Со своими родственниками в Петербурге, а на самом деле со своей мамой, Зоей Павловной, Таня разговаривала регулярно. Мы покупали какую-нибудь телефонную карту, в основном фирмы Davidson, с помощью которой можно было разговаривать много и дешево, и Таня сама звонила на Васильевский. В том числе на свой день рождения или Новый год; Зоя Павловна тоже купила какую-то телефонную карту, но звонить из России выходило дороже, хотя пару раз Зоя Павловна звонила, когда случалось что-то экстренное или нужен был совет.
Зоя Павловна жаловалась на внуков и дочку, внуки были шалопаи, но какие еще они могли бы быть при воспитании мамой, постоянно болеющей, и бабушкой, далеко не молодой. Зоя Павловна, как блокадница, получала большую пенсию, но и это оказывалось плохо, потому что никакого желания работать у двух великовозрастных парней не возникало, а если возникало (я помню случай более ранний, но характерный, когда кому-то из двоих или обоим предложили работать на бензоколонке, где и зарплата была неплохая плюс чаевые), но и мама и бабушка были против и высказывали опасения, что от них будет пахнуть бензином, разоришься на стиральных порошках.
А на самом деле обе были не готовы к тому, что дети выросли и их надо отпускать. Наташка, Танина сестра, была типичная курица, не отходящая от своих цыплят, до десятого класса водила сыновей в школу, боялась автомобильного движения на Съездовской. Младший ходил еще в музыкальную школу в класс скрипки и тоже с мамой, было очевидно, что ей просто хочется опекать сыновей, обеспечивая себе дополнительный смысл в жизни, потому что у нее была нерабочая группа инвалидности, других занятий не было, все по дому делала Зоя Павловна.
Мы все это видели еще пока были в России. У меня было постоянное ощущение вины, я не был виноват за то, что Наташка не смогла удержать мужа, я старался с ее детьми разговаривать больше, хотя они были пустоватыми ребятами, да и что могли дать Зоя Павловна, сильно и быстро старевшая, и Наташа, не вылезавшая из болезней. Я очень рано подарил им велосипед, специально для них купленный, и не как мне, когда в 10 или 12 лет мне купили первый и последний дорожный велосипед Харьковского завода, который был велик для меня и не удобен; я купил им именно подростковый велосипед, по размеру, красивый, а потом очень рано подарил им компьютер, надеясь, что они станут, не знаю, такими супер-программистами, а они только играли в игры, и больше ничего.
Я уже описывал, как они реагировали на наши приезды из Америки, над нашими подарками подсмеивались, почти сразу куда-то убегали, но это-то мне было понятно, от Америки и связанными с ней родственниками хотелось дистанцироваться, мол, мы сами с усами. Я относился к ним с бОльшим пониманием, ощущая ответственность за них и ощущая ситуацию, в которой они росли, как безысходную; Танька на них сердилась больше и обижалась, мы всегда специально ездили покупать им подарки, уточняли размеры, но кроме демарша ничего не видели. А подарки – всегда обмен.
Я не буду пересказывать эпизод последнего нашего визита, когда Зоя Павловна вдруг решила отдать свою жизнь на общее дело, обменяв ее на жизнь тирана. Это, помимо прочего, знак широты натуры, но и разочарования в жизни, ей не нравилось, какими растут внуки, какая жизнь получилось у дочери. Но она всегда была такой безотказной, такой светлой, такой бескорыстной, что почти любой по сравнению с ней – эгоист и циник.
Танька много раз приглашала ее приехать к нам, хотя бы в гости, но как она могла оставить одних внуков и дочку без своего попечения? Плюс страх бедных людей, что без нее квартиру обокрадут, это было и четверть века назад, когда она ездила в деревню, опасаясь, что в ее отсутствие их обнесут. Хотя что брать – цветной телевизор десятилетней давности, битую и десятилетиями не обновляемую посуду и кухонную утварь? Но у бедных людей свои представления о ценностях. Более того, моя родители просили принять ею в качестве подарка их дачу в Синявино, чтобы было куда поехать летом вместе с внуками, которые были еще детьми, там свои яблоки, парник, грядки, сажай огурцы, клубнику и живи на природе все лето: нет, отказалась. Как я квартиру оставлю одну на все лето? Да и мыться у вас проблема, надо растапливать сауну, без мужчины мне не справиться.
Танька, мать очень любившая, сетовала, что она очень упрямая. Короче к нам в Бостон она не приехала.
Танька очень трепетно относилась к своему дню ангела. То, что все славили московский университет добавляло ей ощущения, что это ее праздник. Она сама позвонила маме, они поговорили, все было в порядке, я до сих пор помню одну манеру Зои Павловны, при разговоре, особенно если затрагивались какие-то эмоционально нагруженные вещи, типа, она поздравляла кого-то или говорила о ком-то, мелко и чуть заметно подрагивать, покачивать головой. Я так и вижу, как она говорит Таньке, а тебя, милочка, с днем ангела, пусть бережет, если может. При этом была атеистской и очень ее раздражало нарастающее православие Наташки, она ругала ее за покупку ею дешевых икон, высмеивала ее увлечение каналом Спас или каким-то другим, короче не одобряла и довольно непремиримо. Но с днем ангела старшую дочь поздравляла и была такой, как всегда, милой и легкой, просто предназначенной для любви.
Наташка позвонила на следующий день, вечером по Москве, у нас середина дня, и сказала, что маме стало плохо с сердцем и ее только что увезли по скорой в больницу Ленина на Василевском. Нет, ничего не болело и вдруг заболело, Зоя Павловна приняла лекарство (увы, у нее была вполне российско-советская манера принимать лекарства не регулярно, а «когда болит»), не помогло, стало болеть сильнее и когда Наташа предложила скорую, не возражала. Скорая сделала вроде еще один укол, и увезла.
Я говорю: Танька, давай позвоним в справочное больницы, а если и надо – в приемный покой или на отделение, поговорим с врачом? – Зачем эта паника, завтра Наташа позвонит и расскажет, звонить через океан в больницу Ленина – излишне, звонком ничего не поможешь. – Но будет хоть спокойнее на душе. – Не паникуй, не пари горячку, твой звонок ничего не изменит.
Зоя Павловна умерла ночью. Утром позвонила Наташка и рассказала, вскрытия еще не делали, окончательного диагноза нет, но скорее всего, инфаркт. Легкая смерть, почти не мучилась. Таня тут же перевела деньги какие-то, хотя у запасливой Зои Павловны на похороны деньги были отложены, как у всех бедных и аккуратных людей. Еще через пару часов опять позвонила Наташа и сказала, что похоронами занимается один родственник, и вроде похороны через два дня: ты успеешь приехать? – Нет, не успею. Еще о чем-то поговорили, повесила трубку.
Ты уверена, что не хочешь попытаться поехать? – спросил я. – Уверена, мой приезд маму не воскресит, лучше пошлю еще денег. Танька вообще восприняла смерть Зои Павловны спокойно, даже что-то сказала, что это общий закон, все там будем. Она каждый день звонила Наташке, узнавала подробности, но не проронила ни одной слезинки. Я долгое время потом думал, нежели она такая крепкая и не то, чтобы бесчувственная, но как бы мудрая, что ли. Она не заговаривала специально о маме, не пыталась ее как-то вспомнить, а они были с Зоей Павловны близки, насколько это возможно при серьезной разнице культурных интересов; на столе Тани в ее комнате стояла только одна фотография в стеклянной рамке, так что на одной стороны была Зоя Павловна, а на другой папа – Александр Михайлович.
Мы поехали к Россию летом, я об этом еще расскажу. И только во время Танькиной последней болезни и даже после, я засомневался, что, возможно, не все правильно понимал. Очень может быть она все переживала и переживала сильно, но в этике ее поведения была полная закрытость на самые сильные переживания, невыносимые и страшные, в том числе от меня. То есть она не спокойно и стоически переживала смерть матери, а потом свою болезнь и ухудшающееся по дням состояния, это было просто проявление душевной гигиены. Никто не должен видеть как ты мучаешься, рыдаешь, переживаешь, другим будет легче и спокойнее, если ты будешь инициировать бесчувствие, а как там на самом деле – я не знаю и уже не узнаю. Хотя возможность заглянуть чуть глубже, и возможность для меня мучительная и меня убивающая, еще будет.
Эта главка, как уже было с главкой о путешествии по Крыму, будет построена на наших home видео, дополненных фотографиями. Интуитивно я пытался сделать Таньку центральным персонажем, я не только и не столько снимал красоты (хотя и пытался), сколько снимал Таньку, о них рассказывающую. И, конечно, рассказывающую о себе, о своей скромности, стеснительности, неловкости, из-за того, что она оказывается в центре кадра видео, предназначенного для своих, совершенно приватного.
За семь лет, прошедших с путешествия по Крыму, я несколько продвинулся в фотографии, снимая своих бездомных, но видео снимать так и не научился, тем более, что у меня была все та же мыльница 2004 года выпуска Canon PowerShot Pro 1, с микроскопической матрицей и отсутствием стабилизации: для фоток ее приспособить было еще можно, снимать видео с недостаточными навыками — проблематично.
Была у меня и вторая камера, вполне уже приличная полнокадровая Canon 5d mark I, фотографировала она достойно, видео снимать не умела. Поэтому вы увидите унизительную разницу между более-менее кондиционными фото и совершенно семейного качества видео. Про звук я не говорю, если говорить в микрофон, что делает оператор, еще что-то слышно, того же, кого снимают, не слышно почти ничего. Но если вы не слышите Таньку, то в большинстве случаев она жалуется на холод и высмеивает пустыню, от которой она ожидала жары или тепла даже в апреле. Она вообще была теплолюбивой. Но в каком-то смысле, чтобы увидеть и понять мою девочку, этого достаточно. Ее неловкость, ее беспафосность видны и сквозь трясущийся объектив и приемы столь же неловкого видеографа.
Еще пара замечаний. Восстановление после химеотерапии заняло время, и даже когда видимые последствия оказались позади, внешность Таньки немного изменилась, на пару лет она как будто оказалась прижатой к земле, стала коренастее, даже пришибленней. Но именно желание посмотреть Америку грело нас все время болезни, и мы решили лететь в Лас-Вегас, сделав его на пару недель нашей базой, а оттуда, как из центра, ездить по Неваде, Аризоне, Калифорнии. Отчасти потому, что Лас-Вегас был в своеобразном центре паутины интересов, отчасти потому, что отели здесь были зримо дешевле. Мы сняли комнату в мотеле в двух минутах ходьбы от центральной улицы Стрип, где расположены главные казино, рестораны и другие достопримечательности, всего за 35 долларов в день. И арендовали машину прямо в аэропорту, сразу допустив ошибку, это был не тот аэропорт, куда мы прилетели, нам пришлось более получаса добираться ночью до нужного места. Ошибся я и с машиной, стремление экономить заставило меня арендовать Форд фокус: он действительно был экономичный, практически новый, но я не учел, что за пределами Невады и ее пустынь, особенно в Калифорнии много гор, и малолитражной машинке подъемы давались с трудом.
Сам Лас-Вегас я на видео практически не снимал, только в первый день сделал несколько пробных записей внутри казино, которое мы посетили, и понял, что для этого моя камера не подходит совершенно. В помещении моя камера снимала как полноценный инвалид, поэтому я покажу одну минуту для композиции. А потом путешествие в Гран Каньон, по пыльной проселочной дороге, с неожиданной проблемой – мы не заправлялись, ожидая, когда бак станет почти пустой. Но на трассе автозаправок было очень мало, а когда свернули на грунтовую дорогу к каньону, проходящую по территориям индейских резерваций, заправки просто кончились, как в России начала 90-х. И можно было покупать за баснословные деньги, что называется, с рук.
Еще я покажу нашу остановку у каньона Красных скал, потом дамбу Гувера, долину смерти в Калифорнии, где чуть ли ни самая высокая температура во всей Америке и ее главная достопримечательность, прославенная Антониони Забриски поинт. И далее мы поехали до Лос-Анжелеса, виллы Гети, парка кактусов, снимали еще Голливуд, но это я опущу, так это совсем уже банально. Затем двухдневное путешествие до Сан-Франциско, лес секвой, а еще через пару дней мы сдали машину в очередной аэропорт и улетели домой.
Так как мой фильм не о видах, а о людях, о моей трогательной подружке и ее грубоватом спутнике, который аккурат с ее болезни успел поправить килограммов на 25-30, то я не буду рассказывать дополнительно об этих и других достопримечательностях, это все можно найти в интернете, только то, что было сказано и показано в апреле 2011. Для меня многое трогательно, даже кое-где мелькающие в кадре железные Танькины коронки, зубы ей сделают через пару лет. Но эта жизнь всегда не вовремя. Все или многое приходит, когда уже не нужно, а пока нужно – этого нет. Но ведь это общее правило, да? Танька еще через пару лет опять расцветет, оправится от болезни. Но фильмов больше я уже почти не снимал, только почти в самом конце. Так что последний кадр, как она уходит от меня по аллее из секвой, — такой пророческий. Но это и грустно, и светло, смотрю на мою ушедшую жену и она опять со мной, мы беспечны, смеемся, будто собираемся жить вместе если не вечно, то очень долго и умереть в один день.
На первом визите к хирургу после больницы Таньке сказали, что хотя все вырезали с запасом, химиотерапию ей пройти надо. Она была обескуражена: как же так, все вырезали, она теперь чистая, и все равно химия? Ей очень не хотелось, она была наслышана о том, как это тяжело, что некоторые женщины между химией и просто медленным уходом выбирают вариант без химии, что выпадут волосы и вообще. Но хирург, а потом онколог были непреклонны, химиотерапия обезопасит от рецидива, делать надо. И Танька начала ездить на химию.
Сначала я ее возил, но процедура длилась целый день, вместе с предварительными анализами крови это занимала часов 5. Я пробовал разные варианты, привезти и ждать, появлялась еще проблема парковки, так как это был район с конгломератом госпиталей, и запарковаться было проблемой. Потом просто привозил, ехал домой, а потом приезжал забирать. Но наиболее экономичным, при условии, что мне надо было работать, был путь с вызовом транспорта, его заказывали на определенный час, после конца процедуры надо было звонить, и машина вскоре подъезжала.
После первой химии Танька ничего особенного не почувствовала, но очень скоро самочувствие начало ухудшаться, и это моментально сказалось на анализах крови, которые делали перед сеансом химии. Причем кровь портилась так быстро, что несколько раз химеотерапию переносили, а для восстановления крови назначали специальные уколы, каждый из которого стоил огромные деньги, чуть ли не 5 тысяч баксов, но все это покрывала страховка. Таньке немного грело душу, что она получает столь дорогостоящее лечение, можно только представить себе, что бы было, если бы не страховка: собирай чемоданы и обратно в Петербург, на Песочную.
Более того, начали выпадать волосы. Сначала просто редели, редели, она их как-то зачесывала, скрывала проплешины, а потом как-то провела расческой по голове, и на расческе осталась огромная прядь волос, будто скальп сняли. Нюшка была готова к этому, и все равно страшно огорчилась, заплакала, я ее утешал. Мы были готовы к этому, она еще до химии ездила на примерку и выбор парика, париков было даже несколько, но носила она почти всегда один.
Но в немногое свободное время старались выезжать в окружающие парки, Танька предпочитала сидеть на скамейке, но я пытался заставить ее хоть немного пройтись, поначалу она еще соглашалась, а потом сил не хватало, и она просто сидела и ждала, пока я пройдусь по какому-нибудь маршруту.
Все это продолжалось несколько месяцев, точно сколько, уже не скажу. Одним из развлечений, если мы с Танькой долго сидели на скамейке в парке, был перебор мест, куда мы сможем поехать, когда она поправится и наберется сил. Пока мы ездили недалеко, из Нью-Йорка в Филадельфию и Вашингтон, потом на Ниагарский водопад, все это на машине, потому что недалеко и просто. Но хотелось посмотреть на Юг, все эти Бермуды и Багамы, и Запад, Неваду, Калифорнию, деньги были, хотя за Алешку приходилось платить постоянно и немного больше, чем раньше. Но его учеба подходила к концу и можно было ожидать, что он начнет работать (знали бы мы, как это окажется в результате, но все свое время).
Есть еще одна тема, которой я хотел бы коснуться. Если в некоторых местах моей истории я кажусь излишне чувствительным и представляюсь таким избыточно нежным и заботливым по отношению моей девочки, то это не совсем так. Если говорить о периоде до первой болезни, то я был, скорее насмешливым и сдержанным, а когда появились основания для тревоги, то все равно больше все носил в себе, нежели изливал на нее. Просто я пишу сегодня, глядя на все в обратной перспективе, и то, к чему я относился довольно спокойно, сегодня уже видится иначе, и я жалею, что не проявлял чувств во время. Но это было не так и просто, в наших традициях была каноническая сдержанность, как проявление хорошего тона, это поколенческая и культурная черта, плюс черта характера, не только моего, но и Танькиного. Она сама была холодновата в манерах и того же ожидала от меня, что я и делал, если не впадал в насмешливое буйство, разыгрывая то сурового мужа, каковым, собственно говоря и был для всех, то просто откровенно дурачился. Но я еще расскажу, как удивила она меня перед самым концом, когда я уже не мог сдерживать ни нежность, ни отчаянье и гладил ее по ручке, а она, нежная и железная Таня, посмотрела на меня с недоумением и даже осуждением и сказала сначала мне, а потом посмотрев поверх моей головы на Алешу: в нашей семье были не приняты эти телячьи нежности, у нас не было ни Юрочки, ни Нонночки, а только Зоя и Саша. Но руку свою не убрала, оставив ее в моих пальцах, замерших поневоле.
Но об этом я еще расскажу.
Насколько быстро она поправлялась можно было судить только по тому, соглашалась ли она на прогулку или другие проявления активности, типа, поездки в магазин , потому что жалоб от нее я вообще практически никогда не слышал. Но если она соглашалась поехать погулять и не просто сидела на скамейке, а шла со мной, это означало, что ей лучше, и мы можем думать о дальней поездке более предметно.
Друзей, как вы поняли, я не нажил, но, кроме родителей, в Бостоне жила семья папиного двоюродного брата Володи Фрейзона, мы виделись, в основном, на днях рождения и других застольях у папы. А в соседнем штате, в Род Айланде, его столице Провидансе, жила моя кузина, дочка дяди Юры, Вика с семьей, и мы ездили к ним чаще, чем к другим. Кузина была замужем за американцем канадского происхождения Морисом, которого все звали просто Мо, по-русски он знал всего несколько слов, так что общались либо по-английски, либо без Мо, что ему надоедало и он пытался куда-то еще пойти. У них было двое очень симпатичных детей Соня и Илья, которые, не смотря на русские имена, по-русски говорили и читали тоже плохо. Но по взглядам, как эстетическим, так и политическим Вика и Мо были наиболее близкие к нас, левые. Оба преподавали, Мо ездил в Бостон в университет Эмерсона, где преподавал музыку в ее связи с компьютером, Вика русский и другие языки в университете Брауна и вокруг. Плюс они играли в ансамбле, так как Вика пела песни, которые в России назвали бы народные или популярные.
Таньке Вика очень нравилась, в том числе внешне, Вика была в маму, тетю Лилю, яркие уверенные в себе, напористые брюнетки, но Лиля жила в Нью-Йорке, и только совсем ослабев, переехала поближе к дочери, но до этого было еще далеко.
Мо был тоже очень яркий, не смотря на профессорскую должность, периодически брал гитару и шел в какое-нибудь людное место играть. Раскрывал футляр и в него бросали мелочь, однажды подошел полицейский и спросил лицензию, ее с собой не оказалась: постарайтесь не забыть принести в следующий раз. Пару раз послушать игру профессора на улице останавливались его студенты или приятели, в России такое было бы позор и скандал: уважаемый профессор играет за пару квотеров на улице, но здесь все было в рамках нормы, личная жизнь подчиняется другим законам. Да и играл он не ради денег, понятное дело, а для удовольствия. Или, как сказал мне как-то Пригов, который днем писал, а ночью рисовал: надо же как-то убить время, телевизор же я не смотрю.
Тот ролик с примером пения Вики, которым я закончу это главку, я записал за пару недель до болезни Таньки, скорее всего, на День благодарения, поэтому на диване Таня и моя мама. Качество видео, соответствующее моменту, на телефон.
Беда всегда приходит неожиданно, даже если ты ее ждешь. И часто она приходит сначала как черновик, просто попугать и показать, как все это близко, и может уйти на время, сделать вид, что ее нет, все кончилось, пустые страхи, а потом вернуться и добить по-быстрому.
Американская медицина своеобразна. От Гарварда мы (Танька как член семьи) получили хорошую медицинскую страховку Blue Cross Blue Shield, и я сразу пошел в ближайшую к офису Гарвардскую больницу (название забыл), где выбрал себя англоязычного врача, PCP по-английски. Не то, чтобы я считал, что русский язык ухудшает квалификацию, просто мне было интересно узнавать новое. В результате я за без малого двадцать лет поменял четырех (если не больше) врачей, придя в результате к русскоязычной.
Танька же сразу, посоветовавшись со знакомыми и родственниками, пошла к известной в русских кругах Алле Нейштадт из госпиталя Newton-Wellesley, куда нам, пока мы жили в Сомервилле, ехать было далеко, почти также далеко как к родителям в Ньютоне. Но помните мою теорию, что некоторые места обладают зоной притяжения, ставишь ногу, а потом через некоторое время оказываешься в этом месте еще и еще раз. В любом случае отношения с Primary Care у Тани сложились хорошие, и она ездила к ней с удовольствием. Прошло какое-то время, и на одном из приемов Таня спрашивает своего врача, а когда вы меня пошлете на узи малого таза, меня в Петербурге каждый год гоняли на такое узи в Институт Отта? — А вас что-то беспокоит? – Нет, но ради профилактики. – Ну, если вы хотите, то пожалуйста, но мы здесь направляем обычно, если что-то беспокоит. – Давайте, на всякий случай.
Если бы не этот всякий случай, все было бы еще хуже. Танька поехала на узи, а когда пришли результаты, Алла Нейштадт тут же направила ее на компьютерную томографию, и мгновенно был поставлен диагноз рака яичника. Можно было идти к хирургам своего госпиталя, он считался продвинутым, но Танин доктор посоветовала ей светилу в своей области из госпиталя, специализирующегося на женских болезнях. И все закрутилось. Я, конечно, испугался, ездил с Танькой на все подготовительные тесты, на прием к светиле, который оказался пожилым евреем, отказавшимся принимать Таню без переводчика. Я полагал, что нашего английского вполне достаточно, и переводчика мы не заказали. Но светила, высунув нос из кабинета и узнав, что переводчик не заказан, сказал что без переводчика принимать не может, слишком важные вещи надо обсуждать, и мы вернулись с заказанным переводчиком через день или два.
Врачу нужно было согласие на разные варианты операции, если разрезав живот, он увидит нечто неожиданное и на эти неожиданности хотел получить внятное согласие. Танька посмотрела на меня, я кивнул, раз доверяешь врачу жизнь, приходится доверять во всем. То есть он получил разрешение вырезать все, что посчитает нужным.
Не помню, как звали переводчицу, но она работала давно и была скептически настроена, по крайней мере, к некоторым особенностям американской медицины, давая попутно советы: видите на столе у хирурга семейную фотографию с детьми и внуками, поворачивайтесь и уходите. Ему нужно кормить семью, он положит на операционный стол, даже если это не очень нужно.
Танька как всегда в трудных обстоятельствах демонстрировала холодное спокойствие, но это не означало, что она не беспокоится, просто она никогда этого не показывала. И я это узнал, услышав часть ее разговора с мужем ее одногруппницы по Политеху, который в России был главным патологоанатомом Новгорода. И я услышал, как ее голос дрогнул, когда она спросила, соглашаться ли на то, чтобы все вырезали, если это будет нужно? – Не думай, вырезай все, жизнь твоя хуже не станет, поверь мне. И она благодарно закивала головой. Она боялась, что вырежут все женские органы и брезгливый муж, не захочет с ней жить и спать, кто-то ей, видно, рассказывал эти истории.
Я помню, как мы приехали рано утром в день операции в Brigham and Women’s Hospital, очень долго ждали, пришла новая переводчица, которая была до того момента, как Таньку увели, и сказала, что ей позвонят, когда будет понятно, когда Таня отойдет от наркоза. Не помню, сколько я ждал, кажется, до вечера. Звонил родителям, звонил Алеше, а у самого было так плохо на душе, так тяжело и одновременно пусто. Наверное, что-то внутри меня примеривалось к самому худшему, и я этого худшего страшно боялся.
Уже давно стемнело. Не помню, позвонил ли мне сам доктор или его ассистент, но меня позвали в палату интенсивной терапии, где моя Нюшка спала под наркозом, лицо было усталое и серое. Я взял ее за ручку, и сидел, попутно отмечая, что хотя палата интенсивной терапии, считай, реанимация, врачи и персонал ходят в своей уличной обуви, как и посетили вроде меня. Никаких бахил, в операционной они, кажется, есть, но хотя я бывал в операционных, но на каталке и ног было не видно.
В какой-то момент Танька наконец проснулась и что-то очень недовольное мне сказала. То есть с места в карьер стала упрекать, не помню за что, она потом тоже не могла вспомнить, но очнулась недовольной, я же был счастлив, что она жива и все более-менее. Тут же прибежал доктор, пришла переводчица, он сказал, что все в порядке, что были затронуты яичники, но он вырезал от греха подальше все женские органы.
Палата у нее была естественно одноместная, госпиталь хороший, меню еды для заказа вполне обширное, меня в очередной раз удивило, что американская медицина, кажется, не знает такого понятия, как диета. Что любишь есть, то и заказывай. В самом меню шашлыков, конечно, не было, но все остальное вроде присутствовало. Таньку продержали обычные три дня, выписали, но через день опять вернули, потому что она стала жаловаться на боль в ноге, и хирург испугался, на задел ли он нерв, вернул Таньку в больницу, но через день стало легче, и ее выписали.
Наш дом был не вполне приспособлен для послеоперационной больной, но Танька была железной, ни одного стона, ни одной жалобы. Лежала, иногда вставала, все было более-менее. Я помню, что операция была, кажется, 7 марта, а 12 марта у нас годовщина свадьбы, и я уговорил ее пригласить родителей, которые ее после операции не видели. Она сначала возражала, говоря, что сил совсем нет, но я сказал, что все хлопоты по столу беру на себя, а так как Танька любила застолья, то со скрипом, но согласилось.
То, что произошло во время этого застолья, не вполне мне до сих пор понятно. Моя мама и Таня обладали слишком разными темпераментами, маме не хватало в Тане эмоционального отклика, она были слишком холодна на ее вкус, плюс культурная разница, мама, прожившая почти всю жизнь в Ленинграде, все равно оставалась такой провинциальной женщиной, что, наверное, не лечится. И еще у нее было плохо с юмором, она его не всегда понимала. Короче, они пришли, сели за стол, выпили, может, одну-другую рюмку, и тут моя мама совершенно неправильно интерпретировала мой тон. У меня есть такая манера как бы шутливо, но грозно рычать на жену, она все это прочитывала правильно, а маме, наверное, показалось, что жена меня достала, в том числе своими болезнями, и я ею всерьёз недоволен. И она совершенно неожиданно, не с того ни с сего, вдруг повернулась к моей Таньке, еле волочащей ноги после операции, и заявила, что никогда ее не любила и всегда ощущала ее себе чужой и чуждой.
Мы, конечно, все охуели, а за столом был папа, Алеша, они тоже остолбенели, а мама как ни в чем не бывало продолжает есть, будто не сказала невестке в лицо вещи, в общем и целом невозможные. Папа попытался было спустить ситуацию на тормозах, сказав, а что такого, сердцу, мол, не прикажешь. Я ответил маме со всей возможной резкостью, я всегда был на стороне Таньки, и не могу представить себе, чтобы предпочел чьи-то интересы выше, чем интересы мой девочки. Мы еще поговорили на повышенных тонах, но все это было настолько дико, настолько разрушительно, что через пять минут мои родители встали и пошли к дверям. Мы молча вышли их провожать, дверь закрылась, они уехали.
Сказать, что я был взбешен, не сказать ничего. Мы не виделись несколько месяцев, мама наотрез отказывалась извиняться, папа как заезженная пластинка твердил, а что такого она сказала, пытался шутить: любит-не любит, плюнет, поцелует. Если бы Танька мне сказала, что я больше твою мать в своем доме видеть не хочу, так бы и было. Ей почему-то более всего было обидно, что ей было заявлено о нелюбви свекрови через 5 дней после тяжелой операции и на годовщине свадьбы. Но она не умела долго обижаться, она, конечно, не простила мою маму, но сказала, это твоя мама, я не хочу, чтобы ты винил меня, если вы с ней поссоритесь. Ничего, перетерплю.
Я уже не помню, как и когда мы как бы помирились, даже мамин брат дядя Юра, с которым у Таньки всегда были нежные отношения, извинялся за маму и крутил пальцем у виска, говоря, что у нее не все дома. Но мама не извинилась, а мы в скором времени помирились без слов, и попытались жить дальше. Но я переживал и переживаю все это до сих пор, и полагаю, что именно я спровоцировал маму своими дурацкими шутками и розыгрышами, надо думать, с кем и когда шутить. Бедная моя девочка, она тоже хранила эту обиду, совсем незаслуженную, и более обижалась на моего папу, которого любила, конечно, больше, он был более вменяемым, она вообще уважала мужчин, ее отец рано умер, и она думала, что мой папа будет ей как бы отцом, и то, что он не защитил ее, ее покоробило. Но я тоже всегда был на стороне своей жены, кто их защитит, если не мы.
Многие догадываются, что главное в стратегии Трампа является слово again, не только основное в его лозунге, но и являющееся концептуальным. Он опирается не на новое, а стремится повторять известное. В принципе это и есть традиционные ценности, попытаться добиться успеха, шагая обратно к прошлому.
Но и отгадка или противоядие этого повторения тоже лежит естественно в прошлом. Скажем, угрозы своим же бывшим союзникам в Дании и потенциально во всей Европе — это стратегия канонерок. Она возникла от желания более сильного государства склонить к подчинению более слабое с помощью посылаемой к берегам последней канонерки, которая огнем своих орудий заставляла это слабое государство принять предложение более сильного. Нас не должны смущать слова вице-президента Венса, который тут обмолвился, что надеется, что с Голландией все удастся решить без применения силы. То есть если Дания и Гренландия сдадутся без боя, то канонерку можно и не посылать, а если заартачатся, то можно и послать.
Но не менее интересно другая политическая концепция прошлого: стратегия домино, которую разработал госсекретарь президента Эйзенхауэра Джон Даллес, старший брат Алена Даллеса. С помощью концепции домино Джон Даллес обосновывал необходимость вмешательства Америки в войну во Вьетнаме: он полагал, что стоит только Вьетнаму стать коммунистическим, как его путём пойдут Лаос, Камбоджа и другие страны Юго-Восточной Азии, что во многом и случилось.
Однако сегодня когда на наших глазах возник правый интернационал, состоящий из правых и крайне правых режимов на разных континентах, есть основание предполагать, что они своим существованием подпитывают друг друга вне связи с местоположением режима и политической традицией, лежащей в анамнезе. Есть основания предполагать, что на возникновение режима Путина повлиял Берлускони и, как ни странно, Лукашенко, а уже сам Путин повлиял на Орбана, Фицо и того же Трампа.
Но есть политик, который пришел к власти через два года после Берлускони, но сохраняет режим личной власти дольше других членов правого интернационала — это Нетаньяху с его коалицией правых и крайне правых партий.
И его важное место в правом интернационале подчеркивает не только поддержка Трампа, явно более акцентированная нежели поддержка ранее. Можно предполагать, что теория домино применима если не ко всем, то к ряду стран с крайне правыми режимами.
То есть понятно, насколько близки Путин и Лукашенко, и уход с политической арены Путина почти наверняка станет концом правления Лукашенко, а также Орбана и Фицо. Хотя пример Путина явно вдохновил и Трампа; возник бы вообще феномен Трампа без Путина — это вопрос. Но и обрушение режима Трампа, несомненно, повлияет на такие право-популистские режимы как Моди в Индии, а это запустит эффект домино в юго-восточном регионе, как падение Южного Вьетнама запустило коммунистическую реакцию в Лаосе и Камбодже.
Что же касается режима Нетаньяху, который, возможно, опрометчиво переходит от правых позиций ко все более крайне правым и является не только источником напряжения на Ближнем Востоке, но и парадоксальным образом поддерживает крайне правые тенденции у своих противников Ирана и других ближневосточных авторитарных режимов. И значит падение режима Трампа может запустить эффект домино не столько среди похожих, но и режимов иной политической и культурной основы.
Кстати, вопрос влияния культуры и в том числе политической культуры на становление право-популистских диктатур остается открытым. Перед приходом к власти Трампа предполагалась, что система сдержек и противовесов, укорененная в американской политической культуре, станет противовесом движения Трампа к абсолютной власти. Однако разрушительные по последствиям первые два месяца правления Трампа ставят эти надежды под сомнение. По крайней мере пока, никакого реального противодействия правый и крайне правый популизм Трампа не встречает. Возможно, количество должно перейти в качество, но это только предположение.
Понятно, что и предположения о реальности эффекта домино в нынешних обстоятельств не левого, как в середине прошлого века, а правого поворота являются спекулятивными и трудно доказуемыми. Но не больше, чем это было в ту пору, когда Джон Даллес выдвинул эту гипотезу на примере коммунистической угрозы для стран Юго-Восточной Азии. И паролем, возможно, является слово again. И прошлое величие держалось на стратегии канонерок и имперском синдроме, и сегодня желание войти еще раз в ту же воду позволяет предполагать, что навязываемая другим болезнь может свести на нет надежды, что будущее не впереди, а сзади. Более того, ранее разница между сильным и слабым была огромной, а сегодня вполне обозримой. Что доказала та же Россия своей войной с куда более слабой Украиной. И, значит, стоит споткнуться одному, как начнутся падения других, идущих не строем, но роем и спиной вперёд. Глаз на спине точно ни у кого нет.
И еще одно предположение. При крайнем заносе вправо, руль инстинктивно выворачивают влево. Можно ожидать, что реакция на крайний политический занос будет такой же.
