Оригинал текста

Поведение Трампа, напоминающего городского сумасшедшего, во многом является отвлекающим маневром. Не потому, что он намеренно поднимает над своей деятельностью яркий купол ненормативных манер и слов, дабы в тени остались незаметными те или иные его шаги. Ничего на самом деле не скрывается. А то раздражение, которое вызывает его кажущаяся демонстративной и вызывающей повадка, не позволяет сфокусироваться на том, что вполне поддается рационализации. А рационализировать в политическом стиле Трампа и его политике как таковой, можно многое. По крайне мере, стоит попытаться. Тем более что некоторые ответы лежат, возможно, на поверхности.+

Сами манеры оставим на потом, а обратим внимание на то, что этим манерам соответствует. Каким бы неуклюжим и противоречивым клоуном Трамп не казался, можно увидеть последовательность во всех его поступках и решениях. Трамп – есть олицетворение националистического протеста против либеральной толерантности (читай космополитизма, оценивающего национализм как опасную и неприличную архаичность). И в этом националистическом дискурсе Трамп более чем последователен.

Наблюдатели из либерального лагеря обращают внимание на то, что Трамп толерантен с автократами и диктаторами и, напротив, ведет себе подчеркнуто оскорбительно с представителями демократических государств. Акцент критиков приходится на то, что Меркель или Тереза Мэй – главы государств, многолетних союзников США, в то время как Ким корейский и Путин пошехонский – противники, если не враги Америки. Но в том-то и дело, что для Трампа все не так очевидно, а проще говоря – совсем не так. Как националиста (как этот термин понимали с середины позапрошлого века по середину – конец войны – прошлого), ему понятны и импонируют другие националисты. Прежде всего, Нетаньяху, инициаторы Брекзита в Великобритании, Путин, тот же Ким, Орбан, националисты в руководстве Австрии и Италии.

Вениамин Иофе, политзек советской поры и кропотливый наблюдатель, рассказывал мне когда-то о том, как лагерь деформирует (изменяет) убеждения сидельцев. В отсутствии репрессивного давления те или иные убеждения формируются более-менее случайно и свободно, а тому же совку можно было оппонировать слева, со стороны общечеловеческих и демократических ценностей, а можно и справа, со стороны попираемых традиций русского православного фундаментализма. Эти два потока и шли в лагеря. Но вот в лагере, под давлением обстоятельств убеждения либеральные, демократические, на самом деле умозрительные, очень часто не выдерживали проверки временем. В то время как националисты всех мастей не только крепчали в своей тяге к крови и почве, но и вполне миролюбиво уживались друг с другом. То есть русские и, скажем, украинские и казахские националисты легко понимали друг друга и находили непротиворечивую область пересечения интересов. Понятно, что мир националистов – до поры до времени, пока они в загоне, но об этом и речь.

Для большинства националистов всех стран сегодняшний мир – такой же советский концентрационный лагерь. Национализм третируется, унижается как маргинальность и девиация, подвергается цивилизационному выдавливания и вытеснению на обочину. Именно поэтому националисту Трампу импонирует националисты Нетаньяху, Путин, Орбан, Ким и другие. Он их понимает и уважает их интересы. А Меркель, Макрон, Трюдо, все эти либеральные изобретения в тренде глобализации вроде ЕС и НАТО – вызывают искреннее раздражение. Не потому, что они враги Америки, они, кстати говоря, совсем не обязательно враги, как тот же Нетаньяху или Орбан, а потому что они выразители либеральной традиции, национализм отрицающей и шельмующей.

Более того, Трампу вполне может импонировать и их протест против Америки, как выставочного полюса либерализма и толерантности. Трамп вполне способен вычленить их понимание его самого, как такого же противника «либерастов», и резонно полагать, что националист националисту глаз не выклюет. То есть Путин и Ким не враги националистической Америки, стремящейся изолироваться от обязательств либеральной глобализации, а враги именно этой либеральной глобализации, которой и Трамп тоже идейный враг.

Если смотреть на политику и поведение Трампа в этом ракурсе, то многие противоречия снимаются сами собой. Трамп – враг всех глобальных образований и союзов, и напротив, если не друг, то понимающий партнер всех, кто отказывается принимать все эти либеральные догмы про права человека и примате этих прав над интересами нации и государства. Все наднациональное, по меньшей мере, вызывает подозрение или протест. Все это либеральное квохтанье над судьбами мигрантов или угнетаемых меньшинств: для националиста Трампа этого всего, мигрантов и меньшинств с их претензиями на равенство, просто не должно быть как класса. И он здесь понятен всем другим националистам, без ссылки на их уточняющую прописку.

Кстати говоря, точно так же можно интерпретировать и поведение Трампа, кажущееся ненормальным для либералов. Оно и является ненормальным, намеренно эпатажным, потому что оно нарушает нормы того либерального мира, демпфирующего и подавляющего протесты против него (неважно: на индивидуальной или националистической основе), в котором Трамп-подросток ощутил себя чужим на либеральном празднике жизни.

Трамп постоянно акцентирует это поведение, как петух боевую окраску, надувает щеки, расправляет перья, трясет крыльями и гордится своей ненормативностью и яркостью. И именно так эта ненормативность и ненормальность воспринимается его многочисленными почитателями. Они просто видят совсем не то, что видят критики поведения Трамп в роли клоуна или психа. Они видят и то, что для них не нуждается в рационализации: политику крайне правого националиста, не упускающего ни одного шанса, дабы оскорбить и унизить очередного либерала (не важно – это либерал во главе государства или правозащитной организации, журналист или просто представитель говорливого меньшинства). Мы полагаем, что Трамп – плохо воспитанный жлоб и дурак набитый, а его сторонники в Америке, России и Израиле видят не просто родственную душу, а своего сторонника, каким он на самом деле и является.

Понятно, что тебе, Вова, под кагэбэшным зонтом казалось, что ты — такая кошка у Хэма под дождём. Мол, только меня Сечин и Патрушев любят и яйца лижут, а все остальным на своих хозяев насрать и забыть» — «Не гони, Доня одинокий, волну. Мне ещё в пионерлагере говорили: сорок один — ем один. Сорок восемь — половинку просим. Пусть Макрону и бабе ентой Тереза Мэй зонтик в зубах вместо хуя держит. У нас другая народная смекалка: дружба дружбой, а кабачок врозь». «Ну ты, блядь, Вова, и крошечка-хаврошечка. Где ты эту мудрость из совка хранил? Держи ноги в тепле, а жопу в холоде. Мол, была у зайчика из Кремля избушка — лубяная (то есть с Лубянки), а у лисы из той же Хорватии — ледяная». — «Ну, Лубянку-то зачем, Доня, приплёл, это тебе не с фейк-ньюс из CNN сражаться. Это тебе не Мюллеру-шулеру кричать: мокни, мокни волчий хвост Обамы, береги честь смолоду, а Хилари». — «В такую погоду, Вова, как ты раздачу призов устроил, и поганый хозяин ни одну Монику из Белого дома не выгонит. Знаю я вашу народную мудрость: американец рядом, бей его прикладом. И как в колхоз пошёл единоличник. Но мог бы джентельмена из себя состроить: не сахарный — не растаял бы. А так: сложишь — клин, развернешь — блин. На вас и дождя мало. Или тебе, Вова, лучше зонтик в руке, чем ОБХСС на пороге: где деньги, брат, в какой виолончели?» — «Чья бы корова, Доня, сорок пять — едим опять. У тебя импичмент на пороге, у тебя русские в постели с Меланией круглые сутки.Ты без пяти минут пациент палаты номер «6». А туда же: и хорваты на кровати, и французы на велосипеде, а за ними МРОТ задом наперед. Не пугай, Доня, пуганные, у нас самих пенсионная реформа в уме». — «Ну, Вова, тут двух смертей не бывать, а одной Яровой с клюкой не миновать. Одним минетом не отделаешься. У нас, знаешь, как? Кто злодея не боится, я тому Макрону подарю две кроны. Не в зонте, брат, сила, а в противогазе в Солсбери. Не пей вина, Гертруда, коли Луговой на пороге. Как там говорят: кто не спрятался, тот не Скрипаль. Скрипи, скрипи, телега».

Оригинал текста

Некоторое время назад мы ждали посылку, отслеживая ее путешествие по tracking number. В какой-то момент сайт, на котором можно было проверить ее местоположение, стал сообщать о технических проблемах и настоятельно просил зайти позже. Поэтому мы решили зайти на почту и узнать, что происходит.

На почте никого не было, служащая отделения выслушала наш вопрос, показав легкой гримасой, что понимает наше беспокойство, полезла в компьютер и сообщила, что и у них с утра сайт с tracking number не отвечает, увы. А что случилось? Работница почты, оглянулась, дабы удостовериться, что ее, кроме нас, никто не слышит, и сказала вполголоса и с доверительной улыбкой: что вы хотите, у нас теперь Трамп, это только начало. Мы вместе посмеялись, хотя я и подумал мельком, а как она узнала, что мы – демократы? Ведь даже если по акценту она поняла, что мы – русские, это совсем не то же самое, что демократы, скорее, наоборот.

Но меня больше поразило другое. Она пошутила по поводу жизни при Трампе, выразила свои политические предпочтения, что противоречит правилам общественного поведения. Мало того, что о политике здесь до самого недавнего времени не было принято говорить с незнакомыми людьми, она еще была государственным служащим, который не должен вступать в политические дискуссии, тем более по поводу действующего президента.

Однако ситуация вокруг президента Трампа давно уже вышла за пределы обычного. Трампа половина страны не просто критикует, Трампа ненавидят так, как на моей памяти никогда не ненавидели правителя в России. К Брежневу, несмотря на все сиськи-масиськи, всегда относились с примесью иронии. Как, впрочем, и ко всему неприятному. Смягчая иронией острые углы. Стеля себе соломку. Путина, конечно, ненавидят, но локально, это какая-то вполне себе частная история: улица, очередь, театральный зал вполне ему лояльны, а то, о чем говорят в соцсетях – это их частное дело.

В ненависти к Трампу объясняются непрерывно с газетных страниц, экранов телевизоров, театральных сцен, университетских кафедр, о нем говорят не просто нелицеприятно, а намеренно оскорбительно, как о том, чего не должно быть и смириться с чем невозможно никогда.

Мне сложно сравнивать, была когда-либо в Америке такая ситуация с политической поляризацией и яростным неприятием избранного президента половиной страны? Возможно, при Никсоне, который пришел к власти после долгой, казавшейся бесконечной череды демократических президентов. И после почти непрерывной либерализации общества. Президент — республиканец, что тоже, скорее всего, воспринималось некоторыми как сбой системы и, возможно, как контрреволюция, пришел на фоне студенческих волнений, социальных и расовых протестов, демонстраций против непопулярной войны во Вьетнаме, после убийства Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, что еще больше усиливало диссонанс. Его тоже непрерывно критиковали, к нему тоже приклеился лейбл «политик без принципов». Его, в конце концов, подвергли импичменту. Но была ли поляризация общества столь отчетливой?

Возможно, так противники ненавидели президента Линкольна. Его избрание стало поводом для гражданской войны, его стремление отменить рабство раскололо общество, а победа северных штатов над южными заставила смириться с ходом истории в формальной-правовой плоскости, но психологически противостояние только ушло на бОльшую глубину и стало одной из причин убийства Линкольна.

Понятно, что Линкольн – почти полная противоположность Трампу и политически, культурно – не ходил в церковь, не молился, был олицетворением прогресса (а не реакции, как Трамп), но уровень раскола общества, возможно, был сопоставим.

Наверное, понятно, к чему я веду. О Трампе, как представителе консервативного поворота во всем мире (после, казалось бы, необратимых либеральных изменений) написано много. О его более чем эксцентричной натуре – тоже. Но я предлагаю взглянуть на ситуацию с точки зрения идей позднего Лотмана, который, в определенной мере оспаривая тезис о том, что история не терпит сослагательного наклонения, в нескольких работах писал о влиянии на историю уже пройденных развилок. О том, что нереализованные возможности развития продолжают существовать в политике и культуре.

Любимый пример Лотмана (статья Исаченко) – противостояние Москвы и Новгорода, в которой Новгород, воплощавший республиканско-демократическую традицию и идеи Реформации, был разгромлен Москвой, как символом жестокого самодержавия и великодержавия с идеями изоляционизма и консерватизма. Если бы в этом противостоянии победила не Москва, а Новгород, развитие России пошло бы по совершенно другому пути, а эта победа не была предрешенной, она была во многом делом случая (хотя закономерностей было больше), особенно влиятельного в бинарной системе, к которой Лотман относил Россию.

Однако сегодня мы можем взглянуть на идеи Лотмана не только как на умозрительный эксперимент, но как на вполне рациональное влияние, казалось бы, отброшенных, отвергнутых вариантов развития на ход последующей истории. Можно увидеть, что нереализованные возможности продолжают существовать в истории и культуре, как полюс не доминирующего, но как бы оппонирующего движения. И этот полюс не просто влиятелен, он обладает утопической притягательностью такой силы, что способен повлиять на реставрацию, казалось бы, отвергнутых идей и политических сил.

Если говорить о Трампе, то с определенной долей редукции, можно увидеть в его успехе реставрацию идей, казалось бы, проигравших в Гражданской войне более полутора веков назад. Либерально-демократические идеи победили, но консервативно-реакционные продолжали развиваться, и в противостоянии сегодняшних республиканцев и демократов мы видим почти ту же географию и типологию сил. Те же южные штаты, отстаивавшие Конфедерацию, защищавшие рабство, поддерживают сегодня реакционную контрреволюцию Трампа, а северные штаты, не нуждавшиеся в рабской силе уже в середине позапрошлого века, отстаивают идеи демократии и равенства. Понятно, что некоторые константы изменилось: место рабов заняли мигранты, партии, отстаивающие либеральные и консервативные идеи поменялись названиями, но общее противостояние традиционализма-фундаментализма-изоляционизма и либерализма самого широкого профиля остались неизменными.

В некотором смысле Гражданская война не кончилась, та развилка, которую история, казалось бы, прошла и которая не терпит сослагательного наклонения, на самом деле продолжается. Продолжается борьба Севера и Юга, продолжается дискуссия по поводу рабства, расового, конфессионального равенства, и появление Трампа — отчетливое напоминание, что в определенном смысле в Гражданской войне победить невозможно. Она продолжается и спустя века, только использует другие инструменты для продвижения своих ценностей и интересов.

Если же посмотреть на Россию, то и здесь типология сохраняется. И здесь Гражданская война не закончилась. Это война не между белыми и красными, и даже не между западниками и славянофилами (как считал, скажем, Мамардашвили), это война между Москвой и Новгородом. Сторонники республиканско-демократического Новгорода испытали на себе возвышение Путина, как реставрацию – после короткого периода надежд на возможность республиканско-демократического развития – реакционных идей самодержавия и великодержавия с неизменным продвижением принципов изоляционизма и «своего пути». Понятно, что и Россия, точно также — страна, не изжившая идеи рабства, у нее точно также место крепостных заняли мигранты со всеми понятными поправками. Иначе говоря, в истории любые победы не являются окончательными, проигравшая сторона, поддерживая ту или иную традицию, участвует в политической конкуренции и имеет совершенно иную интерпретацию истории, не как череды закономерностей, а как развилки возможностей, сохраняющих привлекательность.

В этой ситуации у Трампа и Путина есть много шансов понять друг друга и договориться, как представителей типологически сходной реакции (при всей разнице политического и культурного ландшафта представляемых ими стран). Но и Новгород, растоптанный и, казалось бы, уничтоженный, не стерт с карты исторических возможностей. Гражданская война в каком-то смысле – перманентна, а победа в ней в определенном плане – временна.

Оригинал текста

Жён у Кривулина было пять – о первой я уже писал, о влиянии на него Тани Горичевой сказал, мне все были симпатичны и интересны, каждая по-своему, как колоритная часть Кривулина. Его внутренние зеркала. Как, впрочем, и пассии, из них помню троих, одна родила Витьке сына, очень на него похожего. Другая — дочку по имени Ника. В принципе он и дня не мог быть один, тетки на него вешались, забывая об очередности, одна волна сменить спешит другую, не дав Вите, чтобы очухаться, и полчаса.

Но лучше других учёт кривулинских жён вела Н.Я., вот у кого надо расспрашивать все подробности. Ее интересовал, прежде всего, уход: кто как Витю кормил, кто унёс с собой простыни, оставив одно рванье; и так получалось, что с точки зрения домоводства, у Н.Я. ко всем Витиным зазнобам были претензии.

Кстати, сама Н.Я. приезжала к Кривулину раз в неделю и забирала написанные за это время стихи. Она боялась, что в том несусветном бардаке, которым представала ей жизнь Кривулина, драгоценные тексты пропадут. И они, конечно, пропадали. Так, когда Миша Шейнкер стал собирать собрание сочинений, выяснилось, что у меня есть автографы стихов, которые он, главный его знаток, никогда видел. Я же был не единственным, кому Витя дарил свои сборники регулярно, так что и это тоже проблема.

Все его жёны начинали, как робкие монастырские послушницы, и смотрели на него с трепетом и обожанием, как на наместника бога на земле. Потом это, понятное дело, проходило. Танино «Витя, схромай  за чайником» вошло в анналы. Чайник был на кухонной плите, в конце длинного коммунального коридора. Витя брел по нему, шатаясь в стороны, как китайский болванчик, и легкими касаниями стен поддерживал равновесие. А зато как он плавал, как рыба-меч.

Света, третья жена, тоже начинала с собирания рукописей и попытки вести учёт и контроль. Типа, мы выпиваем и разговариваем, а она со строгим видом запихивает в папку машинописные страницы. Кривулин смотрел на неё с хитрым любопытством, в котором читался вопрос: насколько, интересно, эту хватит? Кончила она тем, что с утюгом и без копейки денег улетела в Индию, рассчитывая утюг продать и жить там на вырученное от сделки. Потом она приезжала, с Кривулиным продолжала общаться, хотя тот жил уже с Наташей Ковалевой, по какому-то делу мы встретились на Невском, и она мне сказала: вас, Миша, не затруднит называть меня мать — и дальше шло какое-то невероятно длинное индийское имя, типа Брахмапутра. Нет, сказал, я могу называть вас Светой или не называть никак. Она спокойно кивнула. Она вообще была очень спокойная и немного флегматичная.

А ведь ее с Витей Левка родился с моим сыном с разницей в несколько месяцев, наши жёны сначала ходили с животами и обсуждали разные женские, а потом детские проблемы. Помню, как Света показывала, как лечила Левку от простуды: она взяла его, девятимесячного, за ножки, перевернула вниз головой и потрясла, и все сопли как бы вылились.

В принципе о каждой из жён я мог бы написать роман, но надо ли?

Он знал, что я буду писать о нем. Мы с ним много раз по этому поводу шутили, кто о ком будет писать некролог (он, кстати, незадолго до смерти написал по заказу известной немецкой газеты ряд некрологов на живых знакомых: газете нужна была уникальная информация и низкий старт на всякий случай. Я не суеверен, но мне не понравилась эта история). Кто уйдет раньше, это тогда 7 лет разницы в возрасте казались Днепром, который не перелететь, а вот теперь, когда я на десять лет старше Вити на момент его ухода, давно понял, что все и здесь относительно. Я несколько раз, особенно, когда он последний раз заболел, а я не знал, о чем с ним говорить, ведь он все знал и понимал лучше меня, пытался уговорить его написать мемуары, хотя у него уже не было времени, да и никогда он этого не хотел. «Другие напишут», — сказал он, не выговорив, но показав бровями: «ты и напишешь». Тем более, я уже писал о нем в «Момемурах». Да, у меня сохранилась среди Витиных писем и рукописей одна забавная расписка. Мол, я, Виктор Кривулин, обязуюсь передать Михаилу Бергу все доходы от своих публикацией, если разглашу содержание его романа «Момемуры». Вот в такие играли игры: все равно все растрепал, всем, кому можно, рассказал, но это и так понятно.

Кривулина уже нет ровно столько, сколько было его сыну Левке, погибшему за год до смерти Вити. Я много писал о нем, хотя все долги так и не отдал, да и не понял еще очень многое. Не знаю еще больше. Например, как и когда все началось? Сам Кривулин считал днем своего рождения как поэта 24 июля 1970, когда, по его словам, он понял, как нужно писать, что нужно писать и зачем писать. Определенным итогом стал знаменитый «Вопрос к Тютчеву», от которого он вел свою поэтическую биографию, хотя на самом деле поэтика этого стиха и последующих нащупывалась намного раньше и корректировалась впоследствии неоднократно. Но эти вопросы: как нужно писать, что и зачем – вопросами остались. Я попытался дать свою версию ответов, но как бы ответил сам Кривулин, не пожелавший уточнять, ибо хотел, чтобы ответы искались среди его строк, я не знаю. Естественный путь.

Это отрывок статьи, которая полностью выйдет в 9 номере «Звезды» в этом году

Оригинал текста 

Начнём со старомодных оправданий. Желание обрести норму даже в аду — не только естественное, я бы сказал, здоровое стремление. Вопрос: есть ли норма в аду — неправильный. Она есть всегда и везде, потому что норма — понятие субъективное. И если надо ее найти, найдёте. Как бы ни было горячо, всегда есть место похолоднее.+

Помню, сорок лет назад идём мы с самым известным из ныне живущих писателей по Казанскому мостику у Дома Книги, в густой толпе, как всегда на Невском летом, и говорим о норме. Он был знаменит и тогда, но пытался расширить ареал своей популярности, присоединяя новые читательские аудитории. О нем шутили, что у него нет ни одной неопубликованной страницы в письменном столе, но сказать, что его это не волновало, было бы упрощением.

Мне уже не вспомнить точно слова, перескажу смысл разговора. Его волновало, до какой степени подло наше время? Ведь можно вычленить в нем вполне если не здоровые, то не постыдные зоны? Ведь, в конце концов, воронки не приезжают по ночам, стучать на друзей совсем не обязательно. Значит, можно, оставаться человеком, не сидя в лагере или в убогом подполье? Кажется, ему хотелось получить от меня подтверждение, что пространство нормы — с невнятными границами и ещё более непонятной структурой — есть где-то возле нас. Есть в принципе. И, значит (этого он, человек — умный, конечно, не говорил), его успех (в том числе — здесь и сейчас) не является компрометирующим? Не помню, что я ему ответил. Да и сейчас не уверен, что ответ может быть только один.

Понятно, почему я вспомнил об этом в связи с футбольным чёрным переделом. Один внимательный наблюдатель полагает, что в победной эйфории кроются истоки новой послекрымской политической нации. Эйфория, как способ отделить своих от чужих. Нож, по которому сливают водку и томатный сок для кровавой Мэри. Возможно, но вряд ли. Происходящее под другой личиной уже имело место неоднократно, на нашем веку множество раз, в том числе, скажем, по поводу олимпиады, пафосной церемонии открытия и закрытия, или божественного катания чудной русской девочки.

И тогда обособляющие пространство радости в область допустимой нормы отчасти совпадали с сегодняшними футбольными компатриотами, но отчасти занимали и прямо противоположную позицию. А происходило это потому, что в разные периоды нашей личной и общественной биографии нам нужны разные образы и пространства нормы. И вполне можно представить себе, что тот, кто тогда защищал эстетическую вменяемость церемонии закрытия Олимпиады, сегодня с отвращением взирает на какого-нибудь Илью Яшина или Льва Шлосберга, пытающихся отвоевать у радиации пространство, от радиации защищённое, выделяя его бумажными флажками и парусиновым тентом.

Если честно, то этим занимаются все. Скажем, те, кто находились в оппозиции к советской власти при застое, изобретали свои способы обретения нормы. Надо было добиться минимальной зависимости и связи с государством. Понятно, нельзя было на государство работать. Не то, что в обкоме или райкоме, в редакции полулиберального журнала, либеральнейшим преподом в вузе, корреспондентом местной газетёнки, — это считалось западло. Работа в котельной, сторожем, где запаха государства нет вообще, как русского духа в ноздрях принюхивающейся бабы-яги, только это считалось допустимым.

Но не уловкой ли был такой ригоризм? Все суровые нонконформисты ходили в сберкассу, на почту, в аптеку, поликлинику, оформляли бюллетень, во вполне государственные на самом деле учреждения, и это не считалось зазорным. Да и как иначе?

Но в том-то и дело, что как иначе — могли задать себе вопрос и те, кто, невзирая на критические взгляды ригористов, работали этими самыми либеральными преподавателями, редакторами полулиберальных журнальчиков, журналистами местных газеток. И очень часто мучаясь от необходимого компромисса, делали свое дело, учили детей, редактировали рукописи, писали заметки в газету. То есть у них существовало совершенно иное пространство нормы, но ведь и находились они подчас в других обстоятельствах. Были старше более молодых максималистов, или больше нагружены семейным грузом, или не попали, как первые, под раздачу, подписав под влиянием минуты то или иное письмо, или далеко не сразу осознавали, до какой степени подло время, в котором они жили.

Самое главное другое. Из тех молодых ригористов и максималистов выжили и не пропали поодиночке единицы, и их влияние на всю последующую жизнь, скажем честно, незначительно. Как авторитеты жизненных стратегий, они не подняты постперестроечным обществом на щит, так как это общество, в том числе либеральное, состоит из сторонников других, не столь радикальных стратегий. Тем более что и сами ригористы, когда началась перестройка, быстро расширили своё пространство нормы, посчитали ригоризм уже архаическим и стали искать успеха в тех аудиториях, которые никогда ни максимализмом, ни ригоризмом не страдали, то есть поверили (не без наивности, увы) в необратимость и позитивность перемен.

Так что сегодняшнее желание подчас вполне приличных людей выделить для себя пространство нормы посреди путинского великолепия — желание отнюдь не новое. Не будем вспоминать реакции русского общества на польские восстания, или иные варианты высвобождения чувства русского патриотизма. А они были ничуть не более постыдными или неправильными, чем попытка всеми силами выжить при совке или при другом каком тоталитаризме-авторитаризме.

Ведь у любого понимания нормы есть своя градация. Можно подвергать обструкции тех, кто хотел бы игру с мячом вывести за пределы патриотических интересов государства, как бы это не казалось наивным другим. Можно требовать, чтобы, не знаю, политики не участвовали в фиктивной политической жизни, так как своим участием они легитимируют власть, отвратительную как руки. И так далее.

Но я должен сказать, что, с точки зрения успешной стратегии в современной России, те, кто сегодня радуются бескорыстной радостью мастерам кожаного мяча и корят тех, кто не радуется или радуется не так бурно, безусловно, правы. По крайней мере, опыт наблюдателя свидетельствует, что именно стеснительные, жизнелюбивые и либеральные сторонники позиции «да, но» выигрывают всегда и при всех политических перипетиях российской жизни. Нелиберальным тоже, конечно, неплохо, разве что компания вокруг праздничного стола бледновата, но вот те, кто «да, но» — они колются, плачут, но едят кактус радости. Будущее в России принадлежит любителям футбольного пира во время общественной чумки, у них при любом режиме небо в алмазах.

А вот для тех, кому они со своим наивным жизнелюбием и желанием выгородить в бурном море тихую гавань противны, я поделюсь одним воспоминанием о мемориальной доске на стене часовни в Джорданвилле, центре американского православия на севере штата Нью-Йорк. Я сфотографировал эту доску; закончив статью, постараюсь найти эту фотографию, но здесь специально приведу надпись так, как я ее запомнил, и иногда повторяю про себя. Чтобы вы поняли, почему я ее сейчас вспомнил: «В память о тех русских людях, кто с оружием в руках боролся против безбожной большевистской власти». Безбожной в данном контексте, если вспомнить о месте, значит — плохой, ну, очень плохой.

Это ведь тоже — пространство нормы, зафиксированное в качестве эталона. У желания нормы, конечно, нет берегов. То есть имеются, конечно,  но очень условные,  растяжимые. И какие бы острые границы вы ни начертили на контурной карте (карты, календари и карты), знайте, что существует ракурс, при котором ваш крутой скалистый обрыв будет казаться пологим, песчаным детским пляжем. Даже если вы, как это делают люди на донбасском фронте, с оружием в руках сражаются с той же примерно (если не той самой) властью, с которой сражались упомянутые в Джорданвилле. А  вы — футбол, пенальти за поднятую руку, сибирский автобус в воротах.