На первой фотке волонтёр, обнимающий бомжа в красном колпаке: волонтеры в предверии Рождества ходят по центру города и дарят прохожим, выбирая тех, кто победнее, подарки в ярких пакетах. А тут бездомный, чувствительный молодой человек, попросил волонтера его дополнительно обнять.

В день памяти Алика Сидорова я не вспоминаю о нем больше или как-то иначе, я просто что-то пишу в попытке замедлить его исчезновение за границей, отсеивающей тех, кто ещё может напоминать о себе, от других, уже бессильных бороться с забытьем.

Два робота в кепках, посверкивая огоньками и сидя на мокрых ящиках в проходном дворе (ветер гонит листву и обрывки бумаг), говорят через облако, общаясь телепатически. Какого хуя, Василь Андреич, чего тебе навеяло, что Пупкин В Одиннадцатой Степени не пойдёт на восьмой срок, если он решил убрать из ебанной Конституции слово «подряд»?

Спор между Илларионовым и всеми остальными о значении Гайдара на самом деле, конечно, шире персональной проблемы отдельного функционера, действительно, служившего вице-премьером меньше года, пусть и переломного.

Политика – поэтична, не в возвышенном, фигуральном, а в технологическом смысле: в ней полно рифм, повторов, аллитераций, скрытых цитат и явных реминисценций, канонов, объявляемых сакральными и постоянно нарушаемых традиций, авторитетов, своей метрики и верлибра, традиционалистов и новаторов . 

В передаче на ютубе «Как русский рок вышел из подполья» тема участия КГБ в создании и функционировании ленинградского Рок-клуба поднимается в самом конце и не самим ведущим, стесняющимся этой темы, как разговора о веревке в доме повешенного, а самими участниками, понимающими, что не упоминать это нельзя.

То, как молчит Франко Неро, ужасно похожий на состарившегося Шварценеггера из последней ленты про терминатора, напоминает анекдот про Чапаева, которого пытают белые, стараясь вызнать, какой его казнью лучше покарать. Но Чапаев молчит смешно, а Франко Неро трагично и пафосно.

Для сборника о 90-х  я отдал два текста: один, написанный в начале 90-х и отражающий далеко не первые сомнения в успехе перестройки по причине того, что очень упрощенно называют национальным характером: «Истоки русского пессимизма».

Хотя в просторечии я, что называется, атеист (не агностик, что почти то же самое, разве что вежливее), но при этом — человек христианской, а точнее даже — православной культуры. Не потому, что православие – лучше других конфессий (хуже, намного), но так сложилась жизнь.

С бостонскими экскурсоводами я хожу по одним и тем же маршрутам: в центре города, вокруг парка Boston Common, где кучно расположены достопримечательности XVII века, я снимаю бездомных, а они водят экскурсии.