять невесть что, говорит мне в таких случаях жена, а права ли она, я не знаю. То есть я-то считаю, что вообще никогда ничего не изображаю, разве что когда пишу в жанре сказа, типа: от второго лица, но ведь я почти всегда пишу так, даже когда пишу якобы исповедальную прозу, но и ее разыгрываю по ролям и дискредитирую как жанр, потому что пафоса и канона боюсь, как запаха, а к запаху я чувствителен до болезненности.

Но с другой стороны я страх как люблю повалять дурака, когда я это всерьез или придуриваюсь, чужой и незнакомый не сразу и сообразит, но где вы здесь чужих видели, если и своих днем со огнем не найдешь?

Если вы думаете, это к тому, что я за советом, записывать ли мне дальше Заветные сказки или моего дуракаваляния и так с горкой, то – нет, если я чего решил, то доделаю со всем  возможным тщанием. Тем более, чем дальше в лес, тем всегда таинственней и непонятней, а если не ходить, туда, где не бывал, зачем ноги?

Помните, как Ван Вин на слова Ады Вин после долгой разлуки: «Ты совсем не изменился», с грустью отвечает: «Я, видишь ли, потолстел». – «Вана стало больше», быстро ответила она.

https://youtu.be/o_xscxOGi6I               

Третья часть далась мне трудно. Меня выселили из более светлой гостиной, потому что запись вместе с подготовкой занимает время, сковывая остальную жизнь, как лед лоно вод у Пушкина. Задник не подбирал, получился, возможно, неправильным, где приземлился, там и пригодился, слишком многое надо держать в уме, но труднее всего дался монтаж. Я все жду, когда велосипед поедет сам, без моих усилий, чтобы только крутить педали, но пока ездить еще не научился, все начинаю от печки, как от КПСС. Жена уже взвыла: на один ролик уходит минимум три дня работы, что затратно, но все кажется: разберусь, включу конвейер, и буду клепать свои разноцветные детали от господина Форда, который, как известно, довел до цугундера академика Лихачева в юности, соблазнив его своей антисемитской мистикой, хотя сам Д.С. уверял, что говорил на докладе 28 года только о старой орфографии.

Как с этим связаны мои «Заветные сказки»? Да хотя бы эпизодом про двоюродного брата писателя Юрия Трифонова, бывшего, как известно, вором, я по крайней мере, вспоминал о том, что Лихачев, как и Синявский, полагал время в тюрьме самым лучшим: где бы я, сказал он мне во время последнего разговора, мог встретить таких блестящих собеседников, которых нашел уже в первой своей камере, а их было немало. У всего есть оборотная сторона: вот только не всегда она противостоит лицевой, порой лицевой она и является.

Есть особенный кайф делать то, чего не умеешь. Делать то, что умеешь — тоже кайф, но здесь приходится соревноваться со своими амбициями и предыдущими достижениями (если они есть). А в том, что не умеешь, присутствует почти детский восторг от постижения того, что не знал ещё пять минут назад (хотя все или многие знают это или что-то похожее всю взрослую жизнь), и твои успехи не обнуляются как срок у Путина, потому что тебе не с чем сравнивать.

Почти двадцать лет назад я начал фотографировать, но все равно полагаю себя начинающим фотографом; по сравнению с тем, что умел Алик Сидоров, относившийся ко мне слишком снисходительно, я не умею почти ничего. Но и не слишком пытаюсь уметь: я фотографирую не столько натуру, сколько свои идеи, иногда проступающие или нет на снимке.

Но вот видео и видеомонтаж — это просто целина, как снег где-нибудь вокруг далекого дома на Карельском перешейке, если снег шёл всю ночь, а дверь открывается утром и с трудом. Ещё две недели назад я не знал почти ничего, а теперь я, как мерзкий Сурков, около нуля.

Но насколько удивительны эти флюктуации вокруг ничего: я совершенно не знаю, чего я хочу добиться. Решил записать свои дурацкие «Заветные сказки» с двух камер, а затем сделать так, чтобы это можно было смотреть. Что значит «можно»? Я не знаю. Я не знаю, нужен ли сопровождающий текст бегущей строкой, нужны ли картинки в углах экрана, которые — по замыслу — должны были быть кавычками, сопровождающими цитаты в тексте. То есть картинка, как мерцающий свет маяка оригинала. Но поневоле ставлю зачем-то и информационные картинки, будто я какой-то Парфёнов, но я не Парфёнов, мы из разных областей знаний, слоев общества и амбиций, и мои повторы от неумения взглянуть со стороны.

Я даже не в состоянии понять, осмыслена ли моя новая затея, есть ли в ней приращение смысла или это очередной поиск бесконечного занятия, которого мне всегда мало: нам, невротикам, любого ремёсла не хватает, давай два, потом три, потому что это у других время — то, что утекает, у нас это то, что лезет через край, чем фаршируют ленивые голубцы, и без того ленивые и медленные.

Нет Алика, некому позвонить и посоветоваться, нет друзей, которым были бы близки и понятны мои наивные затеи, здесь больше специалистов по письму, да и то не моему. Но как же интересно открывать велосипед, учить язык чужого мастерства по слогам, ощущая себя первоклассником с ручкой-уточкой, чернильницей и тетрадкой в косую линейку: делаешь ошибку и перечеркиваешь ее от огорчения. И начинаешь с красной строки. Вся недолга.

Книгу под этим заглавием, частично опубликованную на фейсбуке, отказались печатать несколько российских издательств, на самом деле все, кому я ее предлагал, и, если вам будет не лень, вы быстро поймёте, почему. Ситуация для меня не новая, но и не сказать, что частая, хотя подчас знаковая.

В 75-76 году, прежде, чем закрыть за собой дверь и спустится к свету, я, по рекомендации одного ленинградского редактора и эссеиста, ко мне благоволившего (возможно, напрасно, я его потом вывел в “Момемурах”), отправил несколько своих рассказов в московские толстые журналы. Я, будучи моложе моего нового литературного знакомца, не сомневался, однако, что шансов у меня нет. Хотя бы потому, что советскую власть ненавидел, а все советское презирал. Но прежде, чем у поставить точку, надо было открыть красную строку.

Прошло всего какие-то 20 лет спустя, началась путинская эпоха, а у меня — “Письмо президенту”. Советских издателей заменили российские, марксизм-ленинизм идеология рынка, который все исправит. Но вы, друзья, как ни садитесь, — лыко да мочало, начинай сначала.

Но вот ещё 15 лет, как день и ночь, у Путина уже подгорело тефлоновое покрытие,  короновариус, как мать мальчика, грозит нам, шалунам, пальчиком в окно, а у меня “Заветные сказки”, в полный рост. На этот раз  в роли Сани Лурье выступили  несколько известных писателей, которые ближе к печке, но не будем нарушать традицию. Тем более, что техника в России всегда впереди паровоза.

И я решил книгу прочесть, кто нам помешает, ну, то есть натурально, как будто до перестройки ещё лет 5, Клуб-81, музей Достоевского. Короче, погнали, как говаривал Валерка Филатов, мой однокашник по тридцатке.