Главная » Архивы для M Berg

Оливер Стоун как тень отца Гамлета

от | Янв 31, 2019 | Новые статьи 2014

Оригинал текста 

Стоун, выступавший у Познера, очень похож на российского либерала (на приличного, неглупого, обаятельного человека — ты да я, да мы с тобой), рассуждающего об Америке, которую знает не только по книжкам, туристическим поездкам и полугодовой стажировке в Оклахоме. Но и по самому распространенному либеральному мифу об Америке, являющемуся лакомой частью самоидентификации интеллигентного человека в России. И пока этот интеллигентный человек клеймит кровавый путинский режим или убогую Рашку, как кот, ходящую по кругу, вроде как все канает под правду. По меньшей мере – остроумно, эмоционально и смело, по нынешним непростым временам. Что — бонус, и мы ему за это вроде как благодарны.

Но как только для контраста он начинает приводить положительные примеры в виде умного и разумного Запада, тут же дает петуха и проявляет ту степень ненаигранной наивности, за которую слушающей его американской или европейской университетской публике (если представить себе невероятное, что она слушают нас и качает башкой) становится неудобно: способный мальчик, в школе на первой парте сидел, но лучше бы помолчал о том, чего не знает.

Америка, как самый кондовый представитель семейства Запада в колеблемой ветром России, мифологизирована, как мало что. Два самых распространенных мифа, интеллигентский и патриотический, сражаются между собой бескомпромиссно, словно риторические приемы: ад и рай с фигой посередине. На самом деле Америка никак ни нечто среднее, а просто другое: страна, где рациональности, без сомнения, несравнимо больше, чем в России, но если говорить об уровне интеллектуальной, исторической, культурной вменяемости, об умении отделить облако иллюзий от плевел реальности, то желаемое и лестное занимает свое место у печки.

Стоун — человек (для меня, конечно, для моего знания и понимания Нового Света) думающий и стремящийся к точности человек. Другое дело, что Россия для него, как и для многих других критиков американской мечты — книжное, альтернативное и декоративное поле для примеров. Увы, это издержки риторики: читатели и слушатели всегда требуют положительных примеров, а где их взять, если они дефицит в природе? Значит, надо идти от противного: раз Россия — империя зла для американских неоконов, то попробуем увидеть её, как негатив примитивной пропаганды. (Если Евтушенко за колхозы…). И тогда белое по закону инверсии становится грязным из чувства противоречия, и наоборот.

Конечно, не видеть, как не видит Стоун, экспансионизма у Сталина и СССР можно только в дискуссионном запале. Но Стоуну (в его идеологических построениях) Россия интересна только как антитеза: вы, мои родные патриоты, утверждаете, что — белые и пушистые, а у них медведи по улицам бродят с водкой в кармане трусов, так я вас удивлю и лояльным отношением к Сталину, и пониманием загнанного в угол Путина, и вообще русской альтернативой американскому империализму.

Я помню, как слушал подобные вещи у Жижека, или читал аргументацию левых интеллектуалов из когорты добровольных друзей страны советов в Европе, и только сам тормознувшись на Западе, понял, в чем причина этой демонстративной куриной слепоты. Россия здесь, повторим, десятая спица в колеснице, не в ней дело. А вот ощущение от выстроенной несправедливости в собственной стране такое сильное (впрочем, как и у нас), что хочется больнее уколоть неразумных оппонентов. И лучшим укором становится перелицовка идеологического жупела: вы говорите, что совок — мясорубка и бесчеловечная кровавая карусель по сравнению с нашей европейской или американской цивилизацией, а я вам нарисую голубя мира и рай для трудящихся, о котором — срать-пердеть-колесо-вертеть — миру чистогана и капитала и не снилось.

Таковы законы публицистического убеждения: обыкновенные качели — хочешь приподнять один конец, надави на другой.

Поэтому бессмысленно судить о Стоуне или другом человеке левых убеждений в Америке или Европе (да еще и эмоциональном художнике, не чуждом запросам широкой аудитории, то есть культуртрегеру по натуре) по его рассуждениям о том, что нам известно лучше, ибо мы при совке жили. Но считать просоветские или даже просталинские взгляды левого мыслителя критерием вменяемости и точности его суждений о том, что он знает на самом деле, как мы об антипартийной группе с примкнувшим к ним Шепиловым, столь же опрометчиво, как судить о композиторских способностях Шостаковича по его подписи под письмом против Сахарова.

Любая социальная система построена на конформизме и упрощении, хотя бы потому, что сложным труднее пользоваться, спрос на него мал, как на снег в Нигерии по Брину, а осознающим разницу между оригиналом и массовой копией сложнее манипулировать. Это не означает, конечно, что все хороши, что между Путиным и Обамой с Кэмероном нет разницы; но эта разница не столько личностей, хотя и личностей тоже, сколько институтов, традиций, как социальных, так и культурных. Разница в правилах, формирующих социум, в согласии с этими правилами большинства. То есть в рутинных привычках, церемониалах вежливости и искусственности (другой синоним — культура), которые вырастают веками, как травка, и почти нерукотворны (в смысле уходящей за горизонт длительности). Влияние исторической инерции, признание главенства ритуала над на спонтанностью и порывистостью — море, что никогда не приедается.

Но, суть, конечно, не в том, что одни живут с отчетливым пониманием социального устройства своей страны, а другие — асоциальное быдло. Хотя традиции советско-российского антиинтеллектуализма и являют множество примеров демографического оскудения и искажения картины личности в России. Но это еще не повод считать, что американские или европейские общества — не массовые общества потребления, где имеющие социальный капитал не манипулируют остальными в своих интересах. В том числе с помощью таких безотказных приемов, как патриотизм или выставленин оппонента исчадием ада, будь даже этот оппонент всего лишь сторонником другой партии. И с использованием упрощенной, основанной на мифах картины мира, о которой и говорил в основном Стоун.

Можно задаваться вопросом, стоило ли Познеру, человеку умеющему ладить с любым временем, как мало кто, усложнять представление об Америке в ситуации антизападной истерии производителей и получателей путинской ренты? Стоило, предположу я, хотя Познер мне чужд не менее чем Киселев или Соловьев. Потому что противодействие упрощению, редукции — осмысленная стратегия интеллектуала. Стоун, безусловно, не Ноам Хомский, но он в равной степени редкое и типичное явление современной Америки. Редкое, потому как стремящихся к бескомпромиссному осмыслению и в Америке зияющее меньшинство. Типичное, потому что не левых интеллектуалов в Америке и Европе практически нет; и понятно почему: они видят то, чего не видят интеллектуалы в России (или не хотят видеть, не придают значения, потому что это усложняет пропагандистское противостояние) — реальные социальные и культурные проблемы чужого общества, которое нам, как и Стоуну Россия, нужны только в качестве антитезы в риторическом высказывании.

Конечно, для путинских пропагандистов Стоун эта находка, типа камня, под которым британская разведка прятала свои секреты. Но это если считать, что проблемы России в Путине и его своре, и замени Путина с Сечиным Навальным с Ходорковским, как наша спящая красавица вспрянет ото сна, как в футуристических виршах Пушкина. Если же считать, что проблемы России не в личностях, а в российской культуре, лежащей в основе асоциальности и некритического восприятия себя, в толстоевском мифе о народе-богатыре-богоносце, которого не было и нет, то усложнение в понимании реальности, пусть и чужой, не бессмысленно.

Понятно, что в неприятии Стоуна российскими интеллектуалами — и ненависть к социалистической проблематике, дискредитированной совком, в том числе к новым прочтениям марксисткой теории, которой вроде бы мы все наелись, как идеологического говна, еще в той жизни. У нас до сих пор хороший тон — гордиться своей правизной, как проницательностью. А то, что именно интеллектуалы не сумели сформулировать понятные и общеупотребительные правила и нормы социального поведения для страны от моря до моря, а решили сделать перерыв и пожить всласть при вымороченной версии новорусского капитализма, это такая ерунда, о которой и говорить смешно. Не смешно; и сколько бы ни делал ошибок Стоун, его несогласие на упрощение заслуживает уважения: упрощение — не прием, а основа самообмана и соблазна, самых опасных иллюзий для нас и того парня.

Советский рай

от | Янв 31, 2019 | Новые статьи 2014

Так называлась выставка, устроенная гитлеровским правительством в Берлине в 1942 для демонстрации убогого уровня жизни советских людей и доказательства ряда пропагандистских тезисов о причинах войны: мол, хотели не завоевать, а лишь освободить Европу от ужасов большевизма. И хотя посыл, конечно, ложный, но врут все завоеватели — ужас совка на выставке, надо сказать, действительно продемонстрировали, привезя в Берлин большое число артефактов и реконструкций: от землянок настоящей деревни под Минском до расстрельной камеры тюрьмы ОГПУ, правильно рассчитывая, что наглядность технологического отставания и реального образа жизни подействует на посетителя выставки лучше любой пропаганды.
 
Хотя, на мой взгляд, наиболее красноречивой была статистика, которая и сейчас многое чего объясняет в стране «жить стало лучше, жить стало веселей». Так, при среднем, возможно, даже завышенном, недельном заработке рабочего в 100–125 рублей костюм в царстве довоенного социализма стоил 1400 рублей, пара обуви — 360 рублей, килограмм масла — 24 рубля, килограмм мяса — 22 рубля.
 
Здесь, возможно, одна из отгадок причин поражения советской армии в первые годы войны: петь «широка страна моя родная» и «если завтра война», «не скосить нас саблей острой» многие горазды, но отдавать жизнь легче за что-то более реальное, чем понты. Неслучайно сталинский режим панически боялся пленных и остарбайтеров, побывавших на родине врага или даже на оккупированных им территориях, отправляя их потом без раздумий в лагеря и не доверяя даже спустя десятилетия после войны, вплоть до розовой зари перестройки. Столкновение с тенью западной цивилизации пусть и в выморочном варианте нацистской Германии действовал гипнотически на советских пленных и навсегда лишал их доверия властей: так и до цветной революции на Сенатской недалеко.
 
В этом смысле путинская изоляция от Европы была неминуема (и предсказуема) при первых же признаках экономического кризиса: гнать патриотическую пургу лучше при заоблачной цене на нефть, если же спуститься с раскрашенных небес на землю, сразу вспомнишь: не сравнивай, живущий не сравним.

День рождения «трезвости», или Массовая гибель репутаций

от | Янв 31, 2019 | Новые статьи 2014

Оригинал текста

Среди наиболее популярных интерпретаций скандального дня рождения главреда «Независимой газеты», объединивших волков и овец (по мнению общества, конечно), отметим две. Радикальную: социальная близость значительно важнее политических деклараций, поэтому зарабатывающим на либерализме ближе не идейная голытьба (двадцать тысяч раз либеральная и демократическая), а зарабатывающие же на консерватизме, причем никак не менее успешно. Это, кстати, не отрицает реальности либеральных убеждений того или иного фигуранта, но ставит эти убеждения в колючие рамки: статусные либералы столь же сильно не хотят радикальной смены режима с пересмотром итогов приватизации (и вопросом о происхождении их капиталов), как и самые суровые охранители. Маркс бы эту версию одобрил, но кто его спросит?

Вторая версия более умеренная: с волками жить (волки, увы, в нашей формуле неизбежны), по волчьи выть. Эта версия отнюдь не повторяет, как может показаться, предыдущую (хотя и такая возможность есть), а скорее, говорит о печальной, но неизбежной реальности: если хочешь заниматься легальной и успешной деятельностью при авторитаризме, переходящем в тоталитаризм, будь готов к общению (а может, и нежной дружбе) с главными своими оппонентами, пусть они хоть каждый день призывают размазать печень несогласных по асфальту. Эту песню чаще всех озвучивает главред «Эха», и хотя демонстративная беспринципность некоторым неприятна, эта версия также имеет право на существование, а уровень недоверия к ней не выше уровня недоверия Марксу.

Понятно, что нам, не имеющим новорусских состояний, не понять тех, кто их имеет и вынужден крутиться ужом (если, конечно, стать на точку зрения второй, умеренной версии), дабы это состояние (положение в путинской иерархии, то, что Бурдье называл социальным капиталом) сохранить. Но нам, скорее всего, и не нужно уподобляться Скотту Фицджеральду в его непростой думе о проблемах богатых: они, поверьте, решат их без нашей помощи. Вопрос, который имеет реальное значение, другой: а есть ли действительно этот самый практический смысл в позиции и нашим, и вашим?

И здесь, как всегда в России, мнений, по меньшей мере, два: есть и нет. Про осмысленность конформизма, помимо г-на Венедиктова, говорят и люди с приличной репутацией: мол, польза от «Эха» никак не становится меньше от того, что его редактор «выпил и сфотографировался с мерзавцами».

Правда, и позиция, ставящая прагматизм политического конформизма (во имя спорного, надо сказать, профессионализма) под сомнение, не менее осмысленна, а так как эта позиция куда менее популярна в России, приведу мнение И. Павловой более развернуто: «… разрешив проклятия по своему адресу (наиболее показателен здесь пример «Эха Москвы» с его миллионной аудиторией рассерженных обывателей), Кремль добился предельной девальвации свободного слова. Слово в России всегда значило очень много. В советское время его искали, ловили, слушали, запоем читали самиздат и тамиздат. Сегодня оно не значит ничего… Благодаря хитрой и циничной политике «плюрализма мнений» в российском издании люди оказались крайне дезориентированы не только в оценках существующей ситуации в стране и мире, не только в восприятии своего исторического прошлого, но и в нравственных принципах. Для России это новая ситуация, еще не осмысленная до конца. И самая большая проблема для тех, кто всерьез задумывается о будущем страны».

Конечно, история о том, как в России идут на компромисс с муками совести во имя спасения дела жизни, настолько многообразна и многостранична, что не очень непонятно, что и выбрать: советское время с его хрестоматийной (но очень часто – вынужденной) подлостью или еще более раннее, когда ставки были не столь высоки? Самая, пожалуй, известная история – это, конечно, казус нашего классика Н. Некрасова, который (во имя спасения своего прославленного журнала) прочитал позорные стихи Муравьеву-вешателю, получившему особые полномочия после покушения Каракозова на Александра II. Стихи настолько позорные, что их не публикуют ни в одном собрании сочинений Некрасова и даже резонно ставят под сомнение тот вариант, на который я дал ссылку (понятно, я о книге Бухштаба). Но несмотря на текстологические споры, одно несомненно и имеет к нам прямое отношение: «Современник» Некрасова попытка подлизаться к сановному мракобесу не спасла — журнал все равно был закрыт, а репутация автора знаменитого вопроса о том, кому у нас жить-то хорошо, была безвозвратна испорчена.

Означает ли это, что со стратегией прислуживания после дня рождения г-на Ремчукова покончено? Смешно. Конформизм древнее проституции. Кстати говоря, Некрасов, мучившийся от разочарования в нем общества и писавший об этом многократно и пронзительно, одно отстаивал с неизменной страстью: пусть я – подлец, но судить меня вы не можете, потому что сами – подлецы. Знакомая позиция.

Найди мракобеса

от | Янв 31, 2019 | Новые статьи 2014

Оригинал текста 

Путин, уверовавший в свою непогрешимость, ничего нового не выдумал, а лишь следует давней русской традиции, облагороженной такими именами, что дух захватывает. Хотя кто кому подсказывает идеи в России — поэт царю или жандарм поэту, это еще вопрос, только кажущийся провокационным.

Вот три цитаты, расположенные в обратном хронологическом порядке:

«Я начал свои записки не для того, чтобы льстить властям, но не могу не заметить, что со времен возведения на престол Романовых, …правительство у нас всегда впереди на поприще просвещенности и образованности. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно. Вот что и составляет силу нашего самодержавия. Не худо было иным европейским государствам понять эту простую истину. Бурбоны не были бы выгнаны вилами и каменьями, и английская аристокрация не принуждена была бы уступить радикализму».

«Было бы странным ослеплением не признавать, что нет страны, где государи сделали столько для успеха просвещения и для блага народов, как в России, и что всем, что мы есть, мы обязаны нашим монархам, что везде правительства следовали импульсу, который им давали народы, и поныне следуют оному, между тем как у нас правительство всегда шло впереди нации и всякое движение вперед было его делом».

«С самой смерти Людовика XIV французская нация, скорее испорченная, чем образованная, опередила своих королей в намерениях и потребности улучшений и перемен… не слабые Бурбоны шли во главе народа, а сам он влачил их за собою… Россию наиболее ограждает от бедствий революций то обстоятельство, что у нас со времен Петра Первого всегда впереди нации стояли её монархи».

Если же поместить эти высказывания (похожие, кстати, как цыплята) по времени появления, то выяснится, что первым самодержавно-патриотическую мысль высказал жандарм, потом философ, затем поэт. Бенкендорф, Чаадаев, Пушкин. Бенкендорф сказал об уникальной прогрессивности у нас самовластия в 1830, Чаадаев в 1832, Пушкин в 1833. Последний написал это в черновике «Путешествия из Москвы в Петербург», а затем повторил в более афористичной форме про «единственного у нас европейца» в хрестоматийном письме тому же Чаадаеву.

Почему столь разные, казалось бы, люди говорят одно и то же, словно под идеологическую копирку, причем с одним строем доказательств, примеров и антитез, а начинает все не прославленный мыслитель или национальный поэт, а глава секретной полиции? Не потому, что жандарм умнее поэта, а потому что, осведомленнее. И, предположу, говорят они не столько новое для себя и других, сколько транслируют то, о чем уже толкуют, обсуждают в обществе, что для общества – важная, больная, но и понятная мысль; а цель оратора или писателя (в данном случае) найти наиболее удачное выражение идеи, кажущейся открытием.

Мы лучше, умнее, счастливее других, мы более защищены от бунта бессмысленного и беспощадного, чем эти испорченные либеральными идеями европейцы, потому что у нас не презренная демократия — удел несчастных и обделенных, а абсолютное самодержавие — залог всех наших побед.

Конечно, легко возразить, что приведенные выше мнения исторически обусловлены. Мало ли кому в ситуации мертвого штиля политической реакции, после недавно подавленного восстания и развеянных иллюзий на возможность (не знаю, как правильнее сказать) парламентаризма, что ли, народовластия, бОльшего влияния общества на принятие новых политических правил игры — не приходила мысль, что если нет свободы, то и черт с ней, может, без нее, проклятущей, только лучше? А потом, по мере вхождения, погружения в закрома этой бескрайней идеи, возникало спасительное ощущение, что несвободой можно не только мучиться (это-то не хитро, так и другие умеют), но и гордиться, как главным отличием и преимуществом? Да и вообще нельзя же перепрыгивать через эпохи, чай, не кочки на псковской дороге?

Но время и седая история, повторяющая с нами одни и те же трюки, здесь не совсем дома. Будь это еще не лучшие умы (три минус один, понятное дело), являющиеся частью того самого культурного кода, с которым мы идентифицируем себя, с восторгом повторяя: зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно? Просто это ситуация, я имею в виду Путина как итог, безусловно, глубже и сложнее, чем нам хотелось бы это видеть и тем более понимать.

Ведь если те, кем мы гордимся, кем в каком-то смысле рождены, полагали и полагают самодержавие спасением, какой шанс у парвеню, оказавшегося по случаю на вершине пирамиды, отвергнуть знак божественного провидения в своем возвышении и не посчитать каждый свой шаг боговдохновенным? Да нет у него шанса: в воде, дабы не утонуть, можно только плыть.

Кстати, и тот, кого наши маяки считали кораблем, при всех различиях, по крайней мере, одно общее качество с питерским подполковником имел: Николай I считал, что призван богом самовластно управлять несмышленой Россией. Поэтому, кстати, не боялся смерти, ездил инкогнито (как адъютант Бенкендорфа), практически без охраны, по Европе, в том числе по только что усмиренной Польше, где его от всей души ненавидели. И на все опасения доброхотов, что это опасно, государь, мало ли что может случиться в этих варварских краях, неизменно отвечал: «Бог — мой страж, и если я уже не нужен более для России, то он возьмет меня к себе!» Узнаете лексику: Мисюсь, где ты?

Здесь, как говорится, конец пути: змея кусает себя за хвост, и получается очередной круг: если подданные (да еще какие) не сомневаются, что единственное спасение страны в твоем единоличном самовластном правлении (да, да, самовластительный злодей), то ты будешь полагать, что твоя судьба «начертана свыше», и выхода из этого круговорота нет. Ни революция (реальная или ложная), как в 17-м или 91-м, ни многочисленные раунды реформ (с разной противоречивостью и результативностью) от неизбежной трансформации в самодержавие, не спасают. Точнее сказать, другого исхода не предусмотрено той доминирующей культурной традицией, что для нас — песочница. Вход есть, причем, для всех. Выход, кроме того, что имеем, отсутствует.

Ученик Сталина

от | Янв 31, 2019 | Новые статьи 2014

Оригинал текста

На первый взгляд, Путин на Сталина похож пока не сильно, как дуб на осину, уровень кровожадности и коварства ниже и жиже, особенно если сравнивать со Сталиным хрестоматийным, поужинавшим удавом, то есть со Сталиным тридцатых годов. Однако уже контекст первых сталинских репрессий, которые обычно датируют 27-м годом, когда Британия в ответ на сталинскую политику «экспорта революций» разорвала дипломатические и торговые отношения с юной страной Советов, а Сталин смертельно обиделся и решил отомстить, очень быстро становится знакомым. Все-таки лукавство и коварство — это печать стиля, а его так быстро не забудешь, не пропьешь.

Дело в том (вернемся на мгновение), что Сталин в этом деле продемонстрировал свой фирменный (в дальнейшем очень успешный) стиль «стрельбы под яблочко», целишься в одну декларативную цель, а поражаешь ту, которая больше нужна, даже если она от объявленной отличается, как день и ночь – сутки прочь. И здесь заинтересованное дыхание Путина куда более ощутимо.

Вспомним, как было дело. Не зная, чем ответить напрямую гадящей англичанке, Сталин решил воспользоваться, казалось бы, поводом из другой смысловой корзины: убийством в Польше полпреда Войкова. Этим убийством Сталин решил орудовать как рычагом для окончательного избавления от «монархического элемента» в стране и для первой проверки на вшивость конкурентов из партийной оппозиции. Казалось бы, где экспорт революций, где разрыв отношений с Великобританий, где Войков с постоянно мутными и белыми от пьянства и наркотиков глазами и при чем здесь Троцкий с не менее многострадальными Зиновьевым и Бухариным?

Да связь такая же, как между выборами губернаторов и Бесланом, где убийство детей помогло избавиться от мешающего института, а с выборами у нас, как говорят знатоки, хронические непонятки.

Уже вечером того дня, когда в Варшаве был убит Войков, Сталин, отдыхавший в знакомом и знаковом Сочи, отправляет шифрограмму: «Надо теперь же расстрелять пять или десять монархистов. Надо отдать ОГПУ директиву о полной ликвидации (монархистов и белогвардейцев) всеми мерами. Убийство Войкова даёт основание…» Чувствуете, стиль «под яблочко»? В результате была расстреляна высшая дореволюционная знать (потенциальные болгаро-грузино-молдавские шпионы), еще остававшаяся в России. А потом, понятное дело, и просто бывшие — помещики, белые, особенно по глупости вернувшиеся в СССР репатрианты (не нужен нам тот, кто видел, как люди там живут, нету ему доверия). Не погнушались и прочей честной компанией, среди них, конечно, кулаки (а зачем белогвардейский злодей убил нашу голубицу-Войкова?), буржуи, торговцы, попы и разнообразные группы старой университетской и просто интеллигенции. Всех их приписывали к мифическому «монархическому заговору». Заметьте, о Болотной, не сказал ни слова.

Тогда же, прикрываясь военной угрозой и необходимостью укрепить тыл (а чем еще прикрываться, не полотенцем же), Сталину удалось расправиться с группой надоевшего ему Бухарина и исключить из элитного состава ЦК «агентов объединённой левой-правой оппозиции». Лево-правую оппозицию я с детства люблю, как признак полной разгерметизации сознания.

Так что когда Путин, используя любой повод — Беслан или Норд-Ост, лишал по меткам страну кислорода, он знал, что его блин не первый, знал, где печка, от которой танцевать, и у кого учиться.

Но, конечно, наиболее отчетлив сталинский след в главном изобретении Путина нынешнего года — «гибридной войне», ведущейся на Украине. Многие утверждают, что гибридная война — путинское ноу-хау, вместе с вежливыми зелеными человечками, подкупом пророссийских сил, посылкой своих агентов под видом журналистов или советников, поставкой тяжелого вооружения, а самое главное — отказом от признания очевидного; сколько спутниковых фотографий или свидетельств очевидцев ему не показывай, ответ один: писай в глаза — божья роса.

Это не так. И гибридной войне Путин учился у Сталина, который первым провел подобный опыт во время гражданской войны в Испании в 1936-39. Все пересказывать влом, но центральную коллизию напомню.

После начала гражданской войны, которую вели победившие раньше на выборах социалисты и левые либералы (проводившие, увы, не очень удачные радикальные социальные реформы и затронувшие интересы многих слоев традиционно обидчивого испанского общества) против возглавивших мятеж военных и монархистов, — международное сообщество (надо сказать, относившееся к Испанской республике настороженно, резонно видя в ней потенциального союзника сталинского проекта и источника распространения различных революционных идей), заявляет о принципе «невмешательства в испанские дела». Этот принцип поддерживают (подписывая соответствующее соглашение) не только европейские страны, но и хитрый Сталин. Подписать-то подписывает, но выполнять обещания не собирается. Как и его альтер-эго из Берлина. Даже тогда, когда в Лиге наций начал работу специальный «Комитет невмешательства в испанские дела». Типа нашей ООН или ЕС.

Сталин, изображая объективность, для отвода глаз смиренно соблюдает «заявление о невмешательстве», но на деле, практически сразу, стал помогать той стороне конфликта, которую поддерживал с самого начала (деньгами и советами, от которых невозможно отказаться). Однако ввиду ухудшения положения своих союзников в стране безоблачного неба, начинает обыкновенную гибридную войну на уничтожение, которая затянулась на несколько лет.

Дальше считаем рифмы. Первое время транспортировка военных грузов осуществлялась через порты Крыма и Юга (вот и до Крыма добрались, а я-то думал, зачем Крымнаш?) — Одессы, Севастополя, Феодосии, Керчи. Для маскировки при выходе в Средиземное море советские корабли поднимали иностранные флаги и меняли названия. Понятно, что этот трюк с зелеными человечками был быстро раскрыт. Но тут главное не стесняться, когда тебя ловят за руку, а ломиться в открытую дверь. И тогда грузы стали отправлять из северных портов Ленинграда и Мурманска морем до Франции, долгое время сочувствовавшей испанским социалистам, а оттуда — по железной дороге в Испанию.

Представим себе характер этой гибридной войны (официально Сталин продолжал на голубом глазу утверждать, что никак революционной Испании не помогает, а воюют там только добровольцы-комсомольцы из состава «интернациональных бригад»).

Дэнэг не жалэть! И вождь, игравший по-крупному, успел поставить испанскому правительству (читаю справку) 648 самолётов, 347 танков, 60 бронеавтомобилей, 1186 артиллерийских орудий, 340 миномётов, 20 486 пулемётов и 497 813 винтовок. А также боеприпасы, порох, топливо (вспоминаем гумконвой), медикаменты, и в качестве бонуса предоставил  кредит в размере 85 млн. долларов США (не в рублях же деньги на чужую революцию давать). Мечтай, Лугандон, у тебя все впереди.

Этого мало. В боевых действиях на стороне правительства Испанской республики принимали участие 2065 граждан, мобилизованных и призванных в СССР (772 военных лётчика, 351 танкист, 100 артиллеристов, 77 моряков, 222 общевойсковых советника, 339 технических и иных советников и 204 переводчика). Не обошлось и без «пятой колонны», хотя это было совсем не то, что вы подумали, а несколько сотен несчастных русских эмигрантов (из которых почти 500 являлись членами «Союза за возвращение на Родину»), многих из них, если они выжили в Испании, что не факт, в СССР без особых разговоров поставили к стенке.

Понятно, какая велась еще киселевско-соловьевская агитация и пропаганда, если одним из ее результатов стала «массовая кампания сбора средств в помощь Испанской республике». Наш народ хлебом не корми, дай только деньги, которых на водку не хватает, забрать у него для борьбы за мир. В итоге за счёт собранных средств испанскому правительству было поставлено на «народные копейки» 300 тыс. пудов пшеницы, 100 тыс. банок мясных и молочных консервов, 1 тыс. пудов сливочного масла и 5 тыс. пудов сахара.

Такая вот гибридная война, многому, видно, научившая Путина, но ничему не научившая тех реальных добровольцев «интернациональных бригад», а также восторженных сталинских советников, типа Михаила Кольцова (читай, Стрелков-Гиркин, книги — полезно), который, как и многие другие, по возвращению в СССР был быстро арестован и расстрелян.

Кстати говоря, фигура Кольцова показалась современникам настолько знаковой, что именно Кольцов стал прототипом булгаковского Берлиоза, которому трамвай отрезал голову, так как Аннушка уже пролила масло.

Слушай, Гиркин, как было дело, по крайней мере, в изложении брата Кольцова, карикатуриста Бориса Ефимова: по возвращению из революционной Испании (поражение которой во многом было вызвано необходимостью бороться не только с фашистами и фалангистами, вот еще глупости какие, сколько с троцкистами и разными анархистами, не желавшими считать Сталина Старшим братом). Короче вызвал Сталин Кольцова, тот с тяжелой душой пришел, рассказал все, что знал, дурак, а когда кончил рассказ, вдруг поймал такой испытующий, пронизывающий взгляд Небожителя, что как морозом с поземкой прошел ужас по тонкому и толстому кишечнику, образовав незабываемую пустоту в солнечном сплетении. С этой пустотой он вышел из кабинета, спустился по лестнице, добрел до дома. А утром его взяли, очень быстро установив, что он только на первый взгляд — умный, знающий и честный человек, лично преданный вождю и делу всемирной революции, а на самом деле — смертен, причем, что особенно неприятно, внезапно смертен.

Вот так поедешь зеленым человечком в Крым, а Аннушка, дура (кстати, кто здесь Аннушка — коварный и лукавый учитель Путина или советская судьба-профурсетка?), масло уже купила, причем не только купила, но и пролила, и ты, получается, никакой не военный советник, не дружбан знаменитых писателей и брат своего брата, а вылитый Берлиоз, вот ты кто.

Так что не вечер еще, у нашего Путина 27-й год на носу.