В давнем фильме «Тутси» с Дастином Хоффманом в главной роли герой попеременно существует то в мужском, то в женской обличии. И в образе женщины дружит с красоткой в виде Джессики Лэнг, к которой, как мужчина, неровно дышит. И во время откровенной беседы героиня Джессики Ланг говорит Хоффману в бабском, конечно, виде, как она устала от этого постоянного мужского лицемерия, и иногда просто хочется, чтобы подошел нормальный мужик и сказал прямо, что, типа, очень хочет меня выебать, и я бы, скорее всего, согласилась.
Чуть позже я объясню, почему вспомнил этот фильм.
Силовая авантюра Трампа в Венесуэле ожидаемо встретила противоречивую реакцию не только во всем мире, но и в самих США. По данным газеты The New-York Times, поддерживающие и жестко критикующие вторжение Трампа в Венесуэлу и захват Мадуро и его жены разделились примерно пополам. Во многом по партийным пристрастиям, хотя немало республиканцев так же критикуют Трампа за очевидное попрание международного права. При этом сочувствующих режиму Мадуро среди них почти нет, речь не о том, что диктаторский и недемократический режим Мадуро, действительно, тесно связанный с экспортом наркотиков, вызывает симпатию. Но недемократические приемы по отношению к недемократическим режимам остаются недемократическими и чреватыми в плане последствий.
Теперь с куда большим основанием диктаторы, типа, Путина и китайца Си смогут апеллировать к примеру Трампа и делать то же самое уже не обязательно по отношению к недемократической, но просто суверенной стране, к тому, кто рядом. У Си это, понятное дело, Тайвань, у Путина выбор куда более обширен, стран, имеющих общую границу с Россией немало, да и непосредственная граница носит условный характер, Венесуэла в частности сухопутной границы с США не имеет.
США не первый раз похищают президентов суверенных стран и вмешиваются в дела тех, кто им не нравится. Но если говорить о новейшей истории, то шкатулка Пандоры была открыта операцией сил НАТО в Югославии. Казалось бы, Милошевич действительно был не только диктатором, но жестоко и кроваво подавлял любые протесты в соседних республиках. То есть с точки зрения морали, операция по отстранению Милошевича от власти и предоставление республикам Югославии самим решать свое будущее обладала определённым нравственным преимуществом. Но то, что это было сделано без мандата ООН, а просто потому, что группе самых сильных в мире стран показалось возможным устанавливать справедливость силовыми методами, имело самые прискорбные последствия. Да, кровавый Милошевич был отстранен от власти, республики, типа, Хорватии и Черногории, получили возможность самим решать свою судьбу, хотя присоединение сербского анклава к Косово стал причиной неутихающего конфликта. Но главное, эта силовая акция легитимировала ее повторение другими. Как бы не твердили западные лидеры стран, участвовавших в этой операции, об уникальности момента и ситуации, для того же Путина это открыло окно возможностей. И можно не сомневаться, без силовой акции в Югославии, войны против Украины и предшествующего войне захвата Крыма не было бы.
Многие сегодня скептически воспринимают саму идею международного права, видя, как легко оно попирается теми, у кого есть на это силы, как это происходит в случае Трампа или Путина. И не случайно по информации американских СМИ, аятолла Хаменеи уже готовит для себя аэродром в Москве, а глава Дании то ли требует, а просит Трампа перестать говорить о своем желании получить Гренландию из-за соображений безопасности, потому что Дания – демократическая страна. Понятно, что многие аргументы Трампа – фикция. Его, обладающего полноценными замашками диктатора и активно уничтожающего демократию в собственной стране, мало интересуют недемократические способы правления Мадуро или режима аятолл в Иране, у него откровенно корыстные интересы: добраться до нефти и получить ее в свое распоряжение, плюс помочь Израилю расправиться с главным и самым сильным противником в регионе. А также получить политические очки на фоне выборов в ноябре.
Так, по информации The Washington Post, Трамп не поддержал кандидатуру лауреата Нобелевской премии мира и одного из лидеров оппозиции Венесуэлы Марию Корину Мачадо потому, что она не уступила ему эту самую Нобелевскую премию мира. То есть в политике Трампа отчетливо превалируют личные, корыстные и инфантильные мотивы, что делают его фигуру еще более фантасмагорической. И хотя можно предполагать, что в его ближайшем окружении есть люди более-менее трезвые, как тот же глава Госдепа Марко Рубио, но он в команде, пока не стал Трампу противоречить, ибо Трамп сегодня полагает, что он может делать вообще, что угодно. И делает.
И здесь опять стоит сказать о статусе того, что именуется международным правом. Это право – не какая-то естественная и присущая изначально человечеству категория. Международное право, грубо говоря, ничто иное, как временные соглашения, выработанные в результате исторического опыта и войн, которые сотрясали ту же Европу весь прошлый век. То есть это просто церемониал, если хотите, манеры или правила вежливости, пытающиеся стать заменой агрессивным инстинктам человека и его сообществ, в том числе стран или иных конгломераций. Я бы сказал, что это паутина внешней опалубки, построенной вокруг уже готового здания, это здание физически куда более укоренено в истории, оно основывается на агрессивности человека и праве сильного. А международное право пытается поставить эти агрессивные порывы в рамки церемониала, привить хорошие манеры той природе, которая разрушительна по своему естественному статусу.
Те, кто говорят о лицемерии международного права и его зависимости от сильных мира сего, конечно, правы, международное право вынуждено прогибаться под силовые акции, наподобие тех, что сегодня демонстрирует Трамп. Но все равно остается пространство, где страны и люди чувствуют себя не в полной, конечно, но в относительной безопасности. Это демпфер, переход в виде зебры на скоростной трасе, зона политического комфорта, очень нестабильная, несамостоятельная и лишь по капле набирающая авторитет. И такие авантюры как Трампа в Венесуэле наносит по той нежной и незащищенной опалубке вокруг политической и социальной жизни сокрушительные, но все равно, будем верить, не смертельные удары. Хотя эффект домино наиболее употребительная форма проявления политических рифм.
И теперь вернемся к фильму «Тутси». Герой Хоффмана делает то, что вроде как одобряет в разговоре с подружкой героиня Джессики Лэнг, в образе мужчины подходит к ней и предлагает перепихнуться, после чего ожидаемо получает пощечину возмущения. В принципе это и есть подобие международного права. Формально и мужчина, и женщина могут испытывать сексуальное влечение к любому относительно симпатичному объекту, это влечение – физиологическая и психологическая норма. Но когда герой Хоффмана предлагает героини то, что в своих тайных мыслях или мечтах она вроде как одобряет и ждет, она тут же ощущает опасное нарушение церемониала и бьет нахала по морде.
Потому что если женщина не будет защищена церемониалом, то она будет просто беззащитна, мужчина куда более сильное животное, и если его тоже не будут сдерживать правила приличия и права, то начнется тот кошмар, который происходил, когда какой-то город в Средние века сдавался на милость победителя и все женщины становились законной добычей.
Это и есть образец международного права. Если более слабые страны не будут защищены от посягательств стран сильных, наступит та самая война всех против всех, которая разрушит цивилизацию. Эта цивилизация и так держится всего на нескольких ниточках, она как бы скрывает свою наготу и незащищенность под тонким слоем материи в виде того самого международного права и вообще приличий. Да, такой мен крутой как Трамп полагает, что ему закон не писан, неслучайно и раньше он хватал незнакомых женщин за промежность, полагая, что это право сильного, отголосок права первой ночи, которой пользовались сильные миры сего для нарушения того же права, но в применении к своим бесправным подданным.
Мы вступили в полосу эффекта домино, так просто его теперь не остановить, и где найти такую Джессику Лэнг, которая дала бы сейчас по морде нарушителю основных и столь нежных конвенций, чтобы он пришел в чувство и вернулся в Сорренто?
Как бы ни был отвратителен диктатор и популист Мадуро, Трамп нанес большой удар по представлениям о демократии и устойчивости этого мира, и, кроме как множить банальности о праве сильного, империалистической политике, о лицемерии сильных мира сего (ведь Трамп обещал закрыть все военные базы США, прекратить экспорт демократий и вообще отстаивал идеи изоляционизма и государственного эгоизма) перспективы практически нет. Положительных последствий захвата Мадуро так мало, и они насколько несоизмеримы с причиненным вредом, что их надо формулировать петитом и со множеством унылых оговорок.
Самым зорким опять оказался Ноем Хомский, всегда критиковавший США именно за то, что совершил Трамп, а в применении к Украине (при осуждении агрессии Путина) отмечал лицемерие лидеров Запада и, прежде всего, Америки, утверждавших, что Украина может совершить развод с Россией, ибо это ее право, как суверенного государства. Хомский приводил пример с Мексикой, которая вдруг решила бы разорвать отношения с США, заключить военный союз с Россией или Китаем, после чего правительство Мексики, не успевая включив секундомер, быстро бы оказалось в том же самолете, что потом пригодился для Мадуро.
Еще одно не то, чтобы положительное, но знаковое последствие имперской политики Трампа, — короткое сообщение Путину. Вот как надо проводить СВО, если ты действительно большой, наглый и сильный, не четыре года тыкаться мордой в стол, демонстрируя собственную слабость, теряя толпу своих и чужих людей каждый день и обнуляя свое же будущее, а прилетели, погрузили, улетели, и прощай независимость суверенного государства, Устав ООН, международное право и все прочие атрибуты мирного, но всегда короткого, как крылья мушки-дрозофилы, времени.
Не то, чтобы Путину надо рыть еще один бункер, который ни от чего не спасает, а носит лишь психотерапевтический эффект ложной защищенности, Трамп не пошлет спецназ по адресу: Москва, Красная площадь, Кремль. Он послал куда более сильный и однозначный сигнал, кто главный в доме, где вместо права волосатый кулак. Как это повлияет на сговорчивость Путина на более чем щедрые (и вполне бесчестные) предложения Трампа по Украине, можно только гадать. Но Трамп пусть не обнулил Путина, но, как мальчик из сказки, показал: а король-то голый.
Суета – одно из лучших противоядий, она как кассир, разменивает крупные тяжелые переживания на мелочь. Тебе сгружают ее в ладонь, и ты вынужден ей заниматься, положить это в карман, не рассыпав, а если рассыпал, то нагнуться, собрать, чертыхаясь, и вернуть мелочь туда, где ей место. И эта последовательность движений влечет тебя на другой путь, совсем не тот, к которому ты готовился. Все последние дни я готовился к годовщине смерти моей Таньки, она, так любившая Новый год с его праздничной мишурой, умерла 1 января, но уже была без сознания, накаченная морфином. И, получается, ее последние слова «Все болеют, все поправляются» были сказаны вечером 31 декабря, когда ей было так плохо, что о новом годе она и не вспомнила. Но была нежной-железной Таней, которая ни словом, ни жестом не показала, что боится смерти, вообще чего-то боится. Ее выдержки может позавидовать и такой мачо, как я, вот только хватит ли у меня сил быть таким же спокойным, когда прийдет свой час, не знаю. Не уверен. И весь год, и особенно последние дни и недели я прожил с таким тяжелым чувством, что я совсем не понимаю, как и зачем мне жить дальше. Я не справляюсь с этим одиночеством, мне ему нечего противопоставить. То есть я весь год писал о Таньке, написал книгу, Сорокин отправил ее издателю, но издатель из той среды, которую я более всего критикую, поэтому он молчит. А мне неохота его спрашивать, я не умею просить, и ничего никогда не прошу. От самомнения, наверное. Но и после книги я продолжал писать по несколько раз в неделю о Таньке, что-то вспоминая, что-то анализируя. А на самом деле просто расчесывая рану, чтобы она не зажила, чтобы мне не стало легче. И это не мазохизм, просто у меня настолько ничего нет, что я хочу быть с ней, моей девочкой в непрерывном, пусть и болезненном контакте. Я даже хотел бы попросить ее, чтобы она взяла меня к себе, потому что без нее я все равно не могу, и прошедший год не принес никакого облегчения. Но как она может забрать меня к себе, если ее нет, как бы не было мне хуево, я ничего не могу поделать с моей уверенностью, что моей Таньки больше нет нигде и никогда не будет. Ее нет, как нет никакой загробной жизни, нет ничего, хотя я с ней каждый день говорю, но по очень простой причине – она во мне, она живет во мне и будет жить, пока жив я. Когда-то в конце 70-х одна дама из ленинградского андеграунда написала феминистический роман, я не помню ни название, ни имени автора, но смысл бы тот, что в этой антиутопии жили только женщины, а мужчин они содержали в своих матках. И когда в них наступала надобность, они их доставали на время, а после употребления засовывали обратно, чтобы не мешали. Не мельтешили. В некотором смысле это модель моей жизни. Танька живет во мне, и я ощущаю ее почти живой, очень близкой к тому состоянию, которое мы именуем жизнью. И я прекрасно понимаю, что вместе со мной умрет еще раз и она, потому что по пальцам руки можно пересчитать тех, кто о ней сейчас помнит. Но и они естественным образом не то, что сразу забудут, но она будет переезжать у них с этажа на этаж, все ниже и ниже, все реже появляясь в виде образа или воспоминания. Именно поэтому я написал книгу о Таньке, пишу каждый второй день, чтобы дать ей вторую жизнь, виртуальную, литературную, которую она заслужила. Хватило ли у меня ума и таланта описать ее так, чтобы она жила без меня и моих усилий, не знаю, если не вечно, то долго: я не могу быть умней, чем я есть, не могу быть искусней, не могу быть честней, это все не достоинства, а обыкновенные свойства, но обеспечат ли они моей Таньке долгое существование после меня, мне это узнать не суждено. Мне уже давно не нужна собственная жизнь, я вроде как могу делать то, что делал раньше; и если мои способности ослабли, то я не знаю, насколько. Но я точно знаю, что ослабли, исчезли мотивы все это длить и длить, не зная, зачем и почему. Страха нет совсем, да и его и всегда было только где-то на донышке: потому я один сегодня, что с таким норовом, как у меня, выдержать могут немногие. И даже Танька, мученица и страстотерпица, терпела меня с трудом, о чем ее дневники говорят или кричат с мучительной достоверностью. Я уже как-то говорил, что эмиграция похожа на тюрьму, потому что их мука одного покроя. Дело не в отсутствии свободы или не только в ней, а в отсутствии инструментов самоутверждения, без которых мы теряем себя, как будто пропадаем в банном тумане. Ни в камере, ни в одиночестве эмиграции не работают инструменты самоутверждения, проявления себя, а это подчас и даже чаще всего дороже самой жизни. И моя Танька, такая, какая была, невыдержанная в своем стремлении выпить, у нее трубы горели, наварное, непрерывно, но все равно она была тем зрительным залом, той акустикой, которая позволяла мне быть собой и не ощущать тюремного или эмигрантского одиночества совсем. Понятно, что это имеет отношение к какому-то актерству, зависимости от публики, от отклика, а я вроде как казался и кажусь себе довольно естественным, по крайней мере, предельно откровенным. И, значит, позе актера нет места. Или эта поза так вросла в меня, как памятник в своей постамент; Пригов, по крайней мере, постоянно использовал это слово «поза» с положительной коннотацией, как проявление художественной воли не только внутри делаемого, но и в самой жизни. И именно поэтому я так горюю, Танька оставила меня одного, беспомощного, без зрительного зала и читальни, без трибуны и просто чуткого уха, ловящего любые колебания и сомнения. Нет никого, понимаешь, милая, нет, никого, ни бабы не набежали, как ты саркастически предполагала, никто. И вот сегодня день твоей смерти, ни родственников, которые мучали тебя при жизни, вообще нет никого, я стоял сегодня на том месте, где развеял твой прах – и был один, как перст, как потерявшийся в толпе на стадионе ребенок, и я не знаю, сколько я еще смогу все это терпеть. И тут я хочу рассказать, откуда мне пришло мгновенное, но все равно облегчение и отвлечение. Потому что я давно решил, что в день твоей, моя милая, смерти, я понесу на тот берег, у которого я развеял твой прах (а на самом деле не развеял, развеять бы было хорошо, а как бы начал сыпать из пакета, выданного похоронным домом твой прах, и порывом ветра он вернулся мне в лицо, на ноги, высыпался желтым порошком на берег и мелководье). И я, думая о твоей годовщине, решил, что высыплю по тому пути, куда ушла ты, цветы, тобой любимые, и вроде как по замыслу все получалось. Но вот незадача, 1 января, речка наша, Чарльз ривер, подо льдом давно, на ней уже катаются на коньках, сам сегодня видел, а у самого берега почему-то тонкий ледок. И я, размышляя о том, что же предпринять, решил, что на мелководье поставлю вазу с цветами, а рядом разбросаю цветы, вроде как устье твоего ухода, твой последний маршрут. И по замыслу все было вроде как разумно. Вот только первого января не работают магазины, я это знал, поехал 31 декабря купил тебе цветов, мне все равно было, сколько покупать, мог бы скупить весь магазин, но надо ли? Купил четыре букета, для вазы с ржаво-оранжевой желчью, остальные красные розы. До утра поставил их на нашем обеденном столе, где стояли цветы и при тебе. А дальше и началась та суета, которая разменяла мои чувства на мелочь. Не завелась машина, кажется, первый раз, чтобы наша тойота отказала, да еще в такой день, когда всю ночь шел снег; и только он перестал, я взял два рюкзака с аппаратурой, ведро с цветами, чтобы – как мне представлялось в каком-то видении – сделать это не то, чтобы красиво, а значительно. Со смыслом и сюжетом. Ничего не получалось. Одна суета, ветер, холодно, руки стынут; пока устанавливал камеры, расставлял штативы, берег скользкий, несколько раз падал, поставил вазу в разбитый молотком и лопатой лед на мелководье. Ваза тут же опрокинулась, я полез ее поднимать, сам намочил себе перчатки и один ботинок. Но самое главное другое, во всей этой суете не было уже никакого смысла, я это видел и чувствовал, что все пропадает за мелочью суетливых движений, что вся эта беготня ничем не соответствует той боли, которую я хотел разменять. Пока с изумлением и усталостью не ощутил, что как бы заел, как бы растратил те чувства, с которыми я задумывал это действо. В нем не было ни смысла, ни красоты или достоинства, одна последовательность необязательных шагов, разменивающих все на медную сдачу. Я даже несколько раз упал, чтобы совсем потерять достоинство и внутреннее равновесие, ударился грудью о лед, так что сейчас и дышать больно, но зато явственно увидел и ощутил, как суета убивает все, в том числе боль. Я ехал сюда с водителем Юбера, которому я с ужасом – почти сразу осознанным – дал неправильный адрес в этой Charles River Reservation, который нашел на карте. А водитель ни слова не знал по-английски, как я не говорю на испанском, и я должен был с ним спорить, уговаривать его, объяснять, что он везет меня не туда из-за моей ошибки, и когда он со меной согласился, довезя сначала туда, куда мне не надо, я просто отдал ему весь кеш, который у меня был в бумажнике, и отблагодарил на сайте, как только можно. Но я все-таки о том, куда девается горе, если подходить к нему с черного хода, со стороны суеты и бессмысленных действий, оно растрачивается на эту пустоту, оно исходит в ничто, как радуга в небе, и что остается? Огромная, неподъемная усталость и опустошенность. Вот так, моя дорогая, я отметил годовщину твоей смерти, нашего вечного расставания, от которого нет и не будет мне покоя, потому что ты ушла, унеся с собой все те приемы проявления себя, столь необходимые мне и бесполезные без твоего участия. Но та усталость, которая сменила горечь и печаль, пройдет, сегодня, завтра, послезавтра, и я опять начну расчесывать свою рану и вызывать тебя, как духа при спиритическом сеансе, ибо без тебя я уже не могу. И не хочу, моя дорогая, забери меня к себе, я второго такого года не смогу пережить.
С первых дней войны, а также введения, казалось бы, суровых и сокрушительных санкций, многочисленные противники Путина предвещали скорое и неизбежное падение режима. Дабы не повторять очевидное, разобьем все прогнозы на несколько категорий.
Первая — смерть режима после экономического краха. Все без малого четыре года предсказания неизбежного экономического коллапса являются наиболее популярной версией обрушения режима. Помните прогнозы: так как Россия не производит красок для автомобилей, все в какой-то момент станет одного цвета – белым. Наиболее колоритное предсказание.
Однако российская экономика после ведения очередных и, казалось бы, несовместимых с жизнью санкций несколько раз уже показывала не падение, а парадоксальный рост. Рост для экономических наблюдателей сомнительный, так как был вызван сначала огромными доходами в нефтегазовой сфере, потом обходом санкций с помощью теневого флота (и заменой выпавших доходов от продажи углеводородов в Европу доходами от продажи их Китаю и Индии, из-за отказа их и других стран глобального Юга присоединиться к санкциям). Потом экономику поддержал военный заказ, который, по мнению экономистов, давал временный рост, но опасным образом деформировал экономику, отдаляя, конечно, мрачное будущее, но не позволяя избежать рано или поздно неизбежной стагнации из-за резкого сужения экономических возможностей и потери инновационности, связанной с получением технологий от стран более технологически развитых.
Но даже сегодня российская экономика показывает минимальный, но рост, а ее инновационная отсталость является более перспективной отсталостью, которая, если Трамп позволит Путину заключить мир на его условиях и отменит санкции, чего он явно хочет, быстро вернет российскую экономику к норме.
Следующим вариантом прогноза явилась надежда на протесты населения, сначала из-за агрессии и осуждения путинского режима странами из пула цивилизованных, потом из-за экономических проблем, которые все более ложатся на плечи наиболее бедной части населения. Потом из-за мобилизации и роста невосполнимых потерь на фронте. Плюс общегуманитарные рассуждения о неизбежном падении режима, становящегося все более репрессивным, регрессивным и лишающих обывателя не только ютуба или вотсапа, но уже и интернета как такового.
Но и этот прогноз не сбылся, массовых протестов нет, и пока режим демонстрирует стремление применять опережающую жестокость, любые протесты не станут серьезной угрозой.
И Путин с его идеей покупать участие в войне желающих продать или обменять свою жизнь на блага для ближних из самой бедной страты российского общества, а это самая представительная страта в традиционно бедной стране с баснословно богатой верхушкой, не испытывает с поддержкой никаких трудностей. Его политика и риторика, сегодня направлена на то, чтобы оправдать свое явно плохо продуманное решение начать войну без убедительного повода, показав себя по меньше мере плохо считащим и нерациональным политиком, сопровождается высокой степенью отзывчивости общества, уменьшающейся, конечно, с каждым годом, но достаточной, чтобы продолжать войну в том же темпе.
Еще одна категория – военное поражение от Украины, особенно после неожиданного харьковского наступления ВСУ осенью 2022 года, что вдохновило многих противников режима Путина и долгое время питало надежду, что конец его режима наступит именно на украинском фронте. Сегодня об этом можно вспоминать только в обратной перспективе несбывшихся желаний: Путин пусть и медленно, но неумолимо наступает последние полтора года. Можно, конечно, говорить, что для якобы второй армии мира такое наступление больше говорит о слабости (и жестокости и, прежде всего, к своему пушечному мясу), но факт остается фактом – поражение на украинском фронте Путину больше, кажется, не грозит.
Еще одна категория прогнозов связана с идей справедливости: мол, справедливость в рамках отдельной жизни (в том числе из-за относительной ее краткости) далеко не всегда проявляется в виде приговора силе, именуемой злом, то в случае более массового явления, каким являются отношения между странами на фоне подключения закона больших чисел, здесь рано или поздно справедливость восстанавливается или проявляет тенденцию к наказанию этого самого зла. По крайней мере, наиболее кровавые диктаторы прошлого века по большей части испытали воздействия справедливости больших чисел и понесли наказания за свои преступления. Но далеко не всегда при жизни, и на самом деле — не все. В том числе из живущих прямо сейчас.
Есть, однако, еще одно соображение, которой легко может показаться искусственным и далеким от жизни, и, однако, оно может обернуться куда более реальным, чем все категории катастрофических прогнозов развала путинского режима, перечисленные выше.
У Лотмана в 1992 за год до его смерти вышла книга «Культура и взрыв», которая устанавливает, казалось бы, отвлеченные культурологические рамки, применимые к культурам разных видов. Лотман на исторических примерах показывает, что Россия имеет бинарную структуру культуры, в то время как страны Европы, с которыми он и сравнивает Россию — тернарную. О чем, грубо говоря, речь? Россия, как показывает Лотман, постоянно воспроизводит одну и ту же ситуацию — колебания между полюсами-антагонистами, непримиримо друг друга отрицающими. И каждый раз, выбрав движение к одному из полюсов, одновременно приводят в действие силы, полностью отрицающие ценность предыдущего этапа и как бы уничтожающие его. Или просто уничтожающие.
В то время как в тернарной структуре европейской культуры, есть и третий полюс, сохраняющий промежуточные ценности, которые складываются как из ценностей предыдущего полюса, так и из перспективных второго. Тотального отрицания не происходит, история сохраняет ценности прошлого и не отвергает их как Россия.
Казалось бы, чисто умозрительная схема. Но именно она показывает, как будут развиваться события после Путина, после его смерти и/или замены его преемником, принадлежащего сейчас к его ближайшему окружению или явившемуся со стороны — неважно. Важно, что само историческое движение возможно только в виде отрицания ценностей предыдущей эпохи, другого пути у того, кто примет страну после Путина, просто нет.
Неважно, участвовал ли Хрущев в сталинских репрессиях (участвовал, да еще как), поддерживал ли он всемерно Сталина или ворчал на ухо жене (поддерживал и вряд ли решался даже на шепот осуждения). У Хрущёва не было другого двигателя движения, как радикальное отталкивание от полюса сталинского проекта. И это не случайность, а историческое правило. Нет в российской истории другой такой же мощной инерции, как инерция отталкивания от предыдущего полюса. Поэтому совершенно неважно, кто придет после Путина и как он будет замазан в его преступных решениях (даже неважно, насколько преступными он сам или его окружение будут их считать). Кроме как низвержения, опорочивания, отталкивания от путинского полюса другого пути просто нет по причине структуры русской культуры и ее неизбежного повторения этого цикла.
Понятно, для путинских функционеров, вряд ли знакомых с культурологическими изысканиями Лотмана, это все выглядит как какие-то идеалистические спекуляции, далекие от реальной жизни. Конечно, ни Ленин, пришедший после Николая Второго, ни сам Хрущев, ни Брежнев, пришедший после Хрущёва, ни Ельцин после Горбачёва, ни Путин после Ельцина, не думали ни о какой бинарной структуре русской культуре и не сравнивали ее с тернарной структурой европейских стран. Но логика культурного своеобразия (в том числе максимализм, являющийся одним из следствий бинарного отношения к жизни) делает неизбежным отталкивание от предыдущего полюса и стремление максимально его дискредитировать и создать нечто ему диаметрально противоположное.
Возможно, для тех, кто ждет падения путинского режима прямо сейчас, эти умозрительные рассуждения умозрительными и останутся. Но для тех, кто понимает, что у истории и культуры есть свои неотменяемые последствие, уже сейчас понимают, каким образом Путин будет низвергнут с его сегодняшнего пьедестала, вся его политика будет объявлена сначала не лишенной ошибок, потом в той или иной мере неточной и эмоциональной, затем принципиально ошибочной, а результате — преступной.
А кто конкретно будет персонифицировать и осуществлять этот поворот на 180 градусов — значения не имеет. Любой. Каждый, кто займется его место, свергнет и опорочит Путина, для кого-то став предателем (хотя предателем он и явится), для кого-то Иудой (если близки теологические сближения), для кого Павлом, переродившимся из Савла (если близка библейская мифология), для кого-то инструментом восстановления справедливости и героем.
Но будет лишь статистическим подтверждением исторического движения России в рамках ее бинарной структуры.
Жизнь это ревизор. Она смотрит с конца в начало или середину и легко доказывает нашу неправоту. Я нашел фотографии и несколько роликов, снятых в наш последний день в Барселоне. Утром мы вернулись с круиза, поехали сначала в аэропорт, где оставили тяжелые вещи, и так как у нас было еще полдня, поехали попрощаться в так нам понравившуюся Барселону. Потому что я ее, конечно, снимал за те четыре дня, что у нас были до круиза, но SD-карта, купленная в барселонском же магазине фото и видео меня подвела. Я спросил Таньку, не возражает ли она еще раз поехать к собору Гауди, знаменитой Саграда Фамилия, который я на всякий случай хотел еще раз снять? Тем более, что такси в Барселоне было самое дешёвое, которое нам вообще встречалось во Франции или Италии и даже других испанских городах.
Но я вот сейчас смотрю на эти кадры, мало то, что они — малоинтересные, так еще снимал их на мою маленькую камеру DJI Action 2, висевшую у меня на груди, а своей нормальной камерой Sony a7 IV делал только фотоснимки. Но самое главное другое, если бы вернуть все обратно, я бы повернул камеру и стал бы снимать свою Таньку, которая идет за мной следом или сидит на скамейке и курит и попадает в кадр только случайно. Я бы сейчас не сводил с нее глаз и объектива, я бы слушал, что она говорит, а вместо это снимал в тысяча сто пятидесятый раз архитектурные красоты, которые и до меня, и после, да и намного лучше, снимали другие.
Но время не изменить, не отредактировать, не развернуть камеру, не навести ее на родное лицо и не снять именно ее, вместо ненужных банальностей. Правда, с ее скромностью и стеснительностью она бы наверняка тут же запротестовала, зачем меня снимать, я что тебе актриса, звезда, Лотман, снимай своего Гауди.
И я снимал Гауди. Сначала Саграду Фамилию, потому опять же на такси, так как Танька ходила с проблемами, еще не такими, как через месяц если не раньше, но пока только боли в спине говорили о ее нездоровье. И мы поехали к Каса Мила и Каса-Батльо́, благо они были рядом. И там моя Танька больше сидела на скамейке и курила, а все это снимал, как будто это имело какой-то смысл, кроме как служить декорациями к нашему последнему дню путешествия, последнему дню, когда она еще не больная, а если больна, то какой-то ерундой вроде радикулита, мало ли от чего болит спина.
У нас в планах было пообедать, так как барселонская кухня и испанское вино пришлось нам по душе, но как выяснилось, рестораны открывались позже, в лучшем случае в обед, поэтому мы сначала просто посидели на какой-то веранде перед кафе, ожидая его открытия. Потом все-таки пошли прогуляться и наткнулись на собачью площадку. С одной стороны, все собачьи площадки очень похожи, потому что у их обитателей нет национальности, она есть у их хозяев, а собаки точно такие же как в Бостоне или Питере, но мы все равно с каким-то грустным удовольствием сидели и смотрели на собак и их владельцев. У нас тоже были собаки в этой жизни – черный терьер Джимма и черный же ризеншнауцер Нильс.
Было немного печально, можно, конечно, предположить, что у меня уже было предчувствие, потому что дважды на корабле Танька переставала есть: останавливалась, пыталась проглотить что-то и не могла. Она сидела спокойно, с прямой спиной что-то около минуты, потом выпивала глоток воды, и спокойно продолжала еду, наверное, поперхнулась. Нет, мне это очень не нравилось, но она вела себя так, как обычно, но по ней вообще никогда ничего нельзя было сказать, до такой степени она была выдержанной и скрытной.
Но мы сидели с ней в центре Барселоны, не зная, что это последний день перед войной, последний мирный день, когда болезнь еще не появилась в полный рост, ее еще можно было приуменьшать и не замечать. Нам было грустно, но грусть была вполне светлой и объяснимой, завершалось столь удачное путешествие по городам на Средиземном море, 11 дней, еще четыре в Барселоне до отплытия, и вот наш последний день здесь, с чем мы молча прощались.
Мы дождались открытия какого-то ресторана, сели за стол, я зачем-то опять поставил свою маленькую камеру, для которой здесь было слишком темно, я, страшно потолстевший за круиз, опять не подумал, что снимать надо не тарелки и стол, а мою Таньку, от которой в кадре только рука с бокалом, и все. И ведь всего ничего, повернуть камеру, увидеть ее дорогое лицо, что-то сказать, что-то спросить, но ничего не изменишь, все было по-другому, по другому плану, потому что плана умирать и прощаться навсегда у нас еще не было.
