Помню как-то очень давно, после какой-то размолвки с Танькой и, естественно, примирения, зашел почему-то разговор о мужских и женских ролях как стандартах допустимого поведения. И Танька, имея в виду что-то конкретное, сказала, что женщине легче в этой жизни, потому что ей можно уклоняться. Я не очень понял ее, и только потом сообразил, что это был такой вид комплимента, что ли. Она говорила, что мужчина, а на самом деле я — как представитель мужчин в ее формуле различения — никогда не уклоняется от любого, собственно говоря, вызова.
Но ведь все на самом деле сложнее, и стоит ответить, почему тот или иной мужчинка (это снижающее словоупотребление Танька позаимствовала у своей однокурсницы Ирки Яковлевой) никогда и ни от чего не уклоняется? Потому что — храбр, отважен? Или потому, что без меры высокомерен и делает это, чтобы самого себя убедить в собственной исключительности? Вот так, собственно, и всегда — только начинаешь говорить о чем-то, похожем на достоинство, как вывернешь все наизнанку и получиться вопиющий недостаток.
Я примерно понимаю, к какому времени относится этот вспомненный мною разговор: это когда мы с Танькой какое-то время жили раздельно, я очень скоро, если не почти сразу почувствовал себя так некомфортно, плохо, что через полгода начал ходить к психиатру, и бабы, от которых не было отбою, не улучшали, а усугубляли ситуацию. И вот, помучавшись так какое-то время, мы стали опять сближаться, и помню Танькин голос, меня успокаивающий: совсем запугали мальчика, совсем-совсем.
Я даже помню, как впервые опять полез к ней со своей неудовлетворенной сексуальностью. Мы были в Геленджике, было начало сентября, ветрено, шторм на море, мгновенно похолодало, только что случился захват школы в Беслане, у нас было еще полтора года жизни в России, мы еще успеем съездить в Крым на машине и проехать почти по всему побережью от Коктебеля до Севастополя. Но когда я полез к ней в какой-то странной хижине, которую мы сняли в Геленджике при помощи моей приятельницы Оли Писпанен, Танька устало так и слабо, но мне отказала. Она еще не привыкла, что мы опять вместе. Или просто не верила мне. Поделом.
Борхес, говоря, что наиболее банальные метафоры потому употребительны, что самые верные, отдает должное предположению, что наиболее очевидное — далеко не всегда только упрощение, но и обнажение сути.
Если сравнивать сегодняшних правых автократов — Трампа, Путина, Нетаньяху, Эрдогана, Орбана и других (например, китайца Си или индуса Моди, хотя привлечение этих имен чуть усложнит анализ), то наиболее очевидными совпадениями будет самоуверенность, нарциссизм и антиинтеллектуальность.
То есть они обращаются к аудиториям, которые либо не в состоянии идентифицировать их очевидные свойства как дезавуирующие, либо интерпретируют не в негативном ключе, а в позитивном — как твердость, отказ от лицемерия, свойственного либеральному дискурсу и вообще демократиям. Или отказ от вранья, причем, именно в тот момент, когда они откровенны лгут. Потому что ложь не воспринимается (я заключу мир между Россией и Украиной за 24 часа), (Россия никогда не нападет на Украину, Россия вообще никогда не начинала войны), это всегда риторический прием, оправданный, когда на тебя нападают враги.
Но даже то, что эксперты и СМИ фиксируют, коллекционируют и интерпретируют многочисленные случаи подтасовки фактов, ложных, бездоказательных утверждений, адресный электорат правых автократов интерпретируют эти высказывания в позитивном и комплементарном для автократов ключе как отказ от словаря лицемерия и яркость, провокационность публичной речи, не обязанной соответствовать правилам, вроде как ставшими писанными и неписанными законами, по крайней мере, за последние 50-70 лет.
То же касается такого аспекта речевых реакций автократов как откровенный антиинтеллектуализм. То есть многие заявления Эрдогана или Трампа, Путина или Нетаньяху настолько интеллектуально ущербны и несостоятельны, что не могли быть озвучены в ситуации доминирования культурной вменяемости и проверяемости утверждений. В прошлую эпоху, до наступления нынешней поры активизации и победы правого националистического тренда, большинство из таких утверждений вели бы к обрушению политической репутации. Но сегодня не только не осуждаются, а интерпретируются как полемическая яркость, гипербола или преувеличение, хотя очень часто являются ложью или откровенным и неприкрытом хвастовством и самолюбованием.
Но в том-то и дело, что правые автократы и не могли был оказаться на вершине власти своих обществ, если бы националистический и антидемократический (и уж точно антилиберальный) тренд не стал доминирующим в той части общества, которая в предыдущую эпоху считалась маргинальной, не характерной и мало влиятельной, а в новую эпоху определила запрос и легитимность прихода к власти правых и националистов.
Почти все то, что либеральной частью общества и правилами, сложившимися за период после окончания Второй Мировой войны, интерпретировалось как невозможный и дискредитирующий себя моветон, националистическая часть обществ идентифицирует как правильное, яркое и честное поведение.
Понятно, существует множество как социальных, так и культурологических методов понимания того, почему именно возникла эта националистическая мракобесная волна, но есть и очень простой прием цитирования, когда цитата становится рифмой между разными временами и эпохами, указывая на совпадения или даже почти буквальное сходство.
Ряд утверждением Эрика Хоффера, в том числе в самой первой книге о наиболее типичной персоне массовых движений в первой половине 20 века, который довольно метко был обозначен автором как истинноверующий, вполне могут быть опробованы для идентификации нового правого поворота (после обрушения нацизма и большевизма в середине прошлого века), как типологически сходного. И, подчеркивая, что он не склонен безоговорочно осуждать тот или иной тип истинноверующего, Хоффер использует одно за важных свойств этого типа: это практически всегда (или почти всегда) неудовлетворённый собой и обществом тип социального неудачника, который интерпретирует свою неудачу не как личное поражение, а как несправедливость и бездушность. Бездушность и лицемерие сложившегося в обществе строя и мечту о его уничтожении и возрождении умозрительного, но прекрасного общества будущего. В котором все будет наоборот: последние станут первыми, неудачники станут победителями, а доминирующие в обществе лицемеры будут жестоко наказаны.
Хоффер не говорит об утопичности этих представлений, вообще не упоминает об утопии, как образе справедливости и будущего, которое как маяк противостоит малохольному, слабосильному и лживому настоящему. Но мы все равно можем закрепить это почти очевидное соответствие между теми, кто поддерживает наиболее мракобесные правые и националистические идеи, и их статусом неудачников, неудовлетворенных настоящим, но не похоронивших в душе мечту о прекрасном будущем.
В этом смысле, еще раз бросив взгляд на оказавшихся на вершине своих обществ правоконсервативных политиков типа Трампа, Нетаньяху, Путина и других, нельзя не заметить, что они в огромной степени отвечают социальным и интеллектуальным константам своих аудиторий, массе своих сторонников.
Если бросить взгляд на наиболее очевидный ряд совпадений, то нельзя не увидеть, что практически во всех обществах, где у власти оказались правые консерваторы, это происходило на выборах, в разной степени честных (скажем, более честных в США и Израиле, менее честных в Турции или Венгрии, где использовался так называемый административный ресурс, и совсем нечестных в той же России или Китае). Но что еще характерно, практически во всех обществах граница проходила по уровню образования, социальной успешности и месту проживания. То есть везде лучше образованные и социально успешные жители городов чаще голосовали за демократов/либералов, а жители деревень, поселков и малых провинциальных городов — за консерваторов. И здесь США или Турция ничем не отличаются, везде за консерваторов — условно говоря, деревня, за либералов — город.
Поэтому те качества поднявшихся на этой волне консерваторов-популистов, которые были обозначены как антиинтеллектуализм, опора на ложные или непроверяемые факты, отказ от политических приличий прошлой эпохи — есть почти дословный слепок с ожиданий их аудиторий. Аудитория Трампа или Путина никогда не поймает их на лжи, потому что, даже если это ложь, то это все равно не ложь, а политический прием, дискредитирующий не говорящего, а тех, против кого он направлен.
Сами правые автократы — выходцы из такой среды, где нет критериев проверяемости, корректности, если не академической, то родственной ей. Потому, например, все без исключения статусные частные университеты против Трампа и консервативного поворота, потому что уже их риторика интеллектуально невозможна, вызывает яростное возражением из-за своей ложности или мягко говоря — некорректности.
Но если вы обращаетесь к аудитории, для которая интеллектуальная корректность — пустой звук и признак лицемерной культуры, то все вроде как несуразные, невозможные и дискредитирующие говорящего высказывания получают совсем иную и позитивную коннотацию, как правда противостояния более важной лжи, хотя фактически является ложью, противостоящей корректности и проверяемости,
Когда-то у советской власти была мечта, как у Мартина Лютера Кинга, стереть различия между городом и деревней, которая именовалась характерным словом: смычка. И тем, кто жил в СССР, это казалось очередным проявлением социальной невменяемости, осталости советского общества. Но вот уже советского строя нет почти полвека, а конфронтация между городом и деревней продолжает быть актуальной для обществ, в которой призрак коммунизма и не ночевал, как тучка золотая на груди утеса-Трампа или Си.
Однако спор о словах, о котором говорил Бурдье, продолжает длить свою актуальность. Мы живем в облаке слов, из которого рифмой, как магнитом, достаем своих и отталкиваемся от чужих. Но то, что неудовлетворенные социальные неудачники-антиинтеллектуалы оказались доминирующей силой в разных и, казалось бы, не похожих друг на друга обществах, говорит о том, что редукция, упрощение вплоть до перемены знака и смысла слов — опять в фокусе.
А это позволяет представить, чем может кончится эпоха правого националистического поворота, ставшая мировым трендом. Тем, чем кончалось упоение национализмом и антиинтеллектуализмом раньше, частными победами, а затем неизбежными столкновениями между победителями. Потому что алчущие справедливого прекрасного будущего будут оставаться неудовлетворенными; оседлавшие эти волны автократы — кто угодно, но прежде всего — продавцы пустых слов, обманных трюков и некчемных обещаний.
Однако наивность их ядерного электората — замедленная мина под самими автократами. Отказываясь от найденных либералами способов канализации дурных и человеконенавистнических эмоций и желаний, они рано или поздно окажутся на суде своих сторонников. Оттянуть который можно очередным поиском виноватых, который всегда упирается в государственную границу. Не границу между городом и деревней, а границу как таковую. И чем дальше, тем ближе.
Мы как плохие генералы очень часто готовимся к прошлым и проигранным войнам, оказываясь опять неготовыми к войнам новым и неизвестным. Зато получаем возможность точнее понять себя и то, что иначе находится за закрытой дверью.
Проведя этим летом несколько недель в другой стране, у своей старинной подружки в Европе и вдалеке от своего стационарного компьютера iMac 2017, я обнаружил, что компьютера моей Таньки, а это MacBook pro 2015, вполне достаточно для работы с фотографиями, но катастрофически не хватает для видеомонтажа. Мой видеоредактор, а это Adobe Premier Pro, ужасно тормозил при монтаже, а выводил готовый результат буквально часами. И мучаясь от несовершенного инструмента, я начал задумываться о покупке нового и современного Мака на самом мощном на сегодня процессоре M4 max. И, если бы мог купить его прямо в Эстонии, я бы это сделал, вот только Apple Store отказывался работать и доставлять покупки в Эстонию, почему такая дискриминация, я не знаю.
Но вернувшись домой, я начал, естественным образом сомневаться. Потому что мой iMac c 64 gb памяти и процессором Intel (тоже мощным не только для 2017, но и вполне подходящим для 2025) полностью удовлетворял меня, позволяя редактировать видео без каких-либо задержек и даже выводить (рендерить) результат за считанные минуты. Единственно, он открывал программы отчетливо медленнее, чем мой iPad Pro на М4, но редактировать видео на IPad’e было неудобно, мало того версии Adobe Premier Pro для него не существовало, так даже Final cut pro (предлагаемый Эпл) оказался урезанным, накидывать луты при цветокоррекции не умел, а мне это было нужно при мультикамерном монтаже для более легкого матчинга (приведения разных видео к примерно одному колориту). Я, правда, попробовал Final cut pro на Танькином Макбуке, и он вполне все тянул, хотя по сравнению с Adobe Premier Pro был менее удобным, прежде всего, потому, что к нему я привык за годы работы.
Я начал искать более современный Макбук и в один из дней поехал в BestBuy и купил себе Макбук на этом самом M4 max. Для перестраховки переплатил за него дополнительные полсотни, чтобы иметь возможность вернуть его не через 15 или 30 дней, а через два месяца. И очень быстро обнаружил, что этот новый и хваленный Макбук ничем не быстрее, чем мой стационарный комп 2017 года для моих задач. То есть редактировали видео оба компьютера совершенно одинаково, без малейших задержек, выводил M4 max лишь на пару минут быстрее, единственное, программы открывались мгновенно, как на моем iPad pro m4. Но это скорость мне была нужна только на выезде, если я, как и этим летом, отправлюсь куда-то на столь продолжительный срок, что мне обязательно надо будет монтировать видео, хотя в этом случае я вполне мог использовать Танькин Макбук с поставленным на него Final cut pro.
Я понимаю, что тем, кто далек от проблематики редактирования видео, все мои объяснения совершенно избыточны. Но ситуация, в которой мы все находимся, одна и та же: мы все окружены со всех сторон назойливой рекламой и облаком ангажированных объяснений (не обязательно проплаченных, а просто пытающихся поймать волну интереса), что новые вещи лучше старых, хотя это очень часто не так. И уж точно не нужны для наших задач.
Очень часто эти рекламные объяснения похоже на рекламу новой и молодой женщины, у которой ноги растут от ушей и которая по идее должна быть лучше, чем наша жена, успевшая состариться вместе с нами. И множество случаев, когда мужчина пытается вернуть молодость с помощью нового и молодого тела и юной наивной души, доказывают, что это вроде как вполне работающий прием. Но только, если вы подвержены внушению и обладаете достоинствами, способными побудить юную и удивительную изображать или испытывать любовь к вам, старому козлу. Но если ваша жена по тем или иным причинам вне конкуренции, потому что банально умерла, забрав с собой огромную часть вашей общей, прожитой и непрожитой жизни, то новая и молодая, ничего не знающая из того, что представляет для вас неизбывную ценность, не идет ни в какое сравнение с той, которая носит или носила с собой знание о вашей жизни и вас, который оказался в конце жизни в одиночестве.
И тогда вы другими глазами смотрите на новенький MacBook pro на разрекламированном m4 max и понимаете, что даже в этой схеме недобросовестной замены, потому что хотя любой человек с той или иной степенью погрешности и упрощения может быть описан как набор инструментов, даже в этом случае обмануть себя очень даже трудно, если ты сам обманываться не рад. И дело даже не в деньгах, хотя покупать избыточные вещи бессмысленно, так как они не будут приносить впоследствии радости.
Но вот что я обнаружил после ухода моей Таньки (а смерть – это вид развода, так?), что меня стало тянуть к тем, кто также обладал памятью о нас и, прежде всего, о ней, то есть к нашим старым друзьям и знакомым, в основном женского пола, так как они более чувствительны, то есть обладают чувствами повышенной реактивности, а мне более всего сейчас близки те, кто знал и помнил ее, почти столько же, сколько и я. Почему? Потому что память о том, какими мы когда-то были, это как бы глубина. «Как бы» — потому что описывать нематериальное с помощью физических свойств – это упрощение. Но ведь и та глубина, о которой мы говорим, — это ощущение глубины, то, что подразумевается как потенция, далеко не всегда в полном объеме активируемая.
Я уже писал, что пока моя несчастная Танька болела и болела очень тяжело, я пытался подбодрить ее какими-то воспоминаниями и быстро убедился, что они не работают. То есть не работают так, как это представлялось. На них нельзя опереться как на костыль, но это не означает, что они бесполезны. Воспоминания о прошлом – дают ощущение потенциальной глубины и ценности, память о том, когда мы были моложе и в чем-то сильнее. И имели неопробованное будущее. И если вспомнить о юной любовнице, как образе нового мощного компьютера, то потенциально она может обладать большой памятью, но в ней точно не будет ничего о вас. Новую память можно наполнить новым, а вот старое будет ненамного весомее, чем вежливый балласт.
Есть ситуации, когда человек хочет отказаться от прошлого и начать все с начала, тогда юная и удивительная может быть протестирована на кастинге, но если ничего начинать не охота, о напротив, хочется продолжать с грехом пополам, то старая подружка ценнее новой и молодой. Такие вот неочевидные сопоставления. Но MacBook Pro m4 max я, скорее всего, верну: на новую жизнь я уже не согласен.
Одной из сторон долгой жизни с одноклассницей является ее двоящийся образ. То есть так как мы были знакомы с 9-го класса нашей «тридцатки», я почти всегда – в том числе спустя десятилетия – видел в ней и ту, которой она стала, и ту, которой когда-то была. Этот образ «которой когда-то была» не был всегда отчетливым и однозначным. Он менялся от ситуации, но основное почти всегда присутствовало: сквозь настоящее просвечивало прошлое, и это не мешало, а помогало. То есть я видел, что Танька меняется от времени, хотя ее диета в Америке, которая сложилась не сразу, а во многом под влиянием моей диеты Дюкана, привела к тому, что она была в очень хорошей форме, а вес был даже меньше, чем на день нашей свадьбы.
То есть у меня были отношения с несколькими женщинами, когда я трогал или обнимал свою жену, она была здесь, со мной, — и одновременно это была девочка, с которой я крутил шуры-муры в школьных гулких коридорах и в наших вечерних телефонных разговорах. И не то, чтобы я имел дело со средним арифметическим, нет, это были как бы два полюса, передающие друг другу приветы и иногда подменяющие себя же, но в другой ситуации и возрасте. Поэтому она для меня почти не постарела, хотя сама так не считала, противилась, когда я ее снимал, с постоянным припевом: и далась тебе эта бабушка, но я сегодня только жалею, что снимал мало.
Я вообще о многом жалею, хотя прекрасно понимаю, помести меня обратно в прошлое (но без сегодняшнего опыта), я буду, скорее всего, таким же как был – насмешливым, болезненно ироничным, все и всегда высмеивающим. И вряд ли был бы добрее к своей девочке, это я сейчас раскис, а так все жизнь был другим и очень далеким от своего сегодняшнего состояния.
Танькин уход я ощущаю постоянно. Есть вещи, с которыми я борюсь, но они все равно меня догоняют. Я уже рассказывал, что сделал перестановку в ее комнате, поставив ее кровать так, чтобы я видел ее из коридора и не выдумывал всякое по поводу того, что не вижу. Но продолжаю неминуемо смотреть в проем ее дверей, даже если ночью иду в туалет, все равно смотрю на невнятно просвечивающую в темноте постель. И чувствую, что чего-то жду.
Но есть и совершенно материальные последствия ее ухода. Я начал терять вещи. То есть я и раньше их терял, и обращался к Таньке за помощью, она всегда меня ругала за то, что у меня нет порядка, что у меня – в отличие от нее – у каждой вещи нет своего места, но искать помогала. И находила, в конце концов (или я сам находил), по крайней мере, такого, чтобы какая-то вещь пропала с концами – такого никогда не было.
Первым, что я потерял, был пульт от телевизионной приставки. Причем, я понимал, где я его потерял, скорее всего. У нас в гостиной огромный кожаный диван с двумя двигающимися местами. То есть садишься в кресло, нажимаешь кнопку и кресло из-под тебя начинает расти и превращается в почти горизонтальное лежачее место. Это удобно в том смысле, что можно поменять положение тела, если сидишь перед экраном долго. Понятно, что мы смотрели почти всегда YouTube и еще наш любимый киносервис kino.pub, где собраны почти все фильмы мирового кинематографа.
Так вот у этого дивана были естественные щели между тремя местами, и я почти все время что-то сам туда засовывал и просто оставлял близко от границ, и это что-то регулярно у меня проваливалось вниз. Формально, это не страшно. Отодвинул диван, залез под него и вытащил упавшую вещь, но в том-то и дело, что внизу был громоздкий и тесный механизм, который далеко не все позволял осмотреть. Короче, пульт исчез, я его искал, перерыл весь диван, а так как иначе приставку не включить, купил новый, не так и дешево.
Потом у меня пропал пульт для дистанционного управления обогревателем. Это случилось еще весной, когда отопление уже отключили, а ночи порой выпадали холодными. И постоянно включать обогреватель даже с термостатом было неудобно, выключать (или опять включать) систему с пультом было удобнее. Короче, поиски в диване ничего не дали, я купил пульт, и забыл об этом.
Буквально на прошлой неделе пропал мой Apple Pencil Pro. То, что он Pro – по идее облегчало его поиски. Но, оказывается, я не сделал самое простое и очевидное – не активировал его в своем iPadPro. Если бы я хотя бы раз это сделал, он бы остался в памяти iPad’а. А так искал всеми способами, пока Pencil показывал заряд среди устройств, подсоединяемых по блютусу, пока не перезагрузил iPad (в рамках совета: искать блютус-устройство по принципу – вот оно появилось, а вот пропало, чтобы определить границы). И тут Pencil пропал среди находимых устройств, а его искал несколько дней безрезультатно, пока не пошел его искать внутри дивана. То есть я и так его несколько дней искал во всех ящиках, под всеми комодами, где мог положить и забыть. Нигде не было.
Я перешел в гостиную, разложил максимально наш диван, включил фонарик на телефоне и начал просматривать сантиметр за сантиметром. И что вы думаете? Нашел оба пульта, будь они неладны. Карандаш от Эпл, как сквозь землю провалился. Зато теперь я имею два пульта ТВ и два пульта управлением обогревателем. Можно устраивать аукцион.
Танька бы без сомнения все нашла и уж точно не позволила бы мне покупать эти же пульты второй раз. То есть что значит: не позволила? Она запретить мне ничего не могла, но выразила бы недовольство и стала бы вместе со мной искать. Она меня постоянно ругала, что я все на свете таскал с собой – мог с часами или телефоном пойти в туалет и оставить их на нашем половинном буфете. Я высмеивал свою забывчатость, Танька никогда не хотела относиться к этому снисходительно, и ругала меня за дело.
Со мной, как я понимаю, происходит примерно то, что раньше происходило с моим папой. Он с детства обладал довольно-таки удивительной памятью, подчас почти фотографической по отношению тому, что читал (особенно в технической и близкой для него) литературе. И это имело, так сказать, пролонгацию в быту. Он просто помнил, где оставил ту или иную вещь, и тут же находил ее. Пока память не стала ухудшаться, и пропажа вещей стала проблемой.
Таньку это страшно раздражало. Она принадлежала к другой половине человечества, которая, не полагаясь на свою память, заранее аккуратно находит любой вещи и бумаге свое место, и поэтому поиск вещи или бумаги шел у нее на секунды. Эта педантичность почти всегда следствие именно что недоверия своей памяти и стремление ей всячески помочь аккуратностью и структуризацией своего пространства. Но это почти спор тупоконечников и остроконечников, который у Свифта представлял борьбу католиков и протестантов. Хотя, как получается, педанты и аккуратисты оказываются более правы, потому что, когда память их уравнивает, порядок и аккуратность обеспечивают победу.
Почему я об этом говорю? Потому что пытаюсь рационализировать то ощущение катастрофической и неисправимой потери, которая вошла в мою жизнь со смертью моей девочки. То есть я прекрасно понимаю, что в состоянии рационализировать только часть этого айсберга в океане. Понятно, что ее уход не равен моей беспомощности при потере и поиску вещей, что немного смешно и нелепо, но ей это никогда не казалось веселым. Может быть, потому что она чувствовала в этом зримое надо мной преимущество, а если вы живете с человеком, у которого ум непримирим и насмешлив, вы не защищены ни от чего. И прежде всего, от его насмешки и ощущения его преимущества, что заставляет искать защиту, пусть и в педантизме.
Но что мне оттого, что я рассказал о своих потерях, я просто смог вездесущей контрабандой провести свою несчастную девочку в свою опустошенную потерей жизнь. И заставить повертеться здесь, почти как перед зеркалом, в моей памяти, пусть и с недовольной миной на лице. Но я зато не один, по крайней мере, пока пишу. Или даже пока думаю, о чем писать. Не о чем. Только о ней, которая ушла, оставив меня, нелепого и беспомощного, одного посреди этого моря воспоминаний. Плоского такого моря, похожего если не на Маркизову лужу, то точно на Балтийское побережье: Репино, Комарово, Усть-Нарва. В нем ни искупаться нормально, ни поплавать, только поплескаться в холодной (спасибо, что не ледяной) воде. Вода воспоминаний, проявляющей этот двойной, двоящийся образ: женщины, жившей со мной рядом полвека. И девочки, которая просвечивала сквозь нее, как косточка сквозь прозрачную сливу на свету.
Когда г-н Пастухов поругивает Трампа, одновременно отпуская комплименты его несомненному уму и таланту, историческому чутью и мастерству импровизации, сам он демонстрирует качество, которая раньше именовалось жовиальностью. Что в политическом эксперте означает примерно следующее: если что-то подвергается осмотрительной критике (при одновременном признании несомненных достоинств критикуемого), это как бы оправдывает сделанную ненароком обмолвку об опасности новых левых, как в Европе, так и Америке. Их примитивной тяге к упрощению и однозначности. И все вместе представляется г-ну Пастухову таким многослойным пирогом, в котором начинку отделить от отвлекающих деталей кулинарного интерьера уже почти невозможно.
Однако тем, у кого память чуть длиннее, чем г-н Пастухов ожидает или желал бы встретить у своих многочисленных почитателей, то им не представляет особого труда вспомнить, чем занимался политолог Пастухов в его российский и доэмигрантский период. А это были далеко не только юридические труды по защите несчастного Магнитского, ибо то была работа за большие деньги, и юрист ее обычно делает, не взирая на свои политические взгляды. Которые могут не совпадать или даже быть противоположными взглядам его клиента. Или даже не самого клиента, а тому облаку репутации, что возникает вокруг него в бурлящем обществе с переходом от одного берега на другой.
Но не как юрист, а как политический эксперт политолог Пастухов выступал куда как более определенно в роли защитника, эксперта на стороне коммунистов и правых оппонентов либералов еще ельцинского призыва. В такой роли он выступал в многочисленных политических передачах на голубом экране, все записи этих выступлений, конечно, сохранились. Или как соавтор вполне себе патриотичных и государствоцентричных или -ориентированных опусов вместе с очередным старшим и уважаемым товарищем, как тот же Андрей Кончаловский, где солидаризировался или совпадал до уровня неразличения с наиболее мракобесным и востребованным новой путинской властью комплексом идей.
Да, так бывает, что интересы юриста и запросы политического эксперта разительным образом не совпадают, и на судьбу политолога влияет не его убеждения, а его юридические обязанности, за которые г-н Пастухов пострадал, чуть не попал в тюрьму вместе с его подзащитным, и вынуждено оказался с другой стороны баррикад. И оказавшись там, где он оказался, он посчитал возможным быть не столько последовательным, сколько более сложным, нежели был до этого. Он попытался объединить политические симпатии своего нанимателя/нанимателей и собственные, которые сначала были почти противоположными, но потом стали вполне естественными, как естественно в начинке пирога соединение разных ингредиентов.
И уже указанная жовиальность стала таким соусом, который сделал съедобным ранее столь противоположное. То есть — да, он оставался приверженцем правых взглядов и неприятия как детской левизны в капитализме, так и взрослой, но все равно ему чуждой. Но быть только и угрюмо правым он уже не мог, так как это точно не укладывалось ни в один съедобный рецепт тех блюд, что готовили на кухне его востребованности. То есть тех либералов, которые тоже в глубине души были более правыми, чем левыми, тем больше, что таковы у нас почти все.
Конечно, в любой критике правых он всегда находил извиняющие черты — скажем, историческое предчувствие, или знание своей аудитории, как у того же Трампа: то есть он — правый, он ультра-националист, но при этом предвидит исторический поворот, с которым странно было бы спорить. Естественно, он не мог тоже самое сказать о Путине, но при желании никто не помешал бы применить его объяснения и к вполне одиозной фигуре российского диктатора, не только хвалить, но даже частично извинить которого было уже смертельно опасно для его новой репутации.
И значит, он всего лишь говорит о тех вроде как одиозно правых, которые, однако, обладают историческим предвидением, а это свойство вполне себе самоценное.
А вот его критики, эти новые и старые левые, в своей ненависти к Трампу, правому Израилю, государству или другим проявлением здорового консерватизма, — слишком очевидны и предсказуемы, а главное — исторически обречены.
Можно, конечно, отдать Пастухову должное, его рецепты не банальны, его плюсы и минусы прихотливо, но неизменно взаимно- не только -заменяемы, но и -влияемы, если так можно говорить о политических полюсах. И популярный политолог может вдохновенно дать себя увлечь распутыванием любой нити, главное, чтобы она не была однозначной.
И только те, кто помнит то, что Пастухов не то, чтобы уверен, но очень надеется, что его почитателиэтого не помнят или хотя бы не придают большого значения преданиям седой старины, могут попытаться разобраться в этой путанице кресс-салата и сложной начинки пирогов с визигой или с грибами. Потому что как бы г-н Пастухов не путал тех, кто по живому следу пойдёт назад за пядью пядь, понять, что он всегда был и остается правым консерватором с государствоцентричными взглядами, просто научился использовать сложность подачи как способ уйти от однозначного толкования. И в этом прав, сложность почти всегда самоценна, даже если у нее всего лишь один голый фундамент.
