Операция длилась более шести часов. Я сидел в каком-то холле, огромном, пустынном, уставленным в основном маленькими столиками с одним креслом и расположенным над больничным буфетом; иногда спускался вниз за кофе или йогуртом. Я успел поговорить со своим онкологом, она назначила мне кетскен. Я обращался с вопросами в справочное, находившееся рядом, и пытался сопоставить свои ощущения с тем, как ожидал результатов Нюшиной операции 15 лет назад, ощущения были другие.
Я забыл рассказать, как однажды, когда еще мы ездили на химео- и радиотерапию, позвонил наш психиатр, умный хороший собеседник, знавший мою родню в Риге и давно ставший нашим приятелем. Он был в курсе наших проблем, пока мы ехали от больницы, я говорил с ним по громкой связи, а когда он спросил о Тане, я сказал, что он может поговорить с ней сам, и передал ей трубку. Мы как раз парковались около дома, и я слышал, как Танька на его очередной вопрос ответила: мол, я-то ничего, а Миша совсем плох, не держит удар. Вот так вот, был мачо, а теперь не держит удар. Наверное, она была права. Хотя все еще сложнее, потому что походило на очень хорошо вооруженный ДОТ, готовый, казалось, противостоять всему миру, но у него где-то сбоку образовалась пробоина, водой размыло, скажем, она была почти не видна, забрана от чужих глаз газетой или бумагой, ни от чего не защищавшей, и сюда проникало все, что угодно, даже давить не надо. И я не скрывал, что здесь я совершенно не защищен и просто гол, как сокол.
Меня кто-то окликнул, я поднял голову, одна из сотрудниц справочного, тетка хорошо пенсионного возраста, помахала мне рукой, позвала и повела меня к Таньке. Долго, какими-то этажами, лифтами, совсем в другое крыло, на 18 или 19, кажется, этаж.
Танька уже отошла от наркоза, была, несмотря на видимую слабость, оживлена, кивнула на окно, сквозь которое открывался прекрасный вид на Бостон, мы проезжали это место множество раз. Это была дорога – дублер главного хайвея под номером 90 или как называли местные MassPike, и сам дублер назывался Storrowdrive; он шел вдоль набережной речки CharlesRiver, был без светофоров и бесплатный, в отличие от хайвея. Я покивал головой, сел, ожидая, когда Танька освободится, потому что вокруг нее суетилось какое-то количество медперсонала. Она была вся в капельницах, что для нее всегда проблема, она имела очень тонкие, нитевидные и глубоко залегающие вены, и ее обычно исколют вокруг, пока попадут, куда нужно. Она выглядела так, что с меня постепенно стало сходить напряжение, глаза светлые, улыбалась в четверть рта; палата была на двоих, с ее соседкой я уже поздоровался, очень любезная пожилая дама, и сел рядом. Я всегда ее держал за руку, я думал, что так поддерживаю ее, но, возможно, это она поддерживала меня, рука была теплой и мягкой, иногда она выдергивала ее, когда надо было перевернуться или привстать, но потом отдавала опять.
Первые два дня после операции были очень хорошими. Единственное, опухли ноги и руки, вернее, ноги стали опухать еще во время химотерапии, что произошло, почему они превратились в такие надутые бутылочки? Плохо отходила жидкость. А теперь опухли и руки. Я указал одной из медсестер, она сказала, что они все видят и пытаются с этим справиться. Первый день, по крайней мере, пока я был у Нюши, кормление через зонд не начинали, должно было зажить после операции, которая была лапароскопической. Танька мне показала исподтишка, когда никого не было, из брюха тянулся какой-то красный резиновый шнур, ради него и все мучения. Но питание она пока получала только через вену, то, что обычно дают через капельницы, физраствор и глюкозу.
Я не могу сказать, что все напряжение спало, но вот эти первые два дня, меня что-то согревало, робкая надежда в виде компресса легла на место, откуда исходила тревога, и я не упокоился, конечно, но ощущал, что для паники нет никаких причин. Формально приемные часы были с 11 утра до 8 вечера, около 8 я и уехал, моя машина стояла в одном из больничных гаражей, где каждый час стоил прилично, но за весь день выходило 18-20 долларов, все две недели я эту сумму и платил. Я позвонил ей сразу, как только выехал на Storrowdrive, все было в порядке, Нюшка отвечала с улыбкой, просила быть осторожней, потому что у меня есть одна особенность, чем более я устаю и нервничаю, тем быстрее езжу, возможно так пытаясь бороться с напряжением. Я был не спокоен, конечно, но ее настроение и состояние действовали на меня как транквилизатор.
Вечером и утром мы переписывались, чувствовала Нюшка себя прилично, сказала, что ближе к ночи уже подключили питание через зонд, пока на очень небольшой скорости, но периодически скорость увеличивают. Сказала, что заходил ее хирург, посмотрел на шов, на то, как она переносит кормление через зонд, сказал, что все хорошо.
На утро я приехал на час раньше разрешенного времени, но меня пустили, и я весь день пробыл у нее, не то, чтобы оттаивая, но ощущая себя на своем месте, Танька была рядом, все вроде как шло по плану, причин волноваться не было, хотя я все равно волновался, но в рамках, как море в берегах в детской игре: море волнуется – раз.
Утром третьего дня я получил от Таньки месседж, мол, не волнуйся, все хорошо, руки уже почти не опухшие, ноги все так же бутылочки, но не все сразу. И приписала: это я специально, чтобы ты не беспокоился, ведь это хорошая новость, да, тебе она нравится? Мы еще пошутили, и я поехал. Дорога занимала до получаса, но при подъезде к госпиталю часто начинались пробки, это был центр города, множество развязок и въездов-выездов, и иногда на последнюю пару миль приходилось тратить времени больше, чем на всю предыдущую дорогу.
Когда я вошел в Танькину палату, то сразу понял, что-то случилось. Лицо было напряженным, безжизненным, глаза мутными, она мне даже не улыбнулась, пожаловалась на газы и сказала, что у нее вдруг образовался понос, ее уже несколько раз водили в туалет, потом мыли, переодевали, но понос почему-то не уменьшает давления газов, брюхо растет, будто я беременная.
Что случилось за те тридцать-сорок минут, пока я ехал, ведь она только что-то шутила и успокаивала меня, а сейчас будто ее накрыла какая-то серая давящая волна, на лице была подавляемая мука, и это не проходило, а наоборот нарастало.
Еще вчера позвонил Алеша и сказал, что у него конференция в Бостоне, и он сегодня приедет. С утра еще из поезда он позвонил, спросил адрес госпиталя, сказал, что сразу с вокзала поедет к нам, я рассказал ему, что буквально за несколько утренних часов маме стало намного хуже, непонятно, что происходит. К тому моменту как Алеша появился в Танькиной палате ее состояние еще ухудшилось, она ему даже не улыбнулась, так, кивнула, я показал на живот, который вырос раза в два, она периодически просилась в туалет, но ничего не выходило, газы или что-то еще ее переполняли даже на фоне продолжающегося поноса.
Мы несколько раз просили, чтобы ее посмотрел доктор, потому что пока вокруг суетились медсестры, пару раз – старшая медсестра, и тут начала происходить одна вещь, природы которой я не понимал и не понимаю. Танька стала настоятельно просить покурить, ведь она уже трое суток не курила, однако ей поставили такой никотиновый пластырь, который добавлял в кровь никотин, но ее желание покурить было каким-то новым, не вполне разумным и очень нетерпеливым. Она просила меня отвезти ее куда-то, в какой-нибудь закуток, на какой-нибудь балкон, к окну, чтобы она могла сделать пару затяжек, и никакие объяснения, что это невозможно, что она под десятком капельниц, не производили впечатление. Острое желание курить не ослабевало. Забегая вперед, скажу, что это было предвестием надвигающегося кризиса, за оставшиеся ей полтора месяца, такие неодолимые желания срочно покурить случились три раза. После второго у нее случилась остановка сердца и клиническая смерть. После третьего она умерла.
Что это было? Как острое желание курить было связано с кризисом ее организма, я не знаю и, наверное, уже не узнаю.
Тем временем ее состояние ухудшалось на глазах, вместо живота был какой-то шар или подушка, которую подкладывают актрисам, изображающим беременность на последнем сроке, ей даже сначала уменьшили скорость кормления через зонд, а потом вообще отключили на какое-то время. И персоналу было понятно, что ухудшение ее состояния было связано с кормлением через зонд, организм не воспринимал это питание, но что было делать, они не знали.
Наконец-то пришел один из ассистентов нашего хирурга, он пытался поговорить с Танькой, но у нее на фоне этого отравления начались не то, чтобы глюки, но легкая неадекватность, доктор же говорил, что не видит никаких ухудшений, что она и вчера выглядела примерно так же. И все наши объяснения, что это далеко не так, что ее состояние катастрофически изменилось и продолжает ухудшаться, не производили впечатления, хотя не увидеть этот раздувшийся живот, постаревшее на двадцать лет лицо с полностью расслабленными лицевыми мышцами, было затруднительно. Мы просили, чтобы позвали ее хирурга, доктор, как первый, так и другие, которые периодически начали появляться, твердили, что не видят серьезных ухудшений, а хирург в курсе происходящего. Возможно, это было связано с имодиумом, это стандартное американское средство от поноса, который у нее открылся с утра, а имодиум закупорил организм, но наша Танька просто уплывала, она как бы проваливалась в короткое забытье с безвольным лицом, а потом возвращалась, но не до конца, не полностью.
Все это продолжалось до самого вечера, когда вдруг появился Танькин хирург с кучей ассистентов, вместе с ними в палату начали просачиваться другие, все больше и больше, словно массовка, получившая сигнал; не один врач, а буквально десятки, один за другим, превращаясь в толпу; это было похоже на приход полководца в окружении свиты, генерального штаба, адъютантов, курьеров, вестовых. Вокруг Нюшиной постели стояло уже человек тридцать, если не больше, какие-то люди, возможно, студенты, стояли плотной стеной в коридоре возле палаты. Нюшка отвечала плохо, порой искала глазами меня или Алешу, чтобы помогли, это был известный уже по папе confused, но я видел, что хирург пытается понять изменившуюся ситуацию. Начался мозговой штурм. Каждый из врачей, прежде всего, хотел пощупать ее живот. Ей задирали халатик, обнажая несчастную грудь, исколотые иглами и синие от кровоподтеков руки, проткнутые во многих местах иглами от капельниц, живот, из которого торчали уродливые красные шнуры, лобок, который был покрыт почему-то совершенно белыми волосами, хотя она, как природная блондинка, в этом месте имела светло-бежевые или светло-коричневые волосы. И то, что она, человек болезненной стеснительности, ни на что уже не обращала внимания, говорило о том, насколько ей плохо и уже все равно.
Я смотрел на ее тело, которое когда-то принадлежало мне, а теперь было выставлено на всеобщее обозрение, и в нем не было ничего эротического, но это было тело, мне настолько дорогое, родное и близкое, хотя какое-то уже другое и жалкое, что я подумал, не воспринимаю ли я ее как свою дочь? Нет, это была моя Нюшка, моя школьная подружка, моя многолетняя любовница, в состоянии страшного мучения и напряжения, и я смотрел на эти белые, белесые, скорее всего, седые волосы лобка (возможно, это влияние радиации, мелькнуло у меня), и ощущал невероятное сочетание жалости и нежности, не тяжести и нежности, хотя и тяжести, и жалости, и нежности. И матери их — невыносимой боли. Моя девочка, моя маленькая девочка страдала, и ей не знали, как помочь.
Решили отсасывать жидкость из живота через нос, притащили переносной рентген, сделали снимок, привезли электронасос, нас с Алешей, через которого хирург предпочитал что-то сообщать, давно оттеснили. Вокруг Танькиной постели в несколько слоев, как бинты вокруг рванной раны, стояли врачи разной специализации, ассистенты, медсестры, студенты, ловящие на лету слова мэтров; я иногда пробирался через эту толпу, чтобы взять хоть на мгновение мою девочку за руку, что-то ей ободряющее шепнуть. Но она почти не реагировала, ей было так плохо, что все лишнее как балласт она сбрасывала за борт, инстинктивно освобождаясь от факультативной тяжести. И при этом все равно ни на секунду не впадая в панику или отчаянье, она не все понимала, что происходило, но она понимала и пока еще верила, что вокруг нее люди, которые знают, как ей помочь.
Ей засунули через нос какую-то трубку и начали насосом откачивать черно-коричневую жидкость из брюха, она с хлюпаньем заполняла прозрачный большой стакан, который пародически опустошали. Танькин хирург сказал Алеше, что пока по неизвестным причинам питание через зонд не усваивается кишечником, что они отсосут всю жидкость, сделают еще рентген, и, если не будет улучшения, проведут еще одну операцию, уже полостную, чтобы посмотреть, не сделали ли они ошибок, не повредили что-то либо во время предыдущей операции. Звучало немного безумно, делать еще одну операцию еле живому человеку, чтобы убедиться, что на предыдущей не было сделано ошибок? Каких? Повредили какой-то орган, забыли в животе зажим, все это показал бы рентген, а тем более кетскен, хотя последнему помешали бы газы и последствия операции. Но нас ставили в известность, в этот момент мне еще казалось, что они видят и понимают то, чего не понимаю я. Хотя разгадка была очевидна.
Жидкость откачали, ей стало легче, сделали еще раз рентген, еще какое-то время посовещались, и решили делать операцию, чтобы убедиться в отсутствии ошибок и внутреннего кровотечения. Нам сказали, что операция не будет быстрой, что после нее она будет спать в течение, по крайней мере дня, и я, мы, можем или остаться, или приехать утром, но говорить она даже завтра еще не сможет Я опять прорвался к моей девочке, я просил ее потерпеть, уверял, что врачи пытаются ей помочь, она была совсем без сил и эмоций, но еще не сказала, как скажет потом: я, кажется, разочаровалась в американской медицине.
Нюшка лежала в палате интенсивной терапии в окружении врачей и сестер, лицо выражало муку и напряжение, она задыхалась, периодически дышала через кислородную маску, на мое появление ответила только глазами, на большее не было сил. А когда маску на время сняли и я, обняв ее, успел спросить: как ты? Она ответила: я обкакалась, я хочу переодеться, я чувствую этот запах, мне неловко. Я тут же сказал об этом медперсоналу, они махнули рукой: последняя из проблем, как только восстановятся показатели, ее переоденут. Их беспокоило очень высокое кровяное давление, отравление и недостаток кислорода в крови.
Как я понял, случился аллергический шок, за несколько секунд до него, она попросилась в туалет, пошла туда вместе с капельницей с последней порцией химии на стойке, но пошла почему-то с переводчицей, симпатичной армянкой из Баку, она часто была с Танькой во время важных разговоров. И в туалете, не дойдя до горшка, Нюша начала терять сознание, падать, переводчица подхватила ее в последний момент и закричала. Это случилось за 5-10 минут до конца сеанса химеотерапии, и объясняли это аллергической реакций, не на эту порции химии, а на накопленную химию в организме. Мол, такие вещи случаются крайне редко, но случаются, и сейчас самое главное стабилизировать работу сердца и дыхание.
Танька, без кислородной маски, хватая воздух открытым ртом, лицо как-то странно опухло, отекло и лоснилось, твердила свое, мне неудобно, мне стыдно, я хочу переодеться.
Это был, возможно, предпоследний сеанс химеотерапии, должен был быть еще один, максимум два. Но было понятно, что теперь химию либо отменят, либо уберут из нее тот препарат, который и вызвал аллергический шок.
Мы провели в палате интенсивной терапии несколько часов, постепенно стабилизировалось дыхание, опустилось кровяное давление, ее помыли и переодели, я сидел рядом, держал ее за руку, что-то обсуждали.
Хорошо, что моя машина стояла почти прямо напротив дверей, когда ее решились отпустить домой, то посадили в кресло-каталку и довезли до машины; у Таньки тело слушалось плохо, ее пошатывало, но ничего, забралась на сидение; мы получили рекомендации, телефон, по которому можно звонить в любое время (я думал, это какой-то специальный телефон вроде тревожной кнопки, а это был просто коммутатор онкологического центра). Я не помню, попросилась ли Танька покурить, когда мы подъехали к дому, возможно, сразу пошли к лифту, вот и дома.
Дело было не только в аллергическом шоке, ее организм с трудом выдерживал все эти испытания. Ничего из того, что обещал радиолог, не произошло. Опухоль не уменьшалась, по крайней мере, с глотанием становилось все хуже и хуже. Никакие обезболивающие не помогали. Порой она начинала утром есть свой йогурт, съедала ложку или даже пол чайной ложки, останавливалась, а потом вечером или в течение дня доедала его или не доедала. И это была вся пища за день.
Я не помню, когда я, дождавшись ее относительно приличного состояния, сказал, девочка моя, давай уйдем вместе, я не говорю сейчас, я просто не хочу и не смогу жить без тебя, пока есть силы, подумай. Она посмотрела на меня с оттенком удивления: по-моему, рано об этом думать, еще есть шансы. Она верила в это до своего последнего вздоха. Я кивнул головой. У меня не было ничего продумано, я не знал, как можно уйти наиболее безболезненно, но мне это представлялось несложной задачей, которую лучше решать, пока были силы. Больше мы на это тему не говорили, когда Танька окажется в больнице, это станет уже практически невозможным. Поздно. Да и настаивать я не мог, я должен был ее поддерживать каждое мгновение.
Я не знаю, как и когда я осознал, что нахожусь в полной зависимости от своей Нюшки. Ведь я всю жизнь делал одно и то же. А почти целый день писал, работал, читал или вместе с ней смотрел на YouTube разные новости и интервью, надо же получать информацию; а вся остальная жизнь была присоединена ко мне через ниппель, которым моя Танька и служила. Весь остальной мир, который я считал как бы дополнением к своей работе, существовал, потому что Танька его подключала ко мне. Не знаю, как кислородный баллон или, напротив, как что-то мне отчасти лишнее и враждебное, но вся жизнь существовала благодаря ее присутствию и существованию. И когда вместе с ее болезнью я понял, что могу остаться один, как я мгновенно ощутил всю свою уязвимость, всю зависимость от той, кого я знал более полувека. С наших подростковых пятнадцати лет. С нашей тридцатки. Если исчезнет она, то вместе с ней исчезает все то, что не я, потому что весь этот мир только с ней и связан. Это было следствием моего образа жизни, моего нежелания тратить время и силы на непродуктивное общение. То есть я полагал, что сначала существует моя интеллектуальная работа, которая не отпускала меня ни на минуту, а потом уже тот мир вокруг, который отчасти мешал и отчасти помогал мне, но был внешним. Но только я представил, что нет Таньки и нет всего того, с чем я был связан через пуповину наших отношений, как я превращался в ноль, пустоту и безысходность, в которой ни жить, ни существовать было невозможно.
Почему я этого не видел раньше? Потому что к живому нельзя относится как мертвому, пока живой существует, он работает таким полупроводником, через который все поступает как в поилке для животного и живого. Его нельзя или очень трудно ценить за то, что он просто есть, потому что пока человек жив, существует сначала он, а потом все остальное. И только когда вся схема начинает шататься и разрушаться, появляется понимание истинной цены того, что как бы просто рутина, которую по идее может выполнить любой другой. Да, готовить, убирать, делать все эти мало ценимые женские дела – не велика задача, но присовокуплять к тебе всю жизнь без тебя – это незаменимо и уникально. И я понял, что без нее не выживу. Но ничего поделать уже было нельзя.
Наступил последний и очень короткий период нашей как бы нормальной жизни вместе. Потом будет одна больница, с очень мучительным опытом, потом короткое чуть более недели пребывание дома, когда она будет в очень плохом состоянии. И затем опять и уже навсегда больница.
Почти каждый день, если мы не приводили его в онкоцентре, мы спускались вниз подышать воздухом, а Танька покурить; с одной из сторон дома была устроена такая летняя площадка для барбекю и отдыха. Гриль на газе для жарки мяса и овощей, несколько больших зонтов, столы и кресла. Мы сидели напротив друг друга, просто дышали воздухом или разговаривали. У меня нет фотографий этого периода, я просто перестал снимать, так как все теряло смысл, кроме самых простых вещей. Поэтому покажу фотографию самого места и Таньки, но еще весеннюю.
Иногда ближайшая дверь, а у нашего дома по двери с каждой из четырех сторон, открывалась, и кто-то из соседей выходил, мы здоровались, обменивались парой фраз; подчас это был наш сосед по нижнему этажу, моложавый, подтянутый. Когда он только к нам переехал, мы прозвали его республиканцем и ветераном, потому что он повесил огромный американский флаг себе на стену в гостиной, и этот флаг был виден издалека, если он не опускал жалюзи на своем окне. Все государственные атрибуты любят именно республиканцы, это мы уже выучили. К нему никто никогда не приезжал. Ни женщины, ни ребенка. Мы ничего о нем не знали. Он выходил из дома и шел гулять; первые годы после его переезда, а мы в тот момент жили через стену, у него была собака, очаровательный спаниель, который скулил не переставая, оставаясь в одиночестве. Потом и собаки не стало.
Однажды, после последних выборов (мы голосовали по почте), он поздоровался, уже вроде собрался уходить, потом развернулся как-то неловко, подошел к нам и, явно волнуясь и досадуя на себя, спросил: вы за кого голосовали, если не хотите, не отвечайте. Мы были русские ребята, мы режем правду-матку всегда и везде, поэтому я сказал: не за Трампа, конечно. Он чуть не заплакал от счастья, обнял меня, спасибо, спасибо большое. И пошел куда-то вдоль дома, продолжая качать головой.
Почему его так обрадовало, что мы не голосовали за Трампа, было не вполне понятно, в нашем штате, как почти везде в Новой Англии за республиканцев голосуют во много раз меньше, чем за демократов. И наши голоса не имели никакого значения, при таком преимуществе отряд все равно не заметит потерю бойца.
Но я рассказываю о нем не поэтому. Мы много раз сидели в этих креслах, окруженные зеленью, и наш ветеран, республиканец, который оказался не республиканцем, проходил мимо нас, отправляясь на ежедневную прогулку. Я смотрел на него с пониманием и ужасом, я уже давно представил, во что превратится моя жизнь, если я останусь один. В ноль одиночества, пустоты и безвыходности. Я не смогу гулять там, где мы гуляли вдвоем. Я не смогу смотреть на то, на что мы смотрели вместе. Я не смогу ничего один. И поэтому он представал таким пророчеством будущего, которое предупреждало о том, что меня ждет.
Химиотерапию тем временем прервали всего на один день, потом опять восстановили, убрав тот компонент, который привел к аллергическому шоку; радиотерапия продолжалась без перерыва; Танька почти ничего не ела, она похудела, но не так, чтобы одна кожа и кости, они за весом внимательно следили, это был важный показатель ее состояния, но вес колебался от 51 до 53 килограммов при условии, что на начало болезни был 55-56.
И мы неминуемо стали обсуждать установку зонда. До ее операции было меньше месяца, но ведь надо силы, чтобы ее пережить. И я на свою голову стал ее уговаривать, не зная, что зонд ее и доконает. Но на самом деле выхода не было. Даже если бы мы продержались до операции, при ее проведении зонд ставят все равно, потому что пока идет послеоперационное заживление, питаться нормально невозможно. И значит, зонд все равно бы появился, как и остальные последствия.
Танька, еще подумав, согласилась, выхода уже не было; позвонила хирургу, ей назначали день и час, когда надо будет приехать в больницу. Больница – Massachusetts General Hospital — была именитая, лучшая в Бостоне, одна из лучших в Америке, четвертое или пятое место в мире, раньше помнил, но искать сейчас этот рейтинг не хочу, больница принесла нам несчастье.
Одновременно совпало вот что. Мой показатель рака – я сдавал кровь каждые три месяца — давал приемлемые результаты, но уже довольно давно появились сильные боли в суставах ног и рук, особенно по ночам. И вдруг стала сильно зудеть и чесаться правая ладонь. К деньгам, шутила Танька. В промежутках между ее процедурами я съездил к своему хирургу, потом к дерматологу. И они как сговорились, так как вы – онкобольной, то, прежде всего, надо отбросить подозрения, что это метастазы. Позвоните своему онкологу, пусть сделает кетскен. Если это не метастазы, будем думать. Записался я и к ревматологу, записался давно, за пару месяцев, но как часто бывает, день и даже час приема практически совпали с днем и часом, назначенным Таньке для приезда в MGH. Более того, видео визит к онкологу был тоже в этот же день, только после того часа, на который ориентировочно была назначена Танькина процедура.
А еще за три дня до операции по установке зонда у Таньки был день рождения. Она так любила этот день, ей нравились поздравления, праздничная суета, легально быть в центре внимания. Она всегда отчитывалась, кто поздравил, кто позвонил, кто написал, не забыл, вот даже mail.ru поздравил. И Госуслуги. И Фаечка. Полгода назад, на обратном пути из Барселоны в duty free мы купили бутылку недешевого односолодового виски, намереваясь выпить его на мой день рождения в июне. Но так как уже были проблемы с глотанием, страшно болела спина и вообще не до праздника, то решили открыть бутылку на ее день рождения в ноябре. Наступил этот день, но она не могла ни есть, ни пить, я накупил ей цветов в Trader Joe’s, букеты прислал Алеша, кузина Вика из Род Айленда, бутылка стояла на обеденном столе в окружении не еды, а ваз с цветами. Нюшка посмотрела на нее и сказала, давай откроем ее, когда я выздоровею, хорошо? Конечно, милая, обязательно откроем. Ты же самая сильная, ты всех победишь. Врать родному человеку нелегко и неприятно, но и говорить правду жестоко.
Мы приехали в больницу немного раньше назначенного часа, чтобы я успел на прием к ревматологу, потому что он был в другой больнице, в другом районе; довел Таньку до входа в госпиталь, она шла сама, как всегда спокойная, нарядная, с шелковым шарфиком на шее, даже перед входом взяла у меня сумку с необходимыми вещами, телефоном, айпэдом, зарядными устройствами. Я ее поцеловал на прощание, пожелал ни пуха, ни пера, сказал, что я буду рядом, когда она отойдет от наркоза. И буду с тобой все время, она кивнула и пошла.
Больше своими ногами без поддержки или опоры она ходить не будет. А я повернулся и побежал к машине.
Я не помню, когда разбилось зеркало. Кажется, после возвращения из Европы, но, может быть, и до. Зеркало висело на двери в мою комнату, оно было огромное, размером в дверь, без рамок, и висело на пластиковых зажимах. Один или пара из них, лопнув от времени, превратились просто в упоры. Но я трогал, пытался шатать зеркало, оно висело, казалось, прочно, но в какой-то момент я резко попытался закрыть дверь, и просто от движения воздуха зеркало рухнуло, мгновенно рассыпавшись на множество осколков.
Мы вроде как были не суеверны, но предчувствие или его знак ощутили; Танька меня утишала, вместе со мной убирая осколки. Но раз я заговорил о суевериях, то у нас было принято два ритуала, как во многих российских семьях: мы присаживались перед дальней дорогой на секунду-другую и с оттенком шутки говорили «ни пуха, ни пера», когда кто-то шел на важное испытание.
Мы приехали с Танькой в ее больницу Newton Wellesley Hospital для прохождения эндоскопии, отметились, нас отвели в палату, выдали ей стандартный халатик; потом сидели, о чем-то разговаривали. Танька чувствовала себя спокойно и уверенно, я пытался соответствовать. Ее позвали не то, что неожиданно, но подошла медсестра, Танька быстро встала, и я не успел сказать «ни пуха, ни пера»; Танька, что-то энергично говоря медсестре, пошла за ней, не обернувшись ни разу на меня. Я смотрел на ее чуть сгорбленную на фоне болей спину и хоть кричи на всю больницу, но я не закричал, не побежал следом, но душа упала, и я вспомнил о зеркале. Тут же попытался себя высмеять, успокоить, какие-то глупые приметы, глупые ритуалы, но Танька уже скрылась за углом, и я остался ждать.
Сама процедура, кажется, была недолгой; Танька вернулась, мы сидели в той же палате, где она переодевалась, кстати, никогда не забывая попросить меня выйти, ей не нравилось, если я видел ее переодевания. А потом сидели и ждали. У меня было тяжело на душе, она же была сама невозмутимость. А потом пришел гастроэнтеролог в сопровождении еще двух ассистентов и сказал, что они обнаружили опухоль с подозрением на рак пищевода, что теперь нужно срочно делать ketsken (по-русски – компьютерная томография), дабы точнее во всем разобраться и разработать стратегию лечения. Танька недоверчиво и немного удивленно переспросила: это не грыжа, не грыжа пищеводного отверстия диафрагмы? Она была уверена в этом и уверенность диктовал ей природный оптимизм. Да, грыжа есть, но не она дает проблемы при глотании, и не она представляет опасность.
Нюшка слушала все разъяснения спокойно, хотя какие-то остатки от гримасы остаточного и не полностью погасшего изумления еще присутствовали в мимике лица. Тут же, на ресепшн, начали назначать кетскен, сразу не получилось, но буквально на следующий день позвонили и сказали дату (на этой же неделе) и место, где-то в Южном Бостоне. Теперь все завертелось, теперь все делали очень быстро. Почти сразу назначили встречу с врачами онкологами из местного центра, но им нужны были результаты кетскена.
О реакциях Таньки говорить нечего, они не изменились, и практически не менялись на протяжении последующих четырех месяцев; два микроскопических эпизода даже не слабости, а какой-то тени ее, я заметил за это время, и, когда прийдет пора, опишу их. Иногда чуть больше сердилась, нервничала и раздражалась на меня. А так – полное хладнокровие, ни жалоб, ни сетований, ни упрека. Кому упрека? – не знаю, судьбе, обстоятельствам, самой себе или мне: их не было.
С утра, в день компьютерной томографии, раздался звонок из того медицинского центра, где кетскен и был назначен, и Таньке сообщили, что страховка не покрывает исследование, и кетскен отменяется. Мы переглянулись, опять сбой механизма. Но через пару часов еще один звонок: проблема с медстраховкой улажена, если мы можем прямо сейчас, они нас ждут. И мы поехали.
Когда ее повели на кетскен, я спросил, сколько времени это может занять, сказали: от силы часа полтора и посоветовали сходить в расположенный рядом MarketBasket или, если не путаю, HomeDepot (строительные товары).
Я пошел в MarketBasket, он оказался больше, чем те, что размещались ближе от нашего дома, сначала стал искать протертые смеси для Таньки, она уже согласилась перейти на эти смеси, но почему-то не хотела сама их готовить в миксере, ее давняя нелюбовь к электроприборам на кухне. И вдруг после того, как взял на пробу несколько разных смесей с авокадо и сыром, сыром и яйцом, кажется, первый раз в жизни купил кока-колу без сахара. Я попробовал ее на обратном пути, и убедился, что вкус очень знакомый и дешевый, как и у той пепси-колы, которую я пробовал в России в начале перестройки. Зачем я ее купил, не знаю.
Танька вернулась еще быстрее, чем ожидалась, ей сказали, что результаты будут у ее врачей, она может позвонить и узнать их, хотя что, собственно говоря, нового нам бы они сказали?
Мы поехали домой; образ жизни не изменился, мы ждали приема в онкоцентре, это было одно из крыльев той же больницы Newton Wellesley Hospital; мы уже знали, что должны будем поговорить с радиологом и химиотерапевтом. Оба оказались молодыми, до 40, китайцами, радиолог – китаец-китаец, а химик – китаец с европейскими чертами лица и очень хорошей репутацией, местный светила в своей отрасли. Таньке они понравились. Радиолог сказал, что понимает, что известие о раковой опухоли неприятно и травматично, но он со всей ответственностью заявляет после внимательного изучения результатов кетскена, что Танина болезнь излечима, и они ее излечат. Самое главное – метастаз нигде не обнаружено, опухоль большая, но ее характер и местоположение позволяют ее впоследствии удались и забыть о ней на долгое время. Не сомневаюсь, что он говорил искренне, и нам было приятно это слушать, но на самом деле мы уже были в ситуации врачебной ошибки или недостаточно глубоко проведенного исследования, но об этом не знали ни мы, ни врачи.
Было назначено определенное количество сеансов радиотерапии и химеотерапии, на вопрос, все ли понятно, Танька спросила, можно ли ожидать облегчения или напротив ухудшения ситуации с приемом пищи, радиолог сказал, что обычно после нескольких первых сеансов состояние улучшается, потому что опухоль под влиянием лечения уменьшается, съеживается, и пища проходит более безболезненно. А после завершения радио- и химотерапии будет назначена хирургическая операция, которая удалит остатки опухоли. На ее вопрос, а почему нельзя сразу удалить опухоль, а потом лечить, как это было 15 лет назад, Таньке ответили, что если резать сейчас, то опухоль может ответить метастазами, а когда она будет ослаблена лечением, то метастаз не будет. Был назначен предварительный визит к хирургу, здесь же в больнице, только в другом крыле, через пару недель. Зачем-то назначили еще один кетскен для более точного проведения радиотерапии. А также множество новых лекарств, в том числе обезболивающих, сначала это был морфин, потом оксикодон: ей советовали за какое-то время до приема пиши принимать наркотик, чтобы пища проходила легче. А если станет совсем невмоготу, они могут поставить специальный зонд для питания через него.
Танька была обычной, но столь обнадеживающие прогнозы добавили почти незаметного, отраженного света ее лицу, у таких нежно-железных людей подобные перемены практически незаметны, но, если чуть большие света, чуть более расслаблено лицо.
И покатились лечебные будни. Мы ездили в онкоцентр практически каждый день, для пациентов онкоцентра парковка была на половину меньше, плюс несколько бесплатных мест. Если мы приезжали с запасом, а нам было ехать минуты 4, самое долгое 5, то сначала ждали бесплатной парковки, а потом я отдавал ключи и машину парковщику, и мы шли вниз, делать радиацию, или наверх -химеотерапию; иногда одно после другого, плюс частые встречи с врачами и их ассистентами. Радиацию Нюша переносила легко, химию поначалу тоже, но больше уставала; я или уезжал поработать и приезжал забирать, либо оставался с ней, чтобы не мотаться туда и обратно, сидел в кресле, пока ей вливали в вену лечебную химию, и мы о чем-то говорили.
Подошел день встречи с хирургом, он тоже был светила, худой с внимательным острым взглядом, и почти сразу расположил к себе манерой резкой откровенности. Он нарисовал на доске план операции, надо будет удалять часть пищевода, часть желудка и часть кишечника, а потом соединять их новой схемой. Говорил только с Танькой, что всегда ей нравилось больше, чем если врачи обращались ко мне. И внимательно ее разглядывая, а она выглядела очень хорошо, вдруг он сказал, что будь его воля, он бы оперировал только русских женщин, потому что они – увы, не помню, весь комплимент, но смысл понятен. Некрасовские мотивы. И меня вдруг что-то укололо, он был такой же симпатичный, как мой хирург-онколог, когда мы увидели его первый раз, какая-то похожая печать обаяния и мальчишества, и я, помня все последствия, вдруг испугался, очень испугался, но не стал ничего говорить Таньке.
Он говорил, что уверен в положительном результате, и что она через месяцев шесть – так долго, удивилась Танька – будет есть нормально и без ограничений. А самый последний (или один из последних) вопрос был: как Танька сама оценивает свое здоровье, да, он видит, что 15 лет назад она перенесла рак, операцию, химию, но, если это отбросить, как она сама оценивает свое здоровье? Да вроде хорошее, бывает аллергия на холод, появляется насморк, но так почти ничем не болела, вроде как все ничего.
Хирург был уже почти нашим другом, как любой, кто в трудный момент обещает светлое будущее. Еще он спросил, насколько больно ей глотать, поговорили об этом, и он опять сказал, что, если проблемы с приемом пищи будут продолжаться, он советует, не откладывая, поставить зонд и питаться через него, это не очень сложная операция. Она амбулаторная, спросил я, представляя, что это, типа, вроде эндоскопии, зонд, через который можно заливать ту же самую пищу? Нет, все-таки это операция, и ее нужно будет делать в другом госпитале, более для этого приспособленном.
Мы расстались на позитивной эмоциональной ноте, если не считать моего мгновенного олицетворения Таниного хирурга с моим, который был таким же ласковым и уверенным, а потом, когда все пошло наперекосяк, просто исчез. Но мало ли какие подозрения и сближения возникают в подобные моменты стресса.
Тем временем сеансы радио- и химеотерапии шли своим чередом. В один из дней я привез Таньку на сдвоенный сеанс сначала одна терапия, потом вторая, уехал домой, а когда пришло время, поехал забирать свою Нюшку. Мы переписывались всю дорогу, последнее, что я успел ей сообщить, что уже подъехал, жду, не освободится ли место бесплатной парковки, если не освободится в течение пяти минут, отдам машину и пойду к ней. Она мне написала, не торопись, минимум десять минут у тебя есть; я-таки дождался бесплатного места, побежал к ней.
Увидел при входе на отделение несколько врачей или сестер, что-то оживленно обсуждающих, я бодро спросил, я муж Тани Берг, как ее найти? Вдруг все лица сразу поблекли, и одна из врачей сказала: вы не волнуйтесь, сейчас уже почти все нормально, но Тане вдруг стало плохо, она почти потеряла сознание, и сейчас находится в отделении Интенсивной терапии (по-русски — в реанимации). Я вас провожу. Но я ведь только несколько минут назад с ней переписывался и все было в порядке? Когда же это случилось? Только что. Пойдёмте, она недалеко, не волнуйтесь, там был действительно тяжелый момент, но сейчас все почти стабилизировалось. Она зачем-то взяла меня под руку, и мы пошли, и я буквально на шестом или седьмом шаге споткнулся и чуть не упал, она меня поддержала. С вами все хорошо? Голова не кружится? Не волнуйтесь, все будет нормально; и мы пошли дальше.
Это был странный период, диагноза еще не было, можно было рассчитывать, что все обойдется, но тревога возрастала с каждым днем.
Мы не то, чтобы совершенно сразу забыли о своем путешествии, я по инерции еще разбирал фотографии и видео, но необходимость заниматься Танькиным здоровьем очень быстро обнулила, обесценила все остальное. Будто перекись пролилась в нашу жизнь и не столько обесцветила ее, сколько сделала другой.
Моменты со спазмами при еде стали случаться все чаще, Нюшка не меняла своего рациона, когда я говорил, что, возможно, надо попробовать более мягкую пищу, она возражала, что пережёвывает все так мелко, что любая пища становится мягкой. Она как бы противилась любым изменениям, которые бы объявили ее больной. Она не хотела поддаваться спешке и панике, я просил позвонить врачу на следующий же по приезду день, она позвонила через пару дней и, наверное, все объяснила по поводу симптомов, потому что ей назначили визит почти сразу, но, к сожалению, ни к самой PCP, а к ее помощнице.
Мы с Танькой немного спорили, так как я просил ее взять меня с собой, что ей очень не нравилось, она отчаянно защищала зоны не приватности даже, а вот именно исключительно ее контроля. Но так как эпизоды со спазмами в горле (хотя она указывала на другую область, ближе к солнечному сплетению, где у нее была диафрагменная грыжа) продолжались и учащались, я просто хотел присутствовать при ее разговоре как свидетель. Мне становилось все тревожнее и тревожнее, хотя я и соглашался с ней, что и боли в спине надо срочно исследовать.
И тут при визите к терапевту выяснилось то, что и поставило Таньку с ее недугом на вполне определенные рельсы. При попытке назначить ей эндоскопию, ближайшей датой оказался конец декабря. Да за эти восемь месяцев коньки можно откинуть, пошутила Нюша, но шутка, увы, оказалась несмешной и близкой к тому, что произошло.
Специалиста по боли терапевт нашла легче, уже через несколько недель. Боли продолжали быть мучительными, и я боялся, что причина их может быть пострашнее радикулита. Меня, конечно, более беспокоило, что Нюшка порой не может разогнуться, что ходит со спиной круглой как колесо, но еще более беспокоили странные спазмы во время еды, что, понятное дело, требовало максимально быстрого исследования, но не получалось.
Были даны рекомендации обратиться к гастроэнтерологу, но последний раз гастроэнтеролог делал ей то ли эндоскопию, то ли колоноскопию лет пять или семь назад, и она потеряла с ним связь. Тормозила и сама Танька, уверенная, что это всего лишь проблема с грыжей, ну а то, что скоро уже был визит к доктору по боли как бы создавало иллюзию движения. Но эндоскопия на конец декабря, назначаемая в первых числах июня, выглядела издевательски.
Я по этому поводу вспомнил, как лет через пять после отъезда, приехал в Петербург и оказался в папиной квартире, он был еще жив-здоров, как и мама. Раздался звонок телефона, попросили Юрия Овсеевича, я сказал, что его сейчас нет: передайте ему, что подошла его очередь на УЗИ. Папа жил в Америке более 10 лет, выписался, сменил несколько квартир в Америке. Я тогда еще шутил, вот какая у нас родина: легче умереть, чем дождаться очереди на УЗИ. Но сейчас все повторялось в Америке.
Мне некоторые мои российские приятели пеняли, почему я не обратился в платную медицину и не сделал Таньке эндоскопию за деньги? Да потому что это невозможно. Если у вас нет страховки или страховка не покрывает процедуру или лекарство, то вы можете заплатить сами, но никакой другой очереди не будет, очередь одна. Даже Стив Джобс при своем огромном состоянии и известности должен был ждать очереди на пересадку печени. Ему немного ускорили в самый последний момент, найдя для этого основания, но все равно не успели. А процедуру здесь не обойти.
Танька не спеша искала гастроэнтеролога, поговорила со своей PCP, с которой у нее были хорошие отношения, в результате удалось немного передвинуть дату эндоскопии, кажется, на конец сентября, то есть через 4 месяца. А тем временем наступил день визита к специалисту по боли, я опять упросил Таньку взять меня с собой, но здесь все было по-деловому; ей моментально назначили рентген и еще одно исследование, которые показали, что стерты межпозвоночные диски, амортизации позвоночника в некоторым разделах практически нет. И если не ложиться на операционный стол, чтобы что-то добавлять внешнее, надо заниматься физиотерапией, развивать мышцы, которые будут амортизировать уже сами.
Тем временем спазмы в области солнечного сплетения учащались, становился привычным такой эпизод: она начинала есть, потом останавливалась, замирала, к чему-то прислушивалась, затем выходила из-за стола, шла немного полежать. Потом возвращалась и доедала. Смотреть на это было страшно, я не верил, что это грыжа, я боялся чего-то более серьезного и, так как Танька не хотела спешить и паниковать (как она оценивала мое поведение), я позвонил своему гастроэнтерологу, который много лет назад избавил меня от кома в горле и попытался записать Таньку к нему на прием.
Но хотя она была членом семьи его пациента, это тоже нельзя было сделать быстро, опять звучали даты через два-три месяца, но здесь уже Танька поняла, что я не отступлюсь и добьюсь своего, то есть потащу ее на прием к незнакомому врачу, нашла-таки сначала фамилию, а потом телефон своего гастроэнтеролога, смогла дозвониться и назначить визит. Не скоро, не через неделю, но ведь тем временем шел уже не июнь, а конец июля, а назначение на начало сентября не выглядело совершенным издевательством. Раньше все равно ничего не получалось.
В свое время, рассказывая, как именно похожее ожидание катастрофически ухудшило мое состояние после диагноза рака простаты, я просил запомнить этот эпизод, потому что он дословно повторится в ситуации с моей Нюшей. Угрожающие и вообще-то ужасные симптомы, и только на четвёртый месяц удается попасть на прием к гастроэнтерологу, а через него сделать столь необходимую эндоскопию. Это вот такой принципиальный сбой американской медицины, которая представляет собой конвейер, двигающийся со своей скоростью и по своим правилам.
Да, я забыл рассказать, что во время очередного спазма при глотании, который даже ее напугал, мы поехали с Танькой в Emergency Room Newton Wellesley Hospital, в надежде, что там смогут сделать хотя бы рентген, и – чем черт не шутит – эндоскопию, но ничего не получилось. Врачи сочувственно кивали головой, слушая о симптомах, проверяли записи, сравнивали побочные эффекты лекарств, способных давать подобные реакции. Но ни сделать исследование сами, ни ускорить процесс, не могли.
У меня был один очень характерный инцидент, показывающий силу и слабость американской медицины, которая работает только с тестами: есть тест – есть процедура реагирования на него, нет теста – нет ничего.
Это было давно, даже не очень помню, когда, мы тогда жила на River street, значит, лет десять назад, под вечер начал болеть живот, не в области апендицита, а в области печени, которая якобы не болит. Боль так быстро нарастала, что мы решили, что у меня камни в печени или где-то еще. Причем за несколько часов боль настолько усилилась, что ехать сам я уже не мог, взывали ambulance и поехали в госпиталь. Помню, что, когда машина скорой помощи подскакивала на ямах, я закусывал от боли губу, чтобы не орать. Боль была уже невыносима.
Привезли, сразу на рентген, делают довольно быстро, острых болей в животе они боятся, а вот расшифровывают результаты куда как долго. Так или иначе приходит с какой-то бумажкой в руке мой врач и радостно заявляет, все в порядке, мы ничего не нашли. Я смотрю на него как на идиота, что значит — не нашли: у меня сильнейшая боль; обычно они просят соотнести ее силу с порядковым номером от 0 до 10, и я сказал – 8-9, но только потому что постеснялся сказать 10. Врач озадаченно на меня посмотрел, подумал и сказал, что они сделают еще один тест, но уже с контрастом. Опять несколько часов ожиданий, и опять поздравления, что ничего не нашли. И они просто даже не понимают, в чем может быть дело, вкололи мне лошадиную дозу морфина и отправили домой.
Через пару дней я попал к своей врачихе, которая, как и мой папа, была родом из Ростова-на-Дону, в Америке получившая лицензию, что означает еще раз учиться с нуля. Она начинает выслушивать мои жалобы и говорит, снимайте футболку, я снимаю, она смотрит на живот, ни спину и говорит, у вас тут три красных маленьких пятнышка, давайте, проверим их на опоясывающий лишай, он может давать ощущение очень сильной боли. Попьете лекарство, если через пару дней не пройдет, будем думать дальше. Прошло. Почти мгновенно прошло. И без дорогостоящих тестов, а на основе диагностического опыта, врач поставила диагноз, потому что ей так подсказывали ее знания и интуиция, чего американские врачи позволить себе не могут. Все должно иметь материальное подтверждение, иначе получить лечение невозможно. Ибо они более всего боятся, что их засудят за неподкреплённое тестом лечение.
Понятно на эти очереди на исследования повлиял ковид (хотя эпидемия прошла года три назад) и увеличение нагрузки из-за распространения медицинской страховки на миллионы тех, кто вообще жил в Америке без врача (или своего врача, часто без лицензии, но в своем комьюнити). Важно, что с Танькой в смысле ужасной и катастрофической по последствиям задержки диагноз был поставлен с опозданием на четыре месяца, за которые ее состояние значительно ухудшилось. И все двигалось ровно по тем же рельсам, что и у меня, когда ожидание обернулось катастрофой, а никакой диагностики, основанной на опыте и интуиции, чем всегда так славились российские врачи, не имевшие столь технически изощренных способов все измерить, а нужно было думать и сопоставлять.
Но в случае Нюши никого, кто мог бы подумать и сопоставить, не нашлось. И это сыграло свою печальную и роковую роль.
И еще несколько слов о фотографиях. Их практически больше не будет. Последняя или предпоследняя хорошая фотка была использована мной в прошлой главке, я выставил ее на обложку ролика и текста на сайте, и в некотором смысле это все. Я еще раз сниму Таньку, когда она за пару недель до эндоскопии, перевернувшей нашу жизнь, поехала к парикмахерше. Она уже выглядела не блестяще, есть нормально практически не могла, но, когда она вышла из парикмахерской и села со мной рядом отдохнуть и покурить, я снял ее пару раз на телефон. Вы эти фотки видите. С укладкой она выглядела старше и какой-то дамой, а мне, как бывшему хипарю, нравилось все естественное. Снимать ее камерой я тоже не хотел, на чертах лица уже лежала тень страдания, и я не хотел ее расстраивать, хотя возможно – зря. Я уже рассказывал, как не записал последнее чтение Вити Кривулина в Музее сновидений Фрейда на Петроградке незадолго до его смерти, а потом жалел. Не записал именно потому, что это выглядело так, будто я знаю, что он умирает и хочу записать его в последний раз. Вот эта ситуация последнего раза и останавливала своей неуместностью, каким-то журнализмом, что ли. Не ездил я больше и в центр Бостона снимать бездомных, Танька, моя девочка заболела, и я не хотел больше ничего, пусть только выздоровеет. Пусть вернется такой, какой была.
Если у кого-то создалось впечатление, что наше путешествие было окрашено исключительно в мрачные тона и состояло из ужасных предчувствий, что это было сплошное мучение и невыносимые страдания, то это потому, что я подсвечиваю свои воспоминания тем знанием будущего, которого у человека нет, и слава богу. Более того Танька никогда не была минорным человеком; пессимизм и хандра, а тем более отчаянье ей было совершенно не свойственны. И даже когда ситуация с ее здоровьем станет угрожающей, а я действительно буду не находить себе места от беспокойства, она никогда, ни разу не продемонстрирует слабость или поведет себя так, чтобы на нее нельзя будет без слез смотреть.
Ничего подобного, она со всех сторон от медперсонала будет слышать слова о том, какая она молодец, подчас – и вполне заслуженно – герой, уж точно стоик, вообще не показывающий своих чувств, а тем более таких, что позволяли бы сделать вывод о ее трагическом положении. Ее последние слова, сказанные мне в конце дня 31 декабря, а больше я от своей девочки уже ничего не услышу и увижу только спящей: «Все болеют, все поправляются». И это были не слова утешения или подбадривания меня, а то, что она думала и чувствовала. А она, за исключением нескольких эпизодов, о которых речь впереди, не была не расстроена, не убита, не подавлена. И своими чувствами делилась в таком, я бы сказал, рационально-рассудочном ключе, что я, боюсь, только и исключительно женщины (хотел сказать: русские бабы, но я других и не знаю) способны.
Тем более в путешествии по Средиземному морю, которое ей очень нравилось, несмотря на сильнейшие боли в спине, которые сгибали ее порой как старуху или инвалида, но ни разу не согнули ее волю и характер, не приспособленный к унынию. Я пишу это, и у меня все дрожит внутри от жалости, обиды и беспомощности, что я не сумел ей помочь и спасти. Но сама Танька была воплощением духа – хотел сказать, победы над любыми испытаниями, — но какая здесь победа, это просто неумение сдаваться и унывать, опускать руки и плакать от бессилия. И так было всегда, в том числе, пока мы годами жили в нищете и подполье без каких-либо видов на будущее, особенно при моем характере (мы не сомневались, что бессмысленная и жестокая советская система рано или поздно рухнет, но чтобы так, разом, за три дня – нет). И всю вторую часть путешествия, а это был Неаполь, Кальяри, Пальма-де-Мальорка, Ибица и еще один целый день в Барселоне, — это было то, от чего она получала удовольствие, не отменяемое ничем, в том числе болями в спине. Разве что в минимальном аспекте, как нечто, от чего не избавиться, значит, не о чем говорить. А на два случая тревожных проблем с глотанием она вообще не обратила внимания, или вела себя так, что у меня не было причин думать, что она живет, стиснув зубы и подавляя стоны.
Я еще проанализирую это свойство стоического оптимизма, когда он будет еще более удивительным, но это то, что ей было свойственно, наравне с мягкостью и неконфликтностью, она была такой с моих первых впечатлений от нее в почти детском возрасте, а мы были знакомы с 15 лет, до последних полутора месяцев, для меня ставших одним кромешным ужасом, но не для нее.
И от путешествия Танька получала огромное удовольствие, в том числе от Неаполя, который, помимо исторического слоя, был одним из самых больших итальянских городов и уж точно самый большой в Южной Италии. А большой и сложный — означает разнообразие. Мы взяли такси сразу, только сошли с корабля, водитель обещал свозить нас в Помпеи, от которых остались одни невразумительные раскопки, показать Везувий, похожий на обыкновенную гору, а также наиболее интересные в туристическом смысле места в центре города. В том числе Королевский дворец на площади Плебесцита, Галерею Умберто I, замки Кастель-дель-Ово и Сант-Эльмо, знаменитые базилики и музеи. Он так и сделал, рассказывая о том, что мы видели, и при этом ругаясь на нерадивых водителей фильо ди путана (сукин сын) и бастардо-идиота (что перевода не требовало, но напомнило нашего любимого учителя физики в тридцатке Михаила Львовича Шифмана, который хотя и не жил в Неаполе, особенную глупость отмечал наименованием патологический идиот, не называя никого так конкретно, конечно, а просто обозначая ту ступень невразумительности, приближаться к которой никому не хотелось.
Конечно, Танька устала, так как мы часто останавливались, куда-то шли, смотрели, фотографировали, потом возвращались, и это ей давалось непросто. Хотя большая часть того, что предлагал посмотреть наш чичероне, компактно располагалась в самом центре города, что естественно почти для любого города с историей. Но я рассказываю не столько о путешествии, сколько о нашем восприятии его, таким, каким видела его моя Нюша, а единственное, чем я могу это подтвердить, так сделанными вместе фотографиями; она смотрела и видела то, что я фотографировал, и в приблизительной степени это похоже на то, какими воспоминаниями она сама обрастала.
В одном месте мы увидели церемонию бракосочетания, вернее той части ритуала, который в Ленинграде-Петербурге включал в себя посещение Марсова поле, здесь старинную крепость, какой в этом смысл, я не знаю, но несколько пар молодожёнов мы увидели.
На площади перед портом, чем-то напоминающей московское ВДНХ безраздельным простором, стояло несколько современных скульптур, в том числе сделанных вполне в духе московского концептуализма из мусора. Так Пригов делал инсталляции из советских газет, а Кабаков воспроизводил стилистику обыкновенного туалета по прозвищу скворечник. Да и я сам обожал снимать постсоветские помойки, полагая их идеальным фоном для любого серьезного образа-сообщения. На площади мы с Танькой несколько раз останавливались, сидели, глазели по сторонам, разговаривали.
И как-то, между прочим, Танька вспомнила, что одной из причин, по которым она не сразу согласилась на это путешествие (помимо сомнений о здоровье) был сам его формат. Что можно увидеть за один день, недоумевала она, я бы предпочла поехать в одно-два места на неделю, минимум на дней 5, чтобы почувствовать отличия, людей, нравы, как у нас получилось с Барселоной. Но втянувшись в круизный ритм, когда на один город – один день, она стала считать, что и это осмысленно. Ведь если понравится, вернуться всегда можно, правда ведь? Я кивнул ей головой, да, конечно, хотя это была неправда, она все видела в последний раз, в первый и последний, и никакого завтра уже не будет. Но мы, к счастью, этого не знали.
После Неаполя мы поплыли на острова, — сначала на Сардинию со столицей Кальяри, где ездили не на такси, а на экскурсионном автобусе без стекол, но с крышей. Помню огромные пространства бывших соляных копий, соленые озера с белым дном, и какое-то неловкое, немного стыдное состояние беззаботного туриста, той беззаботности , которая и становится единственным уделом его – если только он не такой идиот, как я, и не снимает сразу на несколько камер фото и видео для какого-то фильма просто по причине, что он трудоголик и неврастеник (если это не одно и тоже). Все было мило, то есть при желании можно было втиснуться в это пространство и попытаться достичь в нем равновесия, но для этого требовалось усилие, хотя бы сила интереса, без которого вообще все превращается в картонные декорации. Формально здесь было все, чтобы возбудить интерес глаза и ума, здесь жили финикийцы, потом пустил корни Карфаген, затем Рим, а вслед за ним вандалы, которых покорила Византия. И эта история проявилась в физическом пространстве, так как архитектура только кажется завитками украшений, это тот же рассказ и суд над историей и нравами, как и все другое. Хотя мне больше нравится притворяться глухим и немым, не умеющим читать, а только видеть, чтобы само зрение, продолжением которого является фотокамера, было острее.
И, однако, говоря это, я не могу разрешить одно важное противоречие. Я рассказываю и показываю виды нашего путешествия, как бы раздваиваюсь, я следую логике того времени, когда мы путешествовали по Средиземному морю и делаю вид, что не знаю, что будет дальше. Но я-то знаю. То есть я могу рассказать, как мы приплыли к следующей нашей остановке в Пальма-де-Мальорка на Балеарских островов, где разнообразия не меньше, а экзотики даже больше, чем на Сардинии. Потому что здесь долгие годы было пристанище пиратов, затем, конечно, Рим, а после него на несколько веков арабы, от которых остались и архитектура (в основном, перестроенная) и дух другой культуры; потом опять пираты, слишком уж удобное место. И тогда, когда мы были здесь с Танькой, я понимал, что мы делаем, зачем мы здесь, как это правильно показать и рассказать. А вот сейчас не знаю, не знаю ничего, ощущаю какую-то фальшь от того, что должен изображать туриста, и даже мысль, что моей Нюше это все нравилось, уже не греет меня.
Поэтому я покажу еще несколько видов с Пальмы, которая нам тогда очень приглянулась, как, впрочем, и Ибица, где мы не на чем не ездили, а плыли на катере, сначала в одно экзотическое место, потом второе. Где-то перекусили и поняли, что устали, а у нас еще был впереди один день в Барселоне, так как корабль приплывал утром, а самолет без пересадки вылетал под вечер, чтобы мы летели против времени и вечером того же дня, но уже американского, могли прилететь в Бостон.
Я куда-то тороплюсь, понимаете? Меня не ждет никакое веселье впереди, один нарастающий ужас, от которого я до сих пор не отошел и не знаю, отойду ли. Но мы перекусили на Ибице, поужинали последний раз на нашем лайнере, собрали вещи, приехали в Барселону, где опять гуляли, ждали, когда откроются рестораны, потому что они не открываются утром, или, по крайней мере, не открывались те рестораны, в которые мы заходили. Мы еще посидели возле собачьей площадки, а нам всегда нравилось смотреть на собак, а потом сели в такси и поехали в аэропорт.
Были все необходимые процедуры с таможней и вещами, было страшно холодно в самом самолете испанской авиакомпании, и одеял – новое веянье – не выдавали, их продавали. Я сначала подумал, что это шутка, но нет, принесли полностью синтетическое и тонкое как искусственный шелк одеяло, за которое надо было заплатить 5 долларов. Не в деньгах дело, не велика сумма, но так противна была эта жадность и крохоборство, что я снял с себя куртку, заставил одеть ее Таньку, а сам сидел в футболке и мерз всю дорогу. И то, что она не протестовала, не пыталась вернуть мне куртку, было свидетельством ее огромной усталости и потери сил.
Уже к концу полета, невнятного и утомительного, стало понятно, что мы, кажется, немного простыли. И только когда приехали домой, сделали тест на ковид, результат отрицательный. Хотя бы так. Вернулись.
