Лето выдалось щадящее, что означает: не важно сколько днем, пусть и под 40 порой отгрузят, главное, чтобы ночью было не более 20-22, а то тяжко, кондиционер гудит, голова гудит в такт, и вообще. Но этим летом ночи почти прохладные, не ленинградское лето, холодное, как любовь фригидной красавицы, но без прибавочной стоимости мучения и пота, постигаемого только опытом.

Вообще у жары, тепла, как у многого, совершенно иные коннотации: для посланца северной державы – жара синоним праздности и чего-то удаленного, словно линия горизонта, и за ней едут в специальные экспедиции под названием отпуск, дабы погрузиться в жару как тело, помещенное в ванну и вытесняющее объем, готовый к вычислению. И представить, что жара для кого-то – не благо, не контраст, а помеха, избыточность, от которой спасаются, придумывая уловки, вроде бесплатной прохлады сетевых магазинов, сложно.

В основном, я легко контактирую со своими моделями возле Boston Common, и на вопрос, ты откуда гармонист, из деревни Чудово, всегда отвечаю, что из России-матушки, иногда добавляю с усмешкой, мол, дикая страна, не правда ли, понимая при этом, что в рамках моего словообразования Россия вдруг становится близким родственником дикого Запада, то есть страной индейцев и ковбоев, играющих в снежки где-то возле Самары-городка.

Даже такой непродолжительный контакт провоцирует готовность к конформизму, как самой легкой и ожидаемой реакции в виде книксена улыбки. Однако пару раз (похожее я показываю сегодня) в голове у моего собеседника кайф еще не выветрился добела, но ломка портит характер, как орехи зубную эмаль, и мне пришлось выслушивать какую-то отповедь, в которой я, отдуваясь за Путина, русских хакеров, без мыла пролезающих в любую щель, и вообще за всю скорбь мира и допинг в том числе, когда я, получается, отмывал, меняя баночки с мочой через дырку в стене. И хотя подмывает упростить себе жизнь и ответить в тон, типа, мне Путин – ни брат, ни сват, но держу себя в руках: свою чашу надо выпить до дна. Нечего примазываться к чужой жизни, за право писать и говорить на русском надо платить по существу.

Пока российскому обществу яйца в ржавых тисках зажимают, называя это политической конкуренцией, Явлинский занимается странным делом, которое похоже и на сеанс саморазоблачения белой и чёрной магии «Яблока» (обычной магии уже нет), и на попытку метемпсихоза — переселиться в другую душу, пока старая ещё не отсохла.

Понятно, что после первой пары интервью, в которых Явлинский объяснял, почему он Навального не любит, аж кушать не может, и готов партию свою в очко спустить — не доставайся никому — лишь бы не проголосовала, неверная, за тех, у кого сердца для чести живы под гнетом власти роковой, мой друг, не голосуй за Навального, а то проиграешь.

Кстати, наиболее интересным в плане именно что метемпсихоза был тот пункт в письме Венедиктову о Навальном, где Явлинский берет под охрану «богатых, среди которых немало честных и способных людей» и протестует против «разжигания социальной розни путем бесконечных избирательных разоблачений непонятно в чьих интересах». Не узнаёте стиль? Мол, это все игра на низменных чувствах людей, усиливающая социальное напряжение. Типа, мне нужна великая Россия, а вам — великие потрясения.

Вот именно с этого момента и начинается третья серия, где в интервью «Комсомольской правде», как говорили во дни моей юности, «косамолке», Явлинский вдруг, хотя почему вдруг, давно не вдруг, но все равно по старой памяти — вдруг заговорил как Брежнев с гречневой кашей во рту, как Черненко, догоняющий его на лафете, что Россия —  «это моя любимая страна, единственная моя страна, моя родина, и я предан ей полностью. И поэтому ее перспективы, ее будущее для меня имеют самое главное значение в моей политической жизни». Типа, это у вас два паспорта, а у меня один и тот краснокожий.

Я редко когда цитирую, полагая цитаты чисто академическими конштюками, но здесь, что называется, страшно ошибиться. Почему страшно? Ну, объясняется человек в любви к родине, не он первый, не он последний. Любить родину нашу мерзкую нехитро, тоска по родине давно, я люблю эту бедную землю, потому что иной не видал, так, скорее всего, сказать можно по молодости. Но не молод Гриша, кудри поседели, глах потух, брюшко вылезло, а родину любит как мальчик, подглядывающий в женскую баню через разбитое окошко с дерева.

Вообще патриотический припадок, он как приход у наркомана, накрывает быстро, выйти из него проблематично. Не страшно родину любить, даже если она уродина, или, как сказал Василий Васильевич: великуюи счастливую родину любить не велика вещь, а вот полюбить ее когда слаба, мала, унижена, наконец глупа, порочна, пьяна, изолгалась на корню, а Явлинский ее все равно взасос любит, как Розанов завещал.

Но ещё раз: не в том беда, что ты вульгарен-булгарин, а в том, что объясняются  в любви к родине, когда хотят скрыть преступление, совершенное накануне. То есть люби себе в тряпочку, раз кретин, но если говоришь об этом громогласно, то должен знать, что моментально именно в этот момент объединяешься со всеми теми, кто яйца другим в тисках зажимает под песню о родине. И этого не знать невозможно. Это как пионерская зорька в аду: если запел про родину, значит, вчера украл (по Щедрину), а сегодня на украденную дырку решил синюю заплату на зелёное сукно поставить.

И это уже не политика, это уже не Яблочко, куды ты котишься, это именно что какой-то Протасевич, снятый с рейса и запевший кенарем в застенках у батьки. Sic transit gloria mundi. Что, если помните, произносят после троекратного сжигания клочка ткани, как символа тлена: в нашем случае надо сжигать газетку, что ли, СПИД-ИНФО, или такой почти картон незабываемо бледно-фиолетового цвета, в который в совке заворачивали яблоки в овощном. Ну, или авоську, на худой случай.

— Серый, дорогой мой человек, как ты хорошо о господе нашем Христе сегодня написал, нет, просто слеза прошибает? Слышишь меня, что-то щёлкает, пиндосы, наверное, слушают?

— Да ладно тебе, Иваныч, спасибо на добром слове, но у пиндосов руки коротки до наших до окраин…

— Извини, что перебиваю, но меня просто перепахало всего от твоих слов, что наш Христос совсем не бисексуален? Отнюдь, он, как ты да я, нормальный мужик, да? Это у них там Христос, да и вообще, пидарок сопливый, цветочек, без яиц, а наш, наш-то с яйцами, да ещё какими, багровыми как свекла в пыли. Нет, правильно ты сказал, наш Христос, православный, как Александр Невский и наш Владимир Владимирович, он, скажем просто — мачо, он как Путин, ебет все что шевелится, у него стояк 24/7/365. Ему вообще насрать, скажем по секрету, кого ебать, хоть тушку, хоть чучело, у него либидо как лопата, ведро вешать можно. Это у этих англосаксов недодержанных он такой безответный, а наш революционер по Фромму до мозга костей, он Запад этот ненавидит как мой ротвейлер кошку Обамы. Он не щеку подставляет, он сам в табло первый засылает, чистит хабло на счёт раз как чайник. Потому что у русских только такой и может быть, его на все это рукоблудие на подпишешь, он и бабу уму-разума научит, и соседа в очках, а до ебли он вообще охоч, как я до колбаски. Тебе как мою колбаску, что третьего дня отправил, принесли?

— Принесли, я…

— Вот оно отличие наше цивилизационное, у них цивилизация, скажем честно, трусов, трусливая цивилизация, поэтому и богом они избрали такого малохольного и бисексуального, завтра вообще пидером объявят, не удивлюсь. А мы на марше, в походе, мы воины и поэты, ты, Серый, — поэт, я — воин, а Вова наш вообще един в трех лицах: поэт, воин и ебарь, любого наебет и наебенет. Вот потому нам царство небесное принадлежит, а им только спивки, пеной по губам, как там, у них – короче – одна срамота, а вот у нас – красота. Красавец ты наш, Серуня, самогончик мой довезли до тебя, не выпили, третий завод открыл, слеза, зашёл тебе или ты все так же на вискаре сидишь? Вот здесь я тебе скажу: переучиваться надо, менять руку, пока натуру не согнул: от вискаря никакого здоровья не будет, пей мой первач и звони. Да я – не гордый, могу и позвонить, коли вот так златоустом писать будешь, от всех людей доброй воли тебе поклон низкий, всех ты нас вразумил и показал им черта лысого, а не Христа. Ловец ты душ, Серый, ловец.