Для того, чтобы трезво смотреть на сегодняшнюю политику, для упрощения стоит использовать только два приема. Первый: отличать цинизм от прагматизма. Второй: в качестве допущения предположить, что кроме цинизма и прагматизма больше ничего нет.
Кстати, Трамп и его политика обладает одним несомненным достоинством: она позволяет прочистить мозги, потому что его политика — это почти чистый цинизм при условии, что чистого цинизма не бывает, и значит, это что-то очень близкое к чистому цинизму. Теперь — чем отличается прагматизм от цинизма, прагматизм — это цинизм с рекламой. Но так как чистого цинизма не бывает, то цинизм — это почти чистый цинизм с таким минимумом или такой наивной и поверхностной рекламой, что это все равно почти чистый цинизм.
Теперь посмотрим на игроков. Понятно, что оселок Украина. Можно обойтись двумя. Скажем, Трампом и Байденом. Трамп — понятное дело, цинизм — не чистый, конечно. Но только потому, что чистого в природе не бывает, но почти. Байден — барский такой, честный такой, великодушный такой прагматизм — то есть цинизм с рекламой. Но не надо относится к рекламе высокомерно и с пренебрежением. Реклама — это, конечно, соус, чтобы цинизм быстрее проскакивал в горло. Но на нее или на него, соус, надо тратиться.
Скажем, Трамп говорит: кто сильный, тот и прав. Или даже не так: то хорошо и заслуживает уважения, что обладает силой. А слабого не то, что подтолкни, слабого здесь вообще не стояло и не зги не видно. А Байден-благородный так не может, ему такой цинизм претит, и он действует исключительно в собственных интересах, но должен отстегивать на рекламу, куда пакетом входит забота о меньшинствах, международное право и вообще права человека. Но если на счетах все это считать, то все равно цинизм от прагматизма будет ненамного отличаться.
Вот Зеленский, когда Байден ушел, стал жаловаться, что до Украины доходило только половина тех миллиардов, за которые Трамп корил Байдена, потому что половина уходила на тех же американцев в виде инструкторов, чиновников и вообще рекламу. А все остальное шло одновременно Украине и американскому военному ведомству, потому что именно оно зарабатывало на войне в Украине так, как не зарабатывало давно.
И если поставить вопрос, кто в результате окажется прагматичней, то есть в выгоде — чистый циник Трамп или прагматик Байден, то, возможно даже второй, несмотря на эти траты на рекламу. Потому что у Трампа не будет такой войны, на которой можно столько заработать, даже если он объявит войну Дании, дабы воевать Гренландию с Панамой. Все равно столько как на Украине не заработать.
Но давайте подключать следующих игроков. Я бы подключил сразу трех Украину, Россию и Европу. Почему трех, потому что они все разыграли на троих. Я имею в виду войну. Потому что с чего началась война? С того, что Украине сказали или Украина сама себе и другим сказала, что имеет право на независимость, независимость от России, частью которая она была несколько столетий, но до этого была одна и теперь решила вернуть себе девичью фамилию. И, конечно, по правилам прагматизма Байдена и тут же благородной Европы, в который составной частью входит реклама права и ценности меньшинств, Украина, имеет право на независимость, точнее просто имеет право.
Но тут появляется Россия и задает вопрос: право — это хорошо. А есть ли у вас сила отстаивать и отстоять свое право? Понятно, что Россия все начинает с печенегов и Херсонеса и твердит тоже о праве, но своем. Но если оставаться в наших координатах цинизма и прагматизма, то на заявление о праве на самоопределение следует вопрос: а сил для осуществления достаточно?
И тут опять появляется прагматизм Америки и прагматизм Европы, которые просто, как печать, подтверждают Украине: право имеешь, и точка. И война, которая потом началась и была войной о вопросе: может ли право существовать без силы или право без силы не существует.
Понятно, что кому-то очень хочется поговорить об этой теме на другом языке — например, морали, языке, где есть агрессор и жертва, но этот язык мало того, что совершенно истрепался за три года бесплодных дискуссий, это полбеды, беда в том, что явление Трампа с его цинизмом делает этот язык совершенно бесплодным и наивным. Трамп не будет говорить на этом языке, он говорит только на языке прибыли и силы, то есть прагматизма и цинизма. И для него Украина — это совершенно честный и беспримесный прагматизм. Вот только та реклама, которая отличает украинский прагматизм от чистого цинизма Трампу совершено не заходит. Он понимает, что эта реклама работала у Байдена и именно поэтому Байдена презирает. Хотя, одновременно, восхищается Зеленским, как продавцом воздуха слов, так как Трамп это тот, кто лучше других может оценить способность слова превращать в деньги. И здесь он отдает Зеленскому должное, но саму лавочку закрывает, так как у него самого с рекламой плохо, а чужая ему вообще до лампочки.
Конечно, и Европа — это совсем не цинизм, разве что у тех, кто еще раньше Трампа успел сесть в это седло, как Орбан, Фицо или ребята из «Альтернативы для Германии» или «Национального объединения» Ле Пен, эти — да, почти чистые циники. Как твой Маск, который так и сказал, что надо возрождать гордость быть просто немцем, без всяких примесей.
Но вся остальная Европа — это прагматизм, стеснительный, с патиной немного, с кракелюрами, за это ее мы ценим и любим: за все слова и дела с поддержкой меньшинств, мигрантов и вообще слабых. Да, и бизнесу это совсем не мешает, а помогает, но мы же люди с идеалами, нам прагматизм с рекламой все-таки милей, чем чистый кровопийца.
Тоже самое касается и стран Юга, или бывших стран третьего мира, у них тоже цинизм с прагматизмом борется, а после битвы — сердца людей, которые все не могут выбрать, что лучше чистый и беспримесный цинизм, которого не бывает, или романтический такой прагматизм, который за ту же зарплату уже пятикратно выходит вперёд.
Но — раньше, пока чистый цинизм не пришёл на его место и не стал просто, грубо править нами без отвлечений на все эти рекламные рулады. И теперь нет, теперь все иначе. Время другое. И другие песни.
Это мое интервью каналу Рабкор в рамках стрима, посвященному политике Трампа под названием «Трамп хвалит Россию, Вэнс ругает Европу». В начале идет разговор с политологом и автором канала One Big Union Яном Веселовым, а с 37 минуты и 46 секунды интервью со мной.
80-е прошли под знаком многочисленных чтений, много приезжали москвичи, и Танька принимала у нас дома практически всех будущих звезд, Пригова, Сорокина, Ерофеева, Рубинштейна, но, прежде всего, Алика Сидорова, редактора знаменитого журнала «А-Я», быстро ставшего нашими самым близким другом. Если Пригов никогда не приезжал в Ленинград, не побывав у нас, потому что мы были собеседники, нуждавшиеся друг в друге, то Алик просто специально приезжал в город, как мне кажется, выдумывая дела по журналу, чтобы пообщаться с нами. И сколько бы ни требовал маленький Алеша внимания мамы, она находила время, чтобы принять гостей.
Пригов ходил со мной и Алешей покупать ему елку, Алик привозил ему самые редкие игрушки, вроде невиданных западных машинок, а его жена Лида с дочкой Аней сшили для Алешки мутоновую шубку с вышивкой на ярлыке, цепочкой вместо вешалки и другие редкие для нас вещи.
Но при всем функционале радушия и гостеприимства, которые неизменно демонстрировала Танька, она была строгой хозяйкой. Да, легко уступала мужчинам право на мужские дела, в которые, так получилось, входила и интеллектуальная сфера, ну раз муж – писатель и говорун. Но ее сфера женского доминирования, оставалась и строго ею контролировалась. Скажем, Пригов мою Татьяну Александровну немного побаивался. Это, правда, относилось к более позднему времени, когда Пригов стал звездой, что для нее не имело никакого значения, и Таня не сразу, а накопив недовольство, ему выговаривала, что он приходит в дом с пустыми руками. Не грубо, конечно, шутливо, она была совершенно неконфликтный человек, но шутливо пеняла ему; мне это казалось курьезом, о котором нечего говорить, но Пригов немного комплексовал, объснял мне, что живет на два дома, денег не хватает. Однако пристыженный Таней стал приносить то пиво (он ведь не пил ничего, кроме пива из-за своей болезни), то даже шампанское, что-то такое с ним связанное мы отмечали.
Я, понятное дело, просил Таньку с пониманием относится к чудачествам тех или иных наших приятелей, но она фыркала, почитая Пригова прижимистым, чего она не выносила. Витька Кривулин часами мог читать ей стихи по телефону, возможно, он звонил мне (телефон нам уже год как поставили), но если меня не было, трубку брала Таня, и прижав ее к уху, продолжала делать свои неотменяемые домашние дела, служа акустическим эхом для Кривулина. Слушать она умела. Но Витька для нее был умилительный подросток-акселерат, она понимала или благосклонно выслушивала похвалы его стихам, но относилась к нему, как другу семьи, но все равно подростку-переростку.
На те же чтения, порой проходившие в 80-е пару раз в неделю, выбираться ей было затруднительно, и она отправляла со мной свою подружку Файку Замалееву; на одной из обложек предыдущих главок, она заснята со мной именно во время какого-то чтения. Файку я брал с собой так часто, что даже сдержанная Зоя Павловна как-то сказала Таньке с ревнивой досадой: смотри, уведет у тебя подруга мужа. Но Файка при всей ее миловидности и этапе поиска мужа (они собирались рожать с Таней одновременно, чтобы вместе воспитывать детей, но у Файки не получилось по срокам) никогда не позволяла себе со мной кокетства, вернее той стадии кокетства, что всегда интерпретируется как приоткрытые двери. А Танька всегда вела со мной так, будто доверяет мне безмерно, но не потому, что действительно доверяла, а потому что считала это единственно правильным и оправданным поведением.
Одна из проницательных читательниц этих воспоминаний, резонно больше симпатизируя Тане, чем мне, что правильно и справедливо, написала мне в личку про мою психоавтоматическую (психосоматическую?) самоуверенность, с которой моей жене справляться было явно непросто. И так как это была правда, я начал оправдываться, что действительно присущая мне брутальность в какой-то мере демпфировалась вежливостью и манерами, но это никого не вводило в заблуждение. У меня действительно была развита маскулинность, что, надо сказать, импонировало моим друзьям-писателям, потому что маскулинным было почти все общество и почти вся русская культура, в том числе андеграундная. Но самый главный род страха, сформировавший мою жизнь, был страх страха, и ничего не было для его усмирения, сдерживания, в том числе инстинкта самосохранения.
Сказывалось ли это на общении с другими и, прежде всего, с моей женой, о которой я веду речь и в ком пытаюсь разобраться, не знаю, насколько успешно, потому что, как я еще покажу, я далеко не всегда правильно ее понимал, и ей удалось меня не просто изумить, а поставить в тупик. Сказывалось, конечно, я уже говорил, что она называла меня сатрапом, хотя на публике мы немного разыгрывали эти роли, что и запечатлено на одной из фотографией на обложке к этой главке, где наш приятель Захар Коловский подловил соответствующий момент.
Писательских жен принято делить на типы Софьи Андреевны или Анны Григорьевны, но на самом деле все, конечно, сложнее. По мягкости характера (сегодня я вынужден добавить: обманчивой мягкости, она просто хотела быть мягкой и играла роль послушной суровому мужу) Танька была Анна Григорьевна, но по обязанностям и ролям — вполне Софья Андреевна. Когда наш Алеша вырос и поступил в Гарвард, Танин приятель по институту Дьюри Морва, человек наблюдательный, умный и въедливый, сказал, что ни я, ни Алеша ничего бы не добились, если бы не Танька. Я помню, что в тот момент поощрительно покивал головой, посчитав это просто прекраснодушным комплиментом, про себя подумав, что так ли важно, какая у меня жена, не она же пишет: в лучшем случае проверяет ошибки и что-то советует. Любая с этим справится.
Но на самом деле суть была не в писательстве как таковом, а в одиночестве, на которое меня обрекал меня мой характер. Я не шел ни на какие уступки, я вёл себя так, будто ни от кого не зависел. И действительно ни от кого не зависел, потому что Танька обеспечивала мне ту многослойную акустику, ту аудиторию, в которой я вместе со своим фанабериями нуждался, не всегда отдавая себе в этом отчёт.
Она, конечно, комплексовала, особенно при встречах с одноклассниками и на вопрос, чем занимаешься, отвечала — ничем, я просто жена. То есть наша математическая школа вдолбила нам в подкорку, что мы обязаны в этой жизни состояться, оставив что-то после себя, какой-то видимый след, а что она оставила после себе, кроме меня и Алеши?
Сколько бы я ни говорил ей, правда уже потом, что мы и пишем по сути дела вместе, и каждый мой текст она не просто проверяет на ошибки и редактирует, а является соавтором, но она мне не верила, самообман не являлся ее слабостью. Вернее, были виды самообмана, на которые она вынуждена была поддаваться, но были и такие, где она была кремень, мягкий такой, податливый на вид и ощупь, но кремень.
Проявлялось это не часто, в том смысле, в каком мы судим о чем-то, а судим мы по поступкам, и хотя я сейчас приведу один из них, на самом деле потенциальная готовность к поступку, уверенность или надежда, что человек поступит именно так, а не иначе, возможно еще важнее.
Я пропущу несколько шагов и перейду сразу к раннеперестроечному 1988 году, когда мы с Мишей Шейнкером задумали издавать литературный журнал, а для этого нужна была целая последовательность бюрократических процедур, в частности, создание организации, журнал издающий, и учредительная конференция этой организации. Короче, Горбачев, перестройка, глубокая осень, октябрь или самое начало ноября, мы назначаем учредительную конференцию в Москве, где-то в районе Малой Бронной, чуть ли не в самом театре, уже не помню, и собираем делегатов, Миша – в Москве, я – в Питере. И вот буквально утром того дня, как нам ехать в Москву, раздается звонок, и кто-то из знакомых – уже не помню кто – сообщает, что всех или многих наши делегатов сейчас допрашивает милиция, которая утверждает, что наша конференция отменяется и ехать в Москву нам запрещено. 1988-й, Горбачев, перестройка в полном разгаре. Я здесь не буду объяснять, почему я относился к перестройке скептически, важно, что жизнь в подполье натренировала меня, и уже через пять минут я вышел из дома с сумкой с вещами и поехал к родителем, откуда начал созваниваться с приятелями в попытке понять, что происходит.
Тем временем буквально через полчаса на нашу квартиру на Искровском пришли первые гости: Танька была с пятилетним Алешкой на руках, я никак ее не инструктировал, но она вела себя как опытная подпольщица. Разговаривала сначала через закрытую дверь, а когда еще через полчаса приехал начальник отделения местной милиции с понятыми, разговаривала через дверную цепочку, несмотря на все угрозы. А они были следующие. Мол, никакой конференции в Москве не будет, нам (и мне в том числе) запрещено покидать Ленинград, вокзал и аэропорт контролируются, меня задержат на подходе. Поэтому лучше открыть дверь и поговорить по-людски, чтобы она помогла мне, сказав, где меня найти и таким образом спасти от ареста. На что моя нежная-пренежная Таня отвечала, что незнакомым людям дверь не открывает, где я сейчас, не знает и не собирается давать мне советы, тем более дурацкие.
За дверью творилось невообразимое, было человек десять, милиция, кто-то от прокуратуры, какие-то бабы, почти наверняка КГБ в толпе, чтобы не светиться. Танька поговорила минуту, захлопнула перед их носом дверь, и больше на звонки не отвечала и к дверям не подходила, хотя слышала обсуждения: ломать дверь или подождать.
Относительно того, что она не открывает незнакомым людям, все было так, но не совсем. Я открывал дверь, вообще не спрашивая, кто там: по характеру нервной системы я всегда был готов к нападению, но плохо представлял себе кого-либо, кто захочет пройти через меня силой. Но Таньке моя самоуверенность никогда не нравилась, она всегда спрашивала, кто там, и порой пускала тех, кого не следовало.
Так примерно год назад, она все также с маленьким Алешкой на руках открыла дверь какой-то цыганке, которая попросила попить воды для маленькой девочки, которую она держала за руку. Принесла воды, что-то ее спросили, что-то ответила, очевидно, перед ней был мощный манипулятор, психологически умелый. Короче, слово за слово, и цыганка уговорила ее на гадание, которое будет тем более точным, чем больше она денег положит на блюдце. Не как плату за гадание, а как подтверждение их связи и доверия. Цыганка несколько раз делала один и тот же фокус: она проводила ладонью поверх блюдца, деньги исчезали, потому подсовывала блюдце под тахту, что-то говорила, какое-то знаковое слово, и деньги опять появлялись.
При этом Танька краем своего попавшего в искушение ума понимала, что это искушение, и когда цыганка выражала недоверие, что двадцать пять рублей, положенные Таней на тарелку – это все ее деньги, она изо всех сил скрывала еще одни, уже последние 25 рублей, потому что – такова была ее логика в обратной перспективе – понимала, что семье не дотянуть до зарплаты, если она отдаст и эту купюру.
Но при этом много раз мне и другим повторяла, что просто не могла сопротивляться давлению гадалки, та как бы действовала внутри нее, будто перехватила управление компьютером ума через внешнее удаленное воздействие. Короче, что-то такое гадалка нагадала, поблагодарила за воду и доверие, еще раз показала, как после ее ухода, деньги упадут с неба прямо на блюдце, поднесенное к тахте. И ушла.
Бедная моя Нюшка раз пять подносила блюдце к тахте, деньги не появлялись, и с каждым разом надежда, что они появятся становилась все меньше и меньше. И к тому моменту, когда домой пришел я, она встретила меня словами: не ругай меня, я – абсолютная дура, патологическая идиотка, как я получала четверки, а пару раз пятерки у Шифмана (наш любимый преподаватель физики в 30-й школе), уже не знаю. Короче, меня провели как слабоумную.
Но у начальника отделения милиции и следователей прокуратуры манипулятивные способности были явно меньше, чем у гадалки, и они в дверь нашей квартиры не вошли.
Я тем временем доехал до родителей, созвонился с Захаром Козловским, помощником Алика Сидорова, который сказал, что знает, как провести меня к моему вагону и поезду (понятно, что данные моего билета были известны милиции), хотя один за другим наши ленинградские делегаты, в том числе Митя Волчек, на этаже которого чуть ли не выставили милицейский пост, отказывались от поездки.
Надо сказать, что все получилось идеально, Захар провел меня так, чтобы мы зашли на перрон с обратной стороны, со стороны этой грязной гирлянды депо, к счастью, вагон был одним из последних, выставленное оцепление как всегда работало плохо; Захар, потом прошедший через весь перрон в обратную сторону, подтвердил, что каждый второй на вокзале был в форме: я сел в последний момент, когда вагончик тронулся, и уехал.
Это вполне себе конспирологическая история до конца нами не разгадана, но одним из наиболее вероятных объяснений является следующее: в эти дни Москву должен был посетить то ли американский вице-президент, то ли госсекретарь накануне очередного 8 ноября, и кто-то шибко умный в КГБ решил, что мы устраиваем конференцию для прикрытия, а на самом деле собираемся прорваться к американскому вице-президенту и рассказать как руководители совка обманывают доверчивых америкосов. .
Понятно, мы даже не знали о визите вице-президента, в Москве ни на вокзале, ни на подходе к месту встречи (на всякий случай место проведения конференции поменяли с пафосного театра на Малой Бронной на что-то другое), и все прошло как надо. «Ассоциация «Новая литература» была учреждена и выпускать «Вестник новой литературы» имела все подтвержденные законом права. Если бы только законы в нашей России чем-то или кем-то подтверждались.
Первое время после рождения Алеши были очень трудным и мало чем отличающимися от других в подобной ситуации: какой-то конвейер из стирок пеленок, сцеживаний, гуляний, кормлений и хронического недосыпания. Танька была замотана и истощена, несколько раз в неделю (если не каждый день) после работы приезжала Зоя Павловна, пытаясь облегчить дочке жизнь. Вопрос с экскурсиями в Петропавловке отпал естественным образом, старый образ жизни не вписывался в новые обстоятельства, и я почти сразу поступил на курсы кочегаров котельной. Оказавшись в одной группе с Борей Лихтенфельдом, приятелем по андеграунду. Жить в семье с маленьким ребенком, ежедневно писать, как я писал всю жизнь, и водить экскурсии было почти невозможно, нужна была суточная работа, которую давали корочки кочегара, а мешал диплом о высшем образовании.
Помню как на очередном этапе устройства на работу, я пришел на приём к директору или заведующему в городе кладбищами, банями и котельными (была какая-то аббревиатура для этой конторы, но я ее забыл). Со мной был теплотехник одной котельной, готовый меня взять, но директор устроил мне сущий допрос. Он листал мою трудовую книжку со словами, как вы шагаете по жизни-то, по наклонной вниз? Сначала программист — вполне достойно, потом — как я вижу экскурсовод много лет, хотя вас почему-то увольняют каждые два месяца (а увольняли, чтобы я не мог претендовать на постоянное место), а теперь в кочегары, да? Потом, наверное, в могильщики пойдете? Директора звали Борис Портной, если не ошибаюсь, им через некоторое время плотно заинтересовалось ОБХСС, но это не мешало ему читать нотации людям, о которых он понятия не имел.
Так или иначе я закончил курсы и стал работать кочегаром газовой котельной, сначала сутки через трое, а потом, устроившись кочегаром бани, просто раз в неделю, что было очень удобно, правда, денег все также не было.
Наша первая компания, обосновавшаяся в нашей первой квартире формально продолжала существовать, но вторая культура была куда более богатой на общение, и мы виделись намного реже, чем раньше, но дни рождения в рамках дружеской рутины не пропускали. Пока в 1983-м на дне рождения Хулигана (Саши Степанова) все как бы не разрушилось. А если не разрушилось сразу, но получило пробоину по правому борту и стало медленно, но неуклонно тонуть.
Дело в том, что буквально накануне над Дальним Востоком советский истребитель сбил южнокорейский пассажирский боинг, и весь день рождения превратился в политические баталии. До этого спора у нас практически не было политических разногласий; да, Хулиган, подвыпив, мог заявить, что один взвод советских автоматчиков покрошил бы в капусту всю хваленую израильскую армию за пять минут (при условии, что патриотом я Израиля я точно никогда не был, но этот великорусский патриотизм был не вполне понятным эксцессом). Однако советскую власть мы ненавидели вроде как одинаково, и тут выясняется, что в случае с южнокорейским лайнером, мои друзья не готовы осуждать родную советскую власть, а уверяют, что защищать небесное пространство от посягательств — право любого государство. А вот в том, что это — пассажирский самолёт, а не провокация западных спецслужб и не подстава, набитый трупами из амстердамского морга, они не уверены.
То есть не уверены были все, кроме нас с Танькой. Я в такие моменты становлюсь не столько избыточно резким, сколько выговариваю все до конца: и утверждение, что ни на какие государственные понты и гордость совок никаких прав не имеет, так как он — преступное государство, и не ему изображать невинность голубого мирного неба, — это было самое первое из мною сказанного. Да и попытка выдать пассажирский боинг за самолет-разведчик — столь же дурно пахнет, как весь совок с подавлением свобод внутри и вовне.
Сейчас я подумал, что моя безапелляционность тогда (ведь мы спорили о том, что документально еще не было подтверждено и было, так сказать, символом веры) похожа на критику ярости со стороны украинцев, отказывающих сегодня России в праве на существование из-за ее военных преступлений. Не знаю, надо ли упоминать, что именно те наши друзья (а это был почти полностью наш ближний круг, сложившийся после школы и уточнивший свои очертания после института), взявшие под защиту советское государство и не готовые осудить его за атаку на пассажирский самолёт в 1983, стали сначала осторожными и стеснительными путинистами уже в первые годы прихода Путина к власти и русскими патриотами при аннексии Крыма. Об их отношении к войне против Украины я уже ничего не знаю и могу только предполагать, потому что отношения прервались, да и мы уехали в Америку. Кстати, во многом именно потому, что потеряли свой ближний круг, разошедшийся с нами в том, что не было, казалось бы, главным, но подразумевалось как очевидное, а представшее линией разрыва.
Но началось все именно тогда, на улице Красного курсанта на Петроградской, 7 или 8 сентября 1983 на дне рождения Хулигана, когда мы с Танькой потеряли друзей по школе, с которыми прожили вместе более двадцати лет. Еще одна репетиция будущего, только другой его грани. Но ведь будущего еще не было, его нельзя было себе представить, и одновременно оно было как перо и вставочка из набора первоклассника: мы держали перо между пальцами, а другая рука искала, щупала вслепую вокруг вставочку, чтобы соединить то, что просто пока не существовало в одном пространстве.
Я помню, как расстроенные, обескураженные и немного потерянные шагали мы по улице Красного курсанта в сторону метро Василеостровской (она была ближе, чем Петроградка), и думали, рассуждали о том, что физические свойства, например, ближе-дальше, вдруг оказываются границей, проходящей по и внутри такого вполне нематериального образования как дружба. Самая ценная, самая первая, самая крепкая, — раз, и близкое становится далеким, как в названии мемуаров Репина. А при ссорах неважно, кто прав или виноват, одинаково теряют обе стороны.
— Ну и как мы теперь будем жить без друзей? – тихо спросила меня моя Нюша, которую я держал под локоть.
— Будут друзья, — уверенно сказал я, — да и есть: Витя (я как бы кивнул в сторону дома Кривулина в двух минутах ходьбы), Алик, Дима.
— Но ведь это же другое, совсем недавнее, без прошлого, — сказала Танька, не зная, как не знал и я, что она и будет теперь и навсегда моим единственным другом.
Я не подозрительный человек, хотя когда меня в 1986 допрашивало КГБ, требуя подписать предупреждение по одной из политических статей, они утверждали, что материалов для дела достаточно. Я не подписал, но если дело было, значит, в нем были показания на меня. Кто-то их дал из людей, меня лично знавших.
Пока Танька вынашивала нашего Алешку, в нашем доме появился новый человек. Я не помню уже ни как его звали, Саша, кажется, или Лёня, ни когда точно он появился, но помню, что встречал его раньше на каких-то квартирных чтениях, а при знакомстве он сослался на Бориса Ивановича Иванова. Формально ничего особенного, начал приезжать стеснительный деликатный молодой человек, небольшого роста, с еврейским колоритом в окрасе, готовый помочь или услужить, а главное — начал приносить в дом редкие книги из числа самых запрещенных.
Уже это было странно и немного стремно, мы были шапочно знакомы, а человек таскает, непонятно откуда доставая, трехтомник Архипелага ГУЛАГа, «В тени Гоголя» Синявского, несколько последних номеров «Континента» и «22», причём не затрепанных, не обернутых в несвежую газетку, что было таким способом дурацкой конспирации, а прямо чуть ли не из типографии. И никаких сроков — типа, на три дня, должен вернуть, читайте — сколько хотите.
Плюс множество комплиментов мне как автору, причем с интонацией, не принятой в андеграунде, где суховатость и ироничность заменяли пафос и эмоциональность почти полностью. Мы сразу немного напряглись, но уж очень хороши были книги, я же перечислил так, что больше запомнилось, а он таскал нам почти сумками, вернее буквально сумками, знаете, такие черные сумки на ремне через плечо, с такими ходили книжные жуки во дворе букинистических магазинов, продавая разный дефицит. И когда Танька ездила на консультации в институт Отта или в местную женскую консультацию, то всегда имела чтиво.
Потом она говорила, что не сомневалась, что родит мне мальчика: почему — мол, какие-то признаки, но самое главное, она не сомневалась, просто чувствовала. Носила легко, слово «токсикоз» помню, но имел ли он место, уже не знаю.
У меня тем временем произошло не вполне понятное и не вполне приятное в моей секции каратэ, куда я продолжал ездить. На меня нажаловался ни кто-нибудь, а один мой одноклассник, с которым мы вместе занимались восточными единоборствами, и вместе сделали шаг вперед, то есть стали понемногу тренировать, что было признанием растущего мастерства. И тут наш главный сенсей, который вёл все организаторскую работу, то есть договаривался с директором школы, снимал спортивный зал, зовет меня на разговор. И, явно смущаясь, сообщает, что, мол, так и так, наш общий приятель и мой бывший одноклассник утверждает, что я — антисоветчик, пишу подрывные вещи, распространяю запрещенные книги, подал документы на выезд и собираюсь уезжать.
Я был, конечно, изумлен, но сказал, что уезжать не собираюсь, документы на выезд не подавал, со стороны властей меня официально никто антисоветчиком не признавал, а что я пишу, никого не касается. Заявления на выезд точно не подавал? — переспросил наш сенсей с надеждой в голосе. Нет. Тренируй ребят дальше, твоя личная жизнь никого не касается. Он почти наверняка был либо партийным, либо делал другую карьеру по официальной линии, иным не разрешили бы снимать школу для занятий полузапрещенным карате, но он оказался крепче душой, чем мой одноклассник, таким образом пытавшийся выжить меня из секции. Я не буду называть его имени, мы с ним дружили, больше я его в этой жизни не видел, и лет через двадцать, на вечер встречи одноклассников он не пришёл, хотя я на него давно не злился, я понимал, что это какой-то срыв, бывает. Он мне потом написал, когда вышел в «Звезде» мой очерк о нашей 30-й школе, где я отзывался о нем тепло, что ему вроде как понравилось. Увы, его уже нет с нами. Тем более не стоит называть его по имени.
Хотя беременность Тани протекала нормально, я почему-то очень волновался. Как только Танька поняла, что беременна, она тут же прекратила и выпивать, и курить, но у меня душа была не на месте. Так как мама моя была врачом, периодически ходила на курсы усовершенствования врачей в ГИДУВ и имела много знакомых, то Таньку ждало место в роддоме на Фурштатской у метро Чернышевской. У нас все также не было дома телефона, но была записка к сотрудникам скорой помощи, когда они приедут, что такая-то и такая-то (главврач роддома или завотделением, уже не помню) ждёт нас с местом в этом роддоме. Но у меня почему-то был страх, что родится ребенок с дефектами, и еще очень боялся за Таньку. У мужиков такое бывает, прежде всего, от беспомощности и от боли, которую испытывает близкий. Помните рассказ Хемингуэя, как муж роженицы, не выдержав ее криков, порезал себе горло ножом? Чрезмерное сочувствие подчас вредит.
В вечер накануне родов мы были в Филармонии, где у мамы на протяжении многих лет было несколько абонементов, что играли, не помню, но мы благополучно приехали домой, на метро, потом на автобусе. Танька легла в свою девичью постельку с третьим томом Архипелага ГУЛАГа, и только я вроде как заснул, как она уже будит меня со словами: воды отошли, вызывай скорую.
Я побежал ко все тем же телефонам автоматам на угол, вызвал скорую, но пока она ехала, все мосты уже развели. Если бы ехать в какой-то другой роддом на этом же берегу Невы, то можно было без мостов, но в наш — надо было ждать. Мы стояли около часа перед Володарским мостом, и я все время разговаривал с Танькой на странные темы смерти. То есть про саму смерть я не говорил, но говорил нечто, имеющее отношение к тому, что мол, надо ко всему быть готовым, и это лучший способ сделать так, что все будет хорошо. А у самого душа в пятки ушла.
Не помню, как доехали, как ее у меня забрали, как я с ней попрощался, но помню, что домой я почти весь путь шёл пешком. Ведь мы были голь перекатная, за неделю до зарплаты Танька начинала рассчитывать пяточки на метро, все бутылки и прочую посуду, конечно, сдавали, ни на какое такси денег у меня не было, и шёл пешком от Чернышевской до моста Александра Невского, а потом к себе в Веселый поселок. И только на коротком отрезке меня подвез сердобольный водитель поливальный машины. Ведь был июнь, уже наступило 22 число; кое-как добрался, но заснуть долго не мог. Поспал буквально час-другой и к 10 утра поехал в роддом. Позвал нашу знакомую, не подошла, но передала: рано, еще рожает, приходи часа через два.
Куда деться? И пошёл я к кинотеатру Ленинград. Посмотрел, что идёт. Какой-то фильм про войну «Корпус генерала Шубникова». Наскреб на билет, пошел в зал, смотрел кино, но так волновался, что ничего не запомнил. Потом через лет десять специально решил пересмотреть этот фильм, который показывали по ящику, и смотрел с твердым ощущением, что смотрю его впервые. Это при моей-то памяти.
На середине сеанса не выдержал, вышел на улицу и побежал к роддому. На этот раз наша знакомая вышла почти сразу: поздравляю, ты родил мальчика. Улыбается краем рта, но говорит строго и устало. Я ее слышал и не слышал, продолжая что-то бубнить: ножки-ручки на месте, все в порядке? На месте, все в порядке. Сегодня к ней не пущу, приходи завтра.
Я пошлел по лестнице вниз, пытаясь осмыслить фразу: ты родил мальчика. Я родил мальчика? Разве это я рожал? Это она мучилась, моя милая, и рожала, а я смотрел «Корпус генерала Шубникова». И вся недолга.
