Весна в Новой Англии наступит на следующей неделе, хотя по календарю – 20 марта, но со следующего вторника не будет сильных морозов ночью, а днем – ленинградское лето. Я не знаю, как вакцинировали бездомных вокруг Boston Common, да и вакцинировали ли вообще, должны по логике, но как это делать без документов, а их чаще всего нет. И заранее было понятно, что от пандемии больше пострадают бедные и незащищенные, люди и страны. Это Россия со своими удушающими понтами предлагает Гагарина и Белку-Стрелку от коронавируса в одном стакане другим странам, хотя своим не хватает, душат своим пропагандистским Спутником V (в таком написании похожем на название романа Пелевина про вампира), как шарфом, необходимым для того, чтобы удавить конкурента; а другие — сначала себе, потом другим. То есть бесплатно и от щедрот души; а щедроты души, как пена дней, – это и есть то, что душе уже не надо, не треба, душа сыта, можно и о благотворительности подумать.

Так или иначе за зиму оскудел состав сборного оркестра, первые скрипки куда-то делись, да и вторые, кажется, тоже: будем думать, что отправились в теплые края, хотя вряд ли. А остались те, что почти что бедные родственники или приятели из прошлой жизни, ушла животворящая волна прилива, нет туристов, нет пропитания мелочью на протоптанных тропах, да и холод – не тетка.

Ведь если высунуть наружу русский градусник, то почти каждую ночь марта (а февраль и март – самые холодные здесь месяцы) около минус 10 по Цельсию, а чтобы был Фаренгейт, надо умножить на два и прибавить 32. Отличается ли один и тот же холод при измерении по Цельсию и Фаренгейту? Конечно, отличаются. Цельсий жил в своей шведской Упсале, откуда большая часть местных гениев, только Цельсий считал за 0 – температуру кипения воды, а 100 градусов у него были точкой таянья льда, а Фаренгейт, живший в то же время, но только, как и полагается немцу в Данциге, был в таком ужасе от холодной польской зимы, что занизил с перепуга ноль, а за 100 градусов взял температуру больного. Так что Фаренгейт – это такой карикатурный испуг от зимы, и ему вполне место в Новой Англии, а ты мерзни-мерзни волчий хвост, ты же – дома, а дома и стены. Чего как раз нет (и вряд ли будет в этой жизни) у тех, кто на картинках.

Эта разница между обвинениями человека и режима имеют отношение к санкциям по поводу отравления и ареста Навального. Два взгляда, не пересекающиеся почти ни в чем. Санкции, как наказание, или санкции, как исправление. Внутри алчут первое, как дети дворника Спиридона из «Круга первого». Дайте ему под дых, чтобы дыхание сбить у падлы, чтобы свет померк в его наглых очах, чтобы, сука, понял, осознал, что говно распоследнее, которому ни дна, ни покрышки, ни секунды покоя и сочувствия. Пусть сдохнет на коврике в парадной без воды и корма.

Накладывающие санкции видят второе: главное не победа, а участие. Делая вид, что наказывают, на самом деле стелют красную ковровую дорожку для исправления преступника. И фанфары в кустах. А преступник гордо так, скромной, семенящей походкой идет по этой дорожке, прижимая одну руку к тому месту, где у других типа кортик, и сплевывает в сторону тех, кто дорожку ему стелет. Так как идет в обратную сторону, только с удобствами.

Для тех, кто понимает, что горбатого могила исправит, эти санкции кажутся форменным издевательством. Не санкции, а мимическая сцена с изображением сцены «ООН убивает комара на лысине серийного убийцы из Парголово». Начал делать, так уже делай, чтоб не встал. А эта игра в нахмуренные брови, это грозное рокотание в горле, эта поза тигра перед прыжком, а потом облизнулся – это я так зубы показываю – и пошел по делам в магазин или в туалет типа сортир. Нормальный такой тигр, с авоськой.

Нет, говорят, те, кто за исправление: мы выразили, обозначили свою позицию, но не закрыли дверь для переговоров и, значит, дальнейшего воздействия, типа гладить против шерстки. Но те, кто за наказание, вопят от беспомощности: а за базар, бляди, кто ответит? Вы же разводили турусы, будто просто на части рвать будете, а на самом деле просто показали язык и убрались восвояси: ваша корова, вы ей жопу и подтирайте.

А потом, разозлившись говорят как бы от сердца: за вас грязную работу делать не будем, не дождетесь, вы пока не предъявили жертвами, что хотите свободы так, что просто кушать не можете. А мы в рамках протокола, раз у нас дипломатические отношения, ни к главе пацанского государства, ни к пацанам, ни к самой избушке на курьих ножках санкции не применяем. Не ждите секторальных санкций, потому что это объявление войны, у нас нет никакой уверенности, что если сковырнуть вашего пацана, надрываясь от усилий, вы не согласитесь и не выберете в очередной раз такого же, но с перламутровыми пуговицами.

Хорошо, говорят те, у кого уж свет в очах меркнет: ну, объявите его вне закона, пригвоздите его как преступника Wanted булавками к бумажному листу на стене, дайте возможность делать с ним то, что можно сделать с преступником, давно попутавшим рамсы.

Ничего ему на это золотая рыбка не сказала, только вильнула хвостом и нырнула на глубину, а потом – кажется, жизнь прошла — вынырнула уже на безопасном отдалении и подмигнула: сама, сама давай.

Во второй половине 80-х каждое лето мы жили в Усть-Нарве. Более-менее тесной компанией, но таких компаний там было много, в разной степени знакомых и принадлежащих одной примерно среде андеграунда. Или возле него. Мы жили в конце улицы Паркера, а чуть дальше, в сторону Силламяэ, жил Сеня Рогинский, к тому времени уже вышедший из лагеря и периодически приезжавший из города.

Помню, как-то я подвозил его от автобусной остановки до дома, и мы разговорились об одном нашем общем знакомом, который в тот год снимал комнату в нашем доме. Тоже недавно вышедший из лагеря, но человек другого поколения, значительно более старшего. Мы как раз накануне с ним поспорили о Горбачеве. Позиции понятны, они озвучиваются и сегодня, примерно в той же пропорции. Подробности и аргументы вряд ли нужны. Реформы сверху (а другие разве возможны?) — «и ни крупицей души я ему не обязан».

Ты его не обижай, сказал мне Сеня, он очень уважаемый зэк, сидел долго, ещё с войны, и стойко. Мне, конечно, было странно, что с апологией Горбачёва выступает не какой-то бывший комсомолец, но ведь границ в этой жизни много: на политические взгляды, как способ символического оправдания себя, влияет разное, от поколенческих ценностей до эстетических. Традиционализм редко когда соединяется с радикализмом.

Мне не хочется здесь называть фамилию моего оппонента, он давно умер, и я совершенно не уверен, что его близким будет это приятно. Этот разговор состоялся в году 1987-88. В 1986 меня чуть не посадили: а не посадили только потому, что как раз началась перестройка, но я не испытывал никакой благодарности к ее инициатору. А в 1989 году я уже с головой занимался своим журналом, в котором Сеня мне много помогал, как советами и чтением первого номера, так и двумя авторами, за которых я ему до сих признателен: он познакомил меня с Веней Иофе и Валерием Ронкиным. Да и в 89-м Сеня, кажется, уже не приезжал в Усть-Нарву, погрузившись в создание «Мемориала». Так что, скорее всего, 1988.

Прошло более 30 лет, казалось бы, по крайней мере два раза в стране поменялся если не строй, то режим, а оппозиции, полюса противостояния все те же. И все там же. Мамардашвили (примерно в это же, кстати, время) сетовал на то, что русская история ходит по замкнутому кругу, не умея разрешить одни и те же проблемы. Он имел в виду споры славянофилов и западников, так и не разрешённые почти за два столетия.

Конечно, споры о том, стоит ли благодарить за реформы сверху или они всегда есть разновидность реформ, пишущихся кнутом, не потеряли, как мы видим, актуальности. Вся перестройка в некоторым смысле вышла из этой колеи. То, что именовалось «демократическими надеждами», удивительным образом находилось внутри патерналистского русла. В той же перестройке по большому счету не было иных авторитетов, кроме тех, кто спустился с самого верха, с облака легитимной власти, как Зевс. Другой просто не узнавался, как Сергей Адамович Ковалев, например, тоже вчера отмечавший юбилей, только кто вспомнил об этом, потому что он не был начальником, не обладал необходимым условием для признания.

Протест против Горбачёва не случайно в результате был сфокусирован на фигуре Ельцина, который был выбран только потому, что выбирали исключительно из среды партийных бонз, патерналистский постамент был обязателен. Уже тогда можно было понять, что ничего не получится. Вернее, что получится примерно то, что получилось. Нет запроса на новое, на Гавела как бы, на авторитет, заработанный не внутри власти, а поперёк, против неё; все должно было вернуться на круги своя, и вернулось.

И дело, конечно, не в Путине, которого в свою очередь сменит такой же Путин, рангом пониже и пожиже, но из той же патерналистской властной обоймы: дело в том, что нет на бывшей одной шестой иных способов обретения авторитета, кроме как осенения светом власти. И значит, будущего тоже нет. То бишь есть, конечно, в различных подробностях личных биографий, но на тех кругах той же карусели, периодически проезжающей мимо фонаря с моргающим желтым светом. И словно притормаживающей на этом месте, чтобы лучше все разглядеть, эту лысую лужайку, убитую тропку, виляющую в траве, и клин подрагивающего света в пыли у ограды. Или это только кажется?