Примерно раз в неделю мне звонит мой без малого 96-летний папа со словами: «Ну, я тебя поздравляю!» — «С чем, папа?» — спрашивая я, с грустью уже понимая, в чем дело. «Ну как – Путина заставили убраться восвояси, он отводит войска!». Я прекрасно знаю, что сердиться в этой ситуации не надо, но впадаю в состояние, более всего напоминающее бессильное бешенство: «Папа, тебя опять обманывают негодяи. Никто Путина не победил и, самое прискорбное, в ближайшем будущем не победит. А те, кто придумывают дурацкие заголовки и обманывают таких доверчивых людей, как ты, им гореть в аду, как говорил один постсоветский заключенный: за подмену аналитики информационной войной».

Дальше мы с папой выясняем, что он про окончательную победу Запада над Путиным не прочел на приличном сайте типа газеты The New-York Times и не смотрел информационную программу уважаемого канала, а услышал в ютубе, где в погоне за жирным кликбейтом пронырливые журналисты продают желаемое за действительное и дурачат олухов (из фразы про цензуру, если кто помнит).

Однако меня не оставляет ощущение, что так называемый коллективной Запад в его политическом преломлении либо ориентируется исключительно на таких же прекраснодушных как мой папа потребителей информации, либо сам такой коллективный и наивный простофиля. Либо зачем-то делает вид: типа, обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад.

Конечно, если говорить об отдельных публикациях в этом ворохе эмоционального мусора (эмоциональное – это почти всегда не получившееся рациональное), то и здесь встречаются трезвые голоса. И понимание того, что вся путинская игра – это блеф для легковерных и пугливых, оказывается вполне зримым. Но как мало этой трезвости, как со стороны российских аналитиков, так и среди западных политиков. Все эти высокопоставленные переговорщики, начиная от самоуверенного щегла Макрона, до осторожного бюргера Шольца и кончая Байденом (за которого я голосовал, да и как иначе, не за Трампа же голосовать, и буду почти наверняка голосовать опять, потому что любой республиканец хуже), — это собрание (хотел сказать по-пушкински, но не стоит, наверное) наиболее видных западных политиков, которые не понимают Путина, боятся его и думают, кажется, больше о том, как бы повыгоднее с ним договориться.

Немцы, от широкой души предложившие Украине (как считается, на гране войны) 5 тысяч использованных касок. Макрон, которому от Северного потока-2 ни жарко, ни холодно, думает как бы ему использовать председательство в Европе и роль Талейрана для победы на предстоящих выборах над двумя полуфашистами. А Байден, просто вне себя от неприятного ощущения, что более молодой и борзый урка, кажется, снимает с него на ходу шубу и шапку. И от ужаса пытается договориться, больше напоминая райкинского героя, озвучивавшего монолог Жванецкого о смысле смелости советского либерала: мол, он еще ого-го-го, если его прислонить к холодной стеночке.

Примерно такой же уровень вменяемости демонстрируют и российские либеральные аналитики, например, ведущий главной вроде как аналитической еженедельной программы Фишман, в качестве эксперта приглашающий кагэбэшника на пенсии, главу Московского Карнеги, Тренина, который уже не стесняется попросту продавать путинский пропагандистский продукт, и при всей своей мерзости — самый трезвый из всех. То есть без обиняков говорит, что войны не будет и не может быть, но Путин, нащупав этот механизм, будет додавливать престарелый Запад страхом вторжения и очень неплохо на этот направлении продвигается. В то время, как сам ведущий тарахтит и заходится в эмоциональных трелях, пугая себя и окружающих вот прямо сейчас войной, прямо завтра, а как иначе, ведь главные для него авторитеты в Америке и Европе говорят, что война будет прямо 16 февраля, через три дня, или уж точно до 20, дня закрытия Олимпиады.

Какой смысл в этих эмоциональных переливах, даже если тебе страшно, если ты не в состоянии трезво смотреть на реальность, просто сбавь обороты и говори на тон ниже. Спокойно анализируй, не психуй, не уподобляйся тем заокеанским дедушкам, которым страшно от непонимания игры циничного, но вполне себе рационального Путина. Война, любая война — конец игры, конец страха или замена его другим. Угроза войны куда действенней, чем сама война. Угрозу, как мы видим по поведению Путина, можно раз в несколько месяцев доставать из широких штанин как краснокожую паспортину. И не страшно держать паузу, все мы МХАТом мобилизованные и призванные, а во время этой паузы передвигать войска по границе, как рюмашки, вместе с госпиталями, базами переливания крови, самолетами и ракетными установками.

Но даже украинцы, которым по идее давно должно было бы стать страшно, ведут себя спокойней и трезвей, потому что понимают, с кем имеют дело: с каталой и кидалой, который никогда не наступает в открытую. Который всегда бьет исподтишка, и здесь точно так же, будет мотать нервы и раскалывать Запад, который итак трещит по швам.

Путин с экономикой меньше итальянской, с армией, представляющей собой малую толику армии США и тем более коллективного Запада, раскатывает в обманных жестах всю инерцию символического сопротивления себе; раскатывает как тесто на разделочной доске. Но он еще не до такой степени сумасшедший, как иногда прикидывается, чтобы начинать войну, в которой выиграть у него нет ни одного шанса.

У меня ушки вянут, когда я слышу, как Байден с упорством, заслуживающим иного применения(дурацкое выражение), повторяет и повторяет, что ни один американский солдат не будет воевать на территории Украины. А санкции последуют только после крупномасштабного наступления Путина, типа, наверное, просто оттяпать сухопутный проход в Крым, это так, надо еще посмотреть на предмет крупности.

Зачем, даже если ты действительно, не хочешь воевать и опасаешься Путина, зачем это повторять из раза в раз, чтобы подтверждать заявления недобросовестных политологов, будто Запад заманивает Путина в ловушку? Не поверю в такую игру, яйца для этого надо иметь сделанные из другого материала. Скорее, хочется побыстрее обменять свой страх, предварительно его капитализировав в реальность войны, ну прямо с 16 февраля или точно до 20, а затем обменять его на какой-нибудь очередной позорный брестский мир или мюнхенское соглашение.

Уже давно многим хотелось бы финляндизировать эту Украину, баба с возу — кобыле легче, и жить спокойно, при том что поведение Путина свидетельствует об обратом: чем больше ему дают, тем более наглым он делается. Но Западу не привыкать обманывать слабых: забыли о гарантиях Украине по Будапештскому меморандуму, не защитили, хотя обещали, и сейчас очень не хочется.

Да, Украина – не член НАТО, и пятая статья о коллективной обороне к ней неприменима. Ну, а по совести, без договора, что просто так отдать на растерзание наглой отборной шпане школьника-первоклассника, не соизмеримого по силе и борзости? Не обязательно вводить войска, хотя вполне можно было бы и в Польшу, и в Литву с Латвией. Но уж вооружением помогать не в гомеопатических дозах, и уж точно не заверять бандита, что если он нападает, то отпору ему не будет. Зачем, от страха?

Вообще эта ситуация – воплощение позора и слабости западной цивилизации, видные политики которой только и помышляют что об умиротворении агрессора, и им, возможно, действительно, нужна война, дабы вспомнить о чем-то более напоминающем мужество или похожее не него.

И это при том, что Путин, что видят те, кто понимают его и смотрят на него не через прицел океана или статьи торговых соглашений, — знают, что Путин и его режим обречены, что они завалятся рано или поздно, как колосс на глиняных ногах, и вместе с ним повалится вся эта колода из костяшек домино, великодержавная и борзая Россия, вся состоящая из понтов, которые не умеют читать люди, иначе образованные и воспитанные.

И только те, кто одной крови с этой сволотой, способны понять, что здесь никогда не будет войны с открытым забралом, здесь в чести только спецоперации, только с преобладанием в живой силе и технике, да и то, куда больше своей кровью, чем чужой.

А иначе – да, сфинкс со Спасской башней вместо головы и кремлёвским караулом, сопровождающим царя в клозет, дабы собрать все его говно в свое лукошко. Дабы не украли драгоценное ДНК русского великодержавия. И не пустили в тираж.

Кадыров — воплощение худшего, что есть в русском человеке. Думаете, подзабыл, что он не вполне русский? Но Кадыров – русский, не менее, чем Пушкин. И не только потому, что только русская трусость и малодушие позволяет ему существовать. Но и потому, что Кадыров куда более русский, чем представляет это он сам и окружающие.

При всей намеренно демонстративной жестокости в этих отрезаниях голов и кровной мести, как эхо повторяемых иерархической пирамидой власти, это — типологически то же самое, что нарушение ПДД на дороге возле Калуги. Другая гамма, конечно, если смотреть на клавиатуру из черных и белых клавиш. Но заявить о том, что ты поставлен выше закона – то же самое, что сказать, что ты отмечен и избран из толпы. И эта сладостность в констатации, что закон для тебя не писан, в общем и целом — кондовый русский анархизм.

Да и чем это обозначение террористами тех, кто ему не нравится, отличается от обозначения экстремистами и иностранными агентами тех, кто не нравится Путину? Только экспрессией. Кадыров – южный, экспрессивный хам, не стесняющийся своего хамства, потому что интерпретирует его как смелость. Путин — хам северный, холодный, скрытный, ещё более подлый и опасный, так как сначала делает, а потом говорит, да и то не всегда, так как делать что-то исподтишка — его конёк и тайная страсть.

Разница между чеченцами и русскими — за вычетом экспрессивности, то есть качеств молодой культуры и старой, — в относительной ценности жизни. То есть чеченцы, как детская нация, не боятся смерти (а кто боится смерти в детстве: детское сознание эгоистично и бессмертно). А вот русские — нация вполне усталая и как бы взрослая (хотя более в сравнении по годам, а не по опыту) —  смерти страшится, так как в анамнезе желание что-то сделать и что-то после себя оставить. Кроме подтверждения традиции, что есть масло масленое.

Чеченцы – по пояс в природе (в русском мире наследуя роль казаков) и ценят природные, физические и физиологические качества типа силы и прочности материала. А русские, испорченные и истомленные цивилизацией, физическое ставят ниже осмысленного и сделанного с умыслом, так как оно мало помогает в карьере. Поэтому в быту, в конфликтах и встречах в пути русскому нечего противопоставить чеченцу, который не страшится смерти: ибо он бессмертен как подросток. А русский боится, что ещё недоделал, если вообще начал делать то, к чему призван (хотя, скорее всего, ничего не сделает, но сама идея сидит как заноза) и боится, не хочет умереть раньше времени.

Интересно, что чужие возбуждают чеченца на проявление своих кондовых качеств, он готов сражаться хоть с целым миром, если этот мир ему чужд. Но перед своими — куда больший раб, чем русский, все сдабривающий и разрушающий кислотой скепсиса. Сколько бы ни говорили, что Кадыров — пехотинец и ставленник Путина, Путину бы чеченцы не подчинились, а перед Кадыровым легко вошли в роль восточных рабов. Какими бы посулами и гостинцами не соблазнял Путин свой глубинный народ, кроме наиболее упоротых и зависимых бюджетников ему в свою поддержку никого не вывести. А Кадыров вывел 80 процентов мужского населения просто так, для удовлетворения своей фанаберии, желания, чтобы его поддержали в неправой борьбе, как наследного принца. В праве делать мишенью больную, пожилую женщину. И чеченцы, готовые умереть просто так, за право плясать хэлхар, известный как лезгинка, на Красной площади, что всего круглей, или возле универсама в Ухте, покорно пошли в ярмо и создали позорную массовку величиной в народ.

Русские и чеченцы отличаются как два типа жён. Есть жены готовящие, а есть шьющие. Одни тратят себя бесконечно и как бы без возможности что-то сохранить, разве что настроение. А вот шьющие вкладываются в продленную жизнь, в нечто, более способное сохраниться на какое-то время.

Понятно, что культура, основанная на физической доблести и силе, способна ощущать свою ценность только при столкновении с культурой кройки и шитья, русские нужны чеченцам для подтверждения своей значимости как правильный фон, как хромакей. Русским чеченцы нужны для обидного понимания, что их сила появляется только при умножении численности, обратно пропорциональной заветам Суворова. Русские в большинстве в армейском строю, растянутом до горизонта, превращаются в одно тело чеченца, даже суперчеченца, безжалостного к чужим и противостоящим.

То есть в своей массе русские столь же юная нация, как чеченцы, и в этом есть не разрешимое противоречие: по отдельности русские могут быть робким представителем нации взрослых, но в толпе – они подростки, поэтому к состоянию регулярного столпотворения стремятся, как к возврату в детство. Например, к покорению Чечни или космоса.

У российской интеллигенции много грехов, но самый непростительный – народолюбие. Не в том смысле, что любовь слепа — полюбишь и козла. А в том, что по разным причинам она считает правильным ошибаться относительно той недостаточно образованной или недостаточно просвещённой части общества, которую тупо полагают народом, — в лучшую сторону.

А вот та часть общества, которая считается властью, ошибается относительно народа в худшую сторону, но при этом оказывается куда более правой, то есть ошибается с пользой для себя, если, конечно, ошибается.

Об этом я подумал, когда в очередной раз примерил, что делают, без сомнения многие,  первые строки Вступления ко второй части поэмы «Возмездие», где речь идёт о Победоносцеве и его совиных крылах, распростёртых на десятилетия над Россией, — к Путину. То есть речь идёт о гипнотическом влиянии очередного консервативного агитатора, который находит столь точные и ясные слова, что страна, как спящая царевна, отдаётся ему не глядя и на долгие, глухие года.

Но не это, конечно, интересно, важно другое, что поэт уподобляет Россию последней четверти века, предшествующего революции, какой-то неземной и очаровательной красавице с загаром во всю щеку. Да, да, какой-то прямо-таки Людмиле, унесённой мерзким карликом-колдуном, спящей, как было уже сказано, царевне, попавшей в сладкий и безвольный плен к злому волшебнику.

И именно это на самом деле можно посчитать ужасным, если бы это якобы ужасное не было столь тривиально. Российская интеллигенция, та, что с либеральными мечтаниями, представляет простонародную Россию-матушку какой-то заколдованной царевной-лягушкой: какой-то загадочной незнакомкой с алой розой в стакане, какой-то застенчивой тургеневской девушкой, которой вольно слушать нашептывания колдуна-пердуна с путинской плоской ухмылкой от смеси акулы с шакалом. Вот именно поэтому и просирают они эту Россию, эту спящую царевну, эту загадочную и неземную красотку, что она почему-то слушает нашёптывания пошляка-ухажёра из недомерок, ибо этот ухажёр из кондовых консерваторов куда точнее знает, чем взять немолодую и мало кому интересную лахудру, которая спящей красавицей кажется только после опохмела от университетского образования с гуманитарным уклоном.

Что характерно, всю эту муть про загар, который красит ей ланиты, хотя от неё не духами и туманами, а перегаром за две версты в нос шибает и ссакой воняет, ибо до горшка уже после туманов не добрести, Блок пишет спустя четверть века после того, как куда лучше и точнее разбирающиеся в  русских нравах консерваторы из того же писательского сословия все-все расписали и все-все заценили. «Возмездие» задумывалось и писалось с начала 1910-х, и тот же Лесков был уже 15 лет как в могиле, а его пореформенные рассказы и очерки, в которых он живописал русского человека с такой беспощадной точностью, на которую мог решиться консерватор и критик революционной ноты, но не очередной прекраснодушный либерал, были хрестоматией.

Но тут есть одно важное уточнение. Если быть честным с самим собой, то можно признать, что убеждения очень часто впереди личности. То есть не важно как оно на самом деле, важно то, что спустя век будет называться позиционированием. Так вот консерваторы и либералы — это не про убеждения, а про позиционирование. И тут та самая ужасная развилка — если ты с негодованием о свинцовых мерзостях русской жизни и русского же самодержавия, то это все идёт в одном пакете с либеральными взглядами и чувством вины перед простым народом, которая поворачивает этот народ к лесу передом: и ты, понятное дело, видишь загар во все ланиты, застенчивость и особенную стать. А вот если ты — сволочь, которая умеет наваривать на своих убеждениях и их отсутствии, то ты — консерватор, но при этом видишь простой народец вороватым и ленивым хитрованом — это в лучшем случае, а вообще-то падким на глупую лесть дураком и подлецом, рифму которому стоит ещё поискать. И именно поэтому, консерватор шепчет на ушко с завитками от выбившейся прядки то, что эта красавица-засранка в мокром исподнем готова слушать хоть всю ночь напролёт, а вот ту хуйню про розу в бокале и загар во все твои ланиты слушать не может, ушки от стыда вянут.

Вот поэтому-то и есть в нашей родине ненаглядной это ужасное противоречие: те, кто лгут, воруют и от того лгут ещё больше, тех народ наш русский любит в засос. Потому что эти гребаные консерваторы мешают ложь в одном грязном гранёном стакане с такой приторной лестью, что честному человеку слушать нельзя. И он, честный человек и, конечно, либерал, пытается противопоставить лжи — цифры и аргументы, факты и аналитику, потому что считает, что именно правда востребована, и она обязательно рано или поздно раздвинет все совиные крыла и покажет голубиную голубизну ясного неба, чистого от туч и консервативных кучевых облаков.

А те, кто жулики и воры, знают, что если мне тьмы низких истин дороже столь возвышающий меня плохонький обман, а я худо-бедно с верхним все-таки, пусть и с трояками в дипломе, но знаю, что сахарной пудры в лести много не бывает. А если слушает тебя тот, кого обмануть нетрудно по причине радости самообмана, как у обыкновенного русского человека без нравственного закона в душе и звездного неба над его башкой, то здесь вообще ложь с лестью как шип в проушину.

И можете сорок тысяч раз уподобить Путина Победоносцеву, Сталину, любому негодяю с двумя извилинами (я не про Победоносцева, у него — три), а слушать будут старого колдуна-пердуна, злобного карлика с манией величия, потому что он знает, что нужно женщине в летах, полагающей себе честной и порядочной, но несчастливой. Лесть и обман в клюкве с  сахаром, а у правдолюбов — шансов ноль. Без палочки.

Понятно, что многие, ругающие на чем свет стоит Путина, лукавят. Путин им помогает, даже если они не дают себе в этом отчёт. Но Путин — это открытая дверь, в которую заходят званые и избранные, благодарящие и неблагодарные.

О неблагодарных и речь. Вот типичная ситуация: умирает какой-нибудь знаменитый актёр или режиссёр, писатель или журналист, и не все, но многие пускаются в воспоминания и причитания. Мол, я ценил не эту его наиболее прославленную ленту, а вот эту, находящуюся в тени (мол, знаем толк в необщем выражении таланта).

И как почти всегда кто-нибудь обязательно испортит торжественность и чувствительность момента и упрекнёт покойника в гроб: да ваш именинник Крым славословил, о Сталине сказал то-то и то-то с растяжкой. И тут же, конечно, натурально скандал: мол, не сегодня упрекать душу, ещё не до конца отлетевшую. Да и вообще: сколько в вас злобы, господа.

А ведь о чем идёт речь? Умирают все как на подбор советские люди и советские деятели культуры. Это после перестройки они (или некоторые) ушки поприжали, демократически-страдальческий лоск культивировали, так как помнили о себе разное и разных людей, их помнящих, знали.

Но это когда было. Один знакомый — отнюдь не диссидент, но предпочитавший не пачкаться, рассказывал, как его в конце 80-х как-то поймал в коридоре директор их гуманитарного института и пряча глаза попросил, если до этого дойдёт, замолвить слово перед своими, чтобы простили, если можно. И был директор как бы почти либерал, но при этом все хорошо понимал и помнил, и про память других не сомневался. И такой был страх от идущей перестройки,  то пытался стелить соломку там, где и не надо как бы.

Но этих людей Путин одним махом спас. То есть он так все развернул, что бояться советских подвигов уже не нужно, даже наоборот.

И поэтому когда появляется необходимость подвести черту под биографической сметой, отчасти или почти полностью советской, то никакого стеснения уже нет. Это в начале перестройки было боязно, а теперь вообще нет этого различения советское-несоветское, какая разница. Главное, чтобы с талантом было сделано: написано, снято, а все эти идеологические тонкости — так, реверансы времени, кому они сейчас интересны.

Одно из наиболее приятных заблуждений и состоит в том, что во всем этом постыдном мороке путинской эпохи виноваты какие-то питерские, кгб-фсб, на крайний случай Ельцин и семья, обменявшая покой на власть гопоты из подворотни на Песках. Но и это все пройдёт, так как этому моменту, да, позорному, но противостоит вся почти русская культура, десятки, сотни, тысячи талантливых людей, поток которых ни советская власть, ни путинская прервать не может.

И нет большего оскорбления предположить, что не то что советская, русская культура в самых что ни есть классических образцах куда больше отвечает за этот последний вираж, да и вообще почти за все. Потому что культура — не музей, не концертный зал, не эстетическое переживание (хотя и оно), а рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, по которым катит поезд нашей невесёлой запоздалой жизни.

Не хотите рельсы — берите дорожное покрытие, гравий, щебенка и асфальт, по которым шагают пешеходы и катят трактора и мопеды: условие жизни, а не вид из окна на красоты.

Конечно, сводить все к эстетическому и экстатическому переживанию — как удобно. Потому что эстетика как бы модуль — знак, отрицательный или положительный, не важен, важен талант. А то, что мы давно в жопе, это Путин, Ельцин, питерская подворотня, что в люди вывела меня. Бескультурье, одним словом. А культура наша могучая кучей противостоит этому по мере сил, и обязательно когда-нибудь возьмёт своё, когда на гребне волны будет возноситься не грязная пена дней, а пение. Аонид, например.

Сегодня нелепо пенять на то, что советская сволочь, которой место под лавкой, опять сидит в красном углу и ничего не стесняясь, пишет мемуары: конечно, это светофор мигающий по имени Путин. Но он ли один? Вся перестройка началась с того, что в объятия либеральной советской интеллигенции бросились те, кто выдержал искус нищетой и грозящей тюрьмой, а вот испытание успехом не выдержал. Был бы жив Пригов, я бы ему попенял, что у него на совести отмытая репутация либеральных совков, которые ему бросились рукоплескать, а он обменял свою репутацию на успех у тех, с кем за 5 лет до того на одном поле срать бы поостерегся.

Так и отмыли репутацию чёрного кобеля. И никакие эстетические достижения московского концептуализма уже не помогут. Может быть, когда-нибудь потом, через поколение или два. А сейчас почти полностью в минус. Потому что культура — не удовольствие от чтения, не образ и прием, не шинель и качель (туда-сюда-обратно), а условие существования. А эти условия именно такие, какими позволяет культура с ее правилами, репутациями, мифами и баснями. И хотя многим хотелось бы полагать, что это несмотря на культуру, а на самом деле: благодаря ей.

В парше и кале, в говне и проказе, вся порча от культуры детской, какая есть, была и будет. А вы: только книги читать. Только детские думы. Вовремя надо умирать.

Скорее всего, несколько иной ответ на ультиматум, который Путин, как мятежный демон Кремля, получил от Белого вождя из Вашингтона, заставляет многих формулировать метафизический вопрос в терминах: что это было? Было – не имеет обязательно прошедшего времени, скорее Present Perfect, в смысле было и сейчас есть и, возможно, будет завтра или еще какое-то время в далеком или недалеком будущем.

И популярны два ответа: первый, что кремлёвский демон просто шантажировал Вашингтон, надеясь что-то получить взамен, и пока не получил или просто еще не вечер. А может и получил, неизвестно. И второй: никакой это был не шантаж, и все угрозы, все стрелы  из колчана еще полетят в цель, а вот в какую и когда, не вполне еще ясно.

Эта развилка из двух возможных ответов кажется очень близкой к другой, которую поэт обозначил как выбор между ворюгой и кровопийцей. Ворюгой, конечно, в расширительном смысле, так как вор в старой транскрипции – это тот же разбойник, только с улыбкой на челе. И отличает его от кровопийцы по сути дела лишь наличие или отсутствие мрачного садизма в мотивировочной части. А вот по поводу веселого садизма, вполне, кстати, русского свойства, если вспомнить одну статью первого пролетарского писателя, и здесь все возможно.

То есть поэт, противопоставляя одну ипостась другой, возможно, и противопоставлял мрачного разбойника на католический, например, лад, веселому разбойнику, эдакому Пушкину от заплечных дел мастерства. То есть разбойнику от православия.

Но если возвратиться к конкретному Путину, то здесь все равно есть как бы два берега у одной реки. Сама Москва-река течет себе как нитка за иголкой. А вот берега у нее разные: на одном больше прагматики (это, наверное, мрачный громила-католик), а на другой больше понтов как из выражения: кидать понты, колотить. То есть выбор между двумя ипостасями кремлевского демона идет как бы между выражениями: пиздИт как Троцкий или пИздит как Сталин.

И здесь, пожалуй, та самая загадка о развилке между ворюгой и кровопийцей становится более понятной. Путину – в первом варианте — просто нравится мрачный троллинг, когда кто-то подписывает в трусы при кашле, а он говорит своим: я вам обещал, что они забудут о своем Навальном, так вот уже близко.

Но здесь есть одна важная деталь. Ведь кого не выбирай, ворюгу или кровопийцу, то есть руководителя страны, который врет как сивый мерин (а мы все как бы в виде хора мальчиков, которые верхами подчеркивают линию баса), или готов ответить утвердительно на вопрос, мне ли чай пить или миру провалиться в тартарары, то разница только кажется антагонистической. Потому что такой руководитель – огонь, знаете, как говорят: Абрам Семенович – огонь в этом деле, начнет — и все у него в руках горит.

Так вот у огня, любого на самом деле, всегда есть дымоход. И никакой огонь без дымохода не разгорится (и не я виноват, если вы здесь услышите обертона разбитного анекдота из цикла про армянское радио). И значит, если кто-то собрал вокруг себя любовь пространства, услышал будущего вой, значит, поэт ошибался относительно выбора, и ворюга совсем не противоречит кровопийце, они просто разные формации социализма, и мрачный и веселый разбойник могут подменять друг друга, как сменщики, если это вообще не одно лицо.

И остается только вопрос: как быть с дымоходом? Что обеспечивает бесперебойность пламени, почему оно не гаснет, а если и кажется, что погасало, то на самом деле тлеет. И тлеет так, что обязательно разгорается вновь. Не вчера, так завтра, не завтра, так в четверг. Потому что если есть дымоход, то вопрос пламени – вопрос времени. Гори-гори ясно. Чтобы не погасло. Да оно и не гасло никогда, и не собирается.