Я давно заметил, что живу в какой-то мере за свою Таньку. Не то, что я ее копирую или стараюсь на неё походить, но перенес из ее спальни ряд вещей, в том числе фотографию ее мамы, Зои Павловны. Точнее, это такая прозрачная стеклянная рамка-подставка, с одной стороны которой фотка Зои Павловны, а с другой — папы, Александра Михайловича. С ним у меня не было никаких особых отношений, а к Зое Павловне относился с нежностью и почти восхищением. И все анекдоты про тещу в моем случае были нонсенсом. Ее аристократическая простота, полное отсутствие амбициозности и удивительная уместность, правильность во всем, вместе с безотказностью, — привлекали.
Танька держала эти две фотки с левой стороны своего стола, я, когда научился входить в ее комнату и что-то там делать, подумал, зачем фотография стоит там, где ее никто не видит, и перенес ее на свой стол. Тоже с левой стороны, а с правой — Танькин потрет в 16-летнем возрасте, летом 1968 в Крыму. У меня не так-то много ее портретов, в коридоре висит один из самых любимых — портрет 2017, ей было 66, но она была очень хороша. Я снимал ее и дальше, но таких удач больше не было. Хотя и по поводу этой фотографии она скептически говорила: и зачем снимать и тиражировать бабушку?
Она была очень критична, она не считала себя красавицей, она помнила сколько женских усилий ей всегда требовалось, чтобы выглядеть так, как она выглядела. И уже приводил ее слова, сказанные в студенческие время: будешь выбирать себе следующую женщину, смотри на неё по утру, до макияжа. То есть это была досада на себя, что она со сна выглядела так, что себе не нравилась.
В своем дневнике она несколько раз касается женских тем, например, уже в первом блокноте пишет, реагируя, очевидно, на какую-то обиду: если умру, М. быстро утешится, сразу набежит куча баб, ничего, один не останется. Она ошиблась, я не утешился, хотя без недели прошел год с ее смерти, да и бабы не набежали, возраст уже не тот, да и страна.
Да, был период в моей жизни, когда я был, наверное, привлекателен для женского внимания. Еще в одном из блокнотов дневника Танька пишет после какой-то ссоры прямо противоположное утверждению «бабы набегут», она, напротив, фиксирует внимание на моем возрасте и говорит, что мне былые успехи не помогут и перечисляет с презрительной скороговоркой несколько женских имен. Но больше половины я просто не знаю, она просто говорит, типа, Машки и Дашки, чтобы продемонстрировать ряд.
Танька ни разу за всю жизнь не устроила мне ни одной сцены ревности, но, как теперь стало понятно, ревновала, скрывая это, как почти все — из-за подспудной скромности и неуверенности, возможно, страха меня потерять. Хотя это было почти невозможно, потому что бросить ее для меня была равноценно банкротству и яме депрессии, раз уже приключившейся во время перерыва в наших отношениях. Но ее счастье, которое я ей все равно не дал, было вшито в программу моего «я», а почему и как — это совсем другой разговор.
Я продолжаю смотреть на себя и свою жизнь ее глазами: не непрерывно, но постоянно к этому возвращаюсь. Она очень сурово меня критиковала и сдерживала от каких-либо покупок, хотя я покупал или какую-то фототехнику и фото-причиндалы, или какие вещи в дом. У меня, из-за невозможности растратить всю переполнявшую меня энергию, было множество чудачеств, которые не встречали у Таньки понимания.
То есть я могу пойти в ванную и начать доводить до блеска краны или специальной мастикой смазывать кафельный пол, драить унитаз или что-то такое мыть или подкрашивать. То есть буквально вставал от компьютера и делал что-то в качестве перерыва, и чтобы облагораживать обстановку в доме. Таньку это страшно раздражало. Завтра же прийдет Наташа, зачем ты делаешь ее работу? Но я это делал всегда. Пока мы в ранней молодости жили на Искровском в Веселом поселке (районе Ленинграда), потом на Бабушкина, возле Елизаровской я делал то же самое, и она упрекала меня, что я хочу пустить пыль в глаза нашим гостям, обычно собиравшимся у нас по субботам. Но и тогда это было не так или не совсем так: мне всегда надо было растрачивать энергию, чтобы она меня не мучила, и у меня всегда была страсть к обустройству пространства вокруг себя.
Но Танька это еще воспринимала, как посягательство на ее прерогативы хозяйки и как завуалированный упрек: мол, я делаю что-то, чтобы подчеркнуть несделанное ею. И делаю все плохо, неправильно, за мной потом дольше надо убирать, чем восхищаться трудолюбием. Это было не так, я просто был невротик, которому невозможно оставаться на месте, чтобы не взорваться как скороварке с завинченной крышкой.
Тоже самое с моими покупками по интернету, это было еще одним видом деятельности, как например, вождение машины, я предпочитал ехать на машине на длинные расстояния даже там, где за ту же цену можно было прилететь, например, во Флориду. Но моей нервной системе нужна была постоянная нагрузка, и сидение за рулем вполне оказалось функциональным.
Но Танька меня продолжала критиковать за обычные покупки, даже тогда, когда я ее вроде как убедил, что нам денег с лихвой хватит, мы физически не успеем всего потратить. Она это отчасти приняла, стала соглашаться на более дорогие отели, почти перестала экономить в путешествиях, но за любую мелочь, купленную в дом или для моих фото-занятий продолжала меня сверлить. Она была просто из очень бедной семьи, в которой все экономили, где без экономии просто не выжить, и перестроиться уже не могла.
Но если вы читаете это, как скрытый и запоздалый упрек моей умершей жене, то это не так. Я просто говорю, что продолжаю смотреть на себя ее глазами, представляю, за что она была стала меня корить. А я без ее сурового контроля действительно стал покупать больше, чем раньше, потому что избыток энергии никуда не делся, неврастеник — это навсегда. Хотя все мои близкие друзья, такие как Пригов или Кривулин, или Левка Рубинштейн и Алик Сидоров, были такими же. Сжигающая изнутри жажда деятельности, которую сделанным не усмирить и не успокоить, только новый раундом, новым циклом, новым занятием или редактированием старого.
Но я бы, понятное дело, отдал всю сегодняшнюю свободу за ее критический и въедливый взгляд. За то, чтобы она просто смотрела на меня и сурово критиковала, чтобы зудела, пилила, была ко мне несправедлива (или справедлива); но чтобы она была, жила, вот здесь, в соседней комнате, мимо которой я прохожу и всегда, всегда, хоть сто раз на дню — оглядываюсь на ее постель и ищу, где она, не вернулись ли еще, не сидит ли тихой мышкой за своим столом и своим компьютером. Все на месте, все так же, всё тебя ждет, только возвращайся, избавь меня от этого непереносимого чувства заброшенности, бессмысленности и одиночества. Я не устану ждать.
Начну, казалось бы, издалека. Несколько дней назад Акунин опубликовал короткий пост, в котором сообщал, что ноги его больше не будет в России, но и в Украину он никогда не поедет, потому что ему стыдно смотреть в глаза украинцев, после причинения им такого зла со стороны русских.
Казалось бы, достойная похвалы и уважения декларация ответственности за свою страну: у человека так резонирует совесть, что он готов отвечать за преступления, им несовершенные, но как бы принимаемые им на себя добровольно в виде коллективной вины. Благородно, что тут сказать.
Мне, однако, видится более прямой и эффективный способ покаяния для одного из самых популярных русскоязычных авторов, если он уже вступил на этот путь. Он мог бы просто осмыслить свою деятельность и увидеть, как именно он, Борис Акунин, повлиял на Путина и становление имперской эйфории в России. Потому что именно Акунин в своих романах про Фандорина создал образ невероятно привлекательного, вызывающего симпатию, непрестанно везучего, не проигрывающего в любых играх, в том числе играх со смертью, и при этом — убежденного консерватора, государственника, отрицательно относящегося к модным либеральным и революционным поползновениям. И всегда играющий на стороне царского правительства. Фандорин – вообще почти сказочный персонаж не только потому, что он в воде не тонет и в огне не горит, всегда выходит сухим из воды. Но еще автор специально проводит его через исторические точки переломов в русской истории, и он везде симпатичный и убежденный традиционалист, противник любых революционных идей.
Романы про Фандорина стали появляться с 1998 года, про Путина еще никто и не слышал, а Акунин уже формировал в российском обществе привлекательный образ консерватизма, служения государству, какие бы ошибки и преступления оно не совершало. А Фандорин появляется и в период активации террора народовольцев, и во время первой революции после поражения России в японской войне, и везде на стороне правительства и государства. И, конечно, Акунин в некотором смысле становится предтечей будущего консервативного поворота, который зрел в обиженном русском обществе из-за потери великодержавного статуса. И влияние умного, хорошо образованного, создавшего столь мощный инструмент как привлекательный и популярный герой – протагонист сил, именуемых оппонентами мракобесными (и такими, по мнению многих, и являющихся), было важным подспорьем для пробующего пальцем воду консервативного переворота или контрреволюции в умах.
Понятно, что героя Акунина и его самого вместе с потоком популярности стали носить на руках, те, кому требовалась оправдание своих традиционалистских и великодержавных исканий. И Путин оценил Акунина, как легитимацию его будущего консервативного переворота, и очень расстроился, когда Акунин, вполне упившись успехом, начал осторожный дрейф в сторону либерализма, что Путиным было расценено, как вынужденное предательство. Я даже помню его объяснение изменения мировоззрения Акунина: мол, он, как грузин, не смог нам простить грузино-российской войны.
Это, конечно, ерунда, Акунин использовал в качестве героя обаятельного, симпатичного везунчика (такой неразменный рубль) с консервативными взглядами, потому что точно рассчитал, что именно такой герой будет популярнее в меняющемся российском обществе. Но когда репутация и успех были обретены, он на фоне сильных общественных грозовых волнений середины нулевых стал тем, кем и был на самом деле – либералом, ждущим слома консервативной системы. Это расчет и конформизм, Акунин всегда на стороне силы. И в этом смысле является не только предтечей Путина, что признать было бы куда весомее и осмысленнее принятия на себя части коллективной вины русских за преступления в Украине.
И еще одно замечание, что Акунин во многом — символическая фигура российской перестроечной интеллигенции, она точно также почти сразу, забыв о своих либеральных симпатиях (или сохраняя их под подкладкой души на всякий случай) тот же побежала служить бенефициарам перестройки и власти, потому что там платили, там были деньги. И это куда существеннее в становлении путинского режима, чем что бы то ни было еще.
Теперь о том, почему, собственно, так много русских в России поддерживают путинскую войну в Украине. Начну с ритуальных оговорок – война, начатая Путин – преступна, жестока, она принесла обеим странам, но, прежде всего, украинцам, огромные страдания. И это не может быть опровергнуто или оправдано. И на вопрос, почему же такое количество русских в России эту войну поддержали, многие выдвигают очень сегодня популярные доводы в пользу обработанности, отравленности массового сознания путинской пропагандой, запуганности репрессиями, восставать против которых решаются отдельные герои, и действием имперского синдрома, великодержавной косточки в душе русского, который всегда за империю, даже когда она во всем виновата и почти всеми осуждается.
Украинская пропаганда на протяжении почти четырех лет войны использовала совсем уже маргинальные объяснения, называя русскими генетическим отребьем (в том числе такие официальные люди, как глава президентской пресс-службы Михаил Подоляк причем в эфире многих оппозиционных каналов, в том числе на Дожде, и никто ни разу ему не посмел возразить). Более мелкие пропагандисты называют русских свино-собаками, орками, достойными полного уничтожения вместе со своей страной, несущей всему миру одну боль и насилие.
Но давайте попробуем понять поддержку многих россиян войны в Украине несколько иначе. Еще раз, не оправдывая путинскую войну и ее жестокость, а в попытке реконструировать логику массовой поддержки внутри страны. Кстати, уже перечисленные объяснения (кроме генетического отребья, что обыкновенный расизм) в той или иной степени работают, но главного, на мой взгляд, не касаются.
Война, тысячу раз преступная, началась после того, как Украина объявила о своем стремлении вступить в НАТО и ЕС и максимально дистанцироваться от России и всего русского. Первые проекты закона о языке, ущемляющего русский язык и русскую культуру, а русские – вторая по численности нация в Украине, и русскоязычные украинцы никак не меньшие патриоты страны, появились до захвата Крыма в 2014 и были, конечно, использованы российской пропагандой.
Но важна другое: Украина декларирует будущий окончательный разрыв с Россией и переход в стан ее противников в ситуации неурегулированных территориальных споров. Точнее, принципиально отказываясь признать наличие территориальных проблем, ибо на момент обретения независимости в 1991 имела границы, международно признанные. И попытки России говорить о спорных территориях, отвергала, как покушение на свой суверенитет. В свое время Собчак, находившийся еще в своей активной либеральной фазе, сформулировал принцип развода бывших советских республик: мол, каждая республика имеет право уйти ровно с теми территориями, с которыми вошла в СССР в момент его создания. А любые прибавления, полученные во время существования внутри одной страны, требует переговоров, уточнения понятий, границ и позиций. Собчак специально оговаривается, что никакие территориальные претензии не могут быть причиной начала войны, но прогнозирует в самом начале 1992 года, что, если территориальные проблемы между Россией и Украиной не будут урегулированы, это может привести к огромной катастрофе.
Но Украина, поддерживаемая западными правительствами, объявляет, что переходит на другую, чем Россия, сторону и не считает, что между ней и Россией есть неурегулированные территориальные или другие проблемы. Формально, по международному праву, так и было. В 1991 году Украина вышла из СССР вместе с Крымом, и никаких юридически весомых причин оспаривать это у России не было. Но мы же не о путинском решении начать кровавую и беспощадную войну против Украины держим речь, а о том, почему, не взирая на эту кровавость и жестокость, столько русских ее поддержали и поддерживают сегодня, хотя усталость и многое другое делает эту позицию уже не такой сильной.
И однако. На момент обретения независимости Украина владела Крымом 37 лет. Россия без малого два века. Пока Украина входила в СССР и оставалась в орбите России, внутренние границы не имели особого значения, но в ситуации демонстративного развода территориальные претензии стали куда более существенными. Израиль, отнял землю у арабов, ссылаясь на то, что она принадлежала евреям 2 тысячи лет назад. Британия послала через весь земной шар эскадру, чтобы уничтожить поползновение аргентинцев на Фолклендские острова, расположенные рядом с Аргентиной, и жестоко подавила эти попытки. Об отчетливо имперской политике США в самое разное время, в том числе сейчас можно не говорить, это очевидно.
Означает ли что приведенные примеры легитимируют агрессию и войну против Украины, начатую Путиным? Ни в коей мере. Чужие преступления не оправдывают собственные, какими бы доводами они не сопровождались. Но речь не об оправдании путинской авантюры, справедливо оцененной многими как эпизод борьбы за власть, а в попытках понять причины поддержки войны весомой частью россиян. И для них или многих, война за свои земли – справедлива и оправдана. И хотя на самом деле ни эта, ни другая война не оправдана любыми доводами в ее защиту, понять мотивы поддержки можно.
Существенно и то, что в причинах войны не только агрессивность диктатора Путина, превратившего плохую, несовершенную и во многом фальшивую демократию при Ельцине сначала в авторитарное полицейское государства, а теперь и в одну из самых жестоких диктатур. Было ли известно об агрессивных реваншистских наклонностях Путина? Да, особенно после знаковой Мюнхенской речи 2007. Это, однако, не смутило ни власти Украины и украинское общество, ни западные правительства, которые продолжали настаивать, что Украина может провести жесткий развод с Россией, повернуться к ней задом и перейти в лагерь ее геополитических противников.
И здесь еще несколько соображений о российском имперском синдроме, который, несомненно, подпитывал и подпитывает поддержку Путина. В чем он выражается? Задолго до войны я писал о так называемом географическом патриотизме, особо развившемся именно в России. Болезненное отношение к завоеванных и приобретенным территориям и нежелание отдавать их ни под каким соусом, ни в обмен на мирный договор и экономическую помощь, как в отношениях с Японией, ни в куда более сложных и зависимых ситуациях в отношении Китая, тоже декларирующего территориальные претензии к России. Почему?
Хотя проблема намного сложнее моего последующего объяснения, я сделаю акцент на нем. Две большие и смертоносные войны, пришедшие в Россию из Европы, война с Наполеоном и Гитлером, были в результате выиграны в том числе из-за огромных российских территорий и русского климата (мороз и русский бог), но климат регулировать пока еще не научились, а вот территории сыграли свою роль. Слишком долго пришлось вражеским армиям идти по направлению к столице, что позволило подготовиться, а потом сопротивляться не на одном направлении, а на множестве, в том числе из необъятного пространства, контролировать которое не могла ни одна армию в мире. То есть этот географический патриотизм зиждился на ощущении, что территории оберегают, сохраняют, удлиняют путь врага и в результате спасают. Не знаю, как жировая прокладка на холоде и в дальнем походе.
Помню, в середине 80-х, когда из-за давления местного ленинградского КГБ для меня запахло жаренным и арестом, мой папа, понимая опасность, говорил, что я должен лучше питаться, обзавестись жирком, запасом на будущее, который поможет сохранить мне жизнь. Это был не географический, а продуктовый рационализм; КГБ, официально объявивший мне, что у них достаточно материалов для начала уголовного дела, не успел довести угрозу до конца из-за начавшейся перестройки, но о жировой прокладке как защите, по мнению моего отца, я запомнил.
Об этом в применении к территориям помнят и русские, оценившие войну против Украины, как справедливую. Она не было справедливой, потому что никакие территории не стоят человеческой жизни, но психологически понятно, что этот довод был и остается существенным для многих. Его не может использовать Путин и его пропаганда, потому что по международному закону Крым – территория Украины, и настаивать публично на обратном, откровенно выступать против международного права. Но мы живем в мире, где вместе с международным правом существует еще и право сильного, которым, кроме Израиля и Британии, кто только не пользовался. И то, что украинские власти, поддерживаемые западными правительствами, пошли на демонстративный разрыв с Россией, не смотря на неурегулированные территориальные проблемы, и просто делая назло маскулинному бандиту в соседней и очень большой стране, — возможно, просчет. Вроде как смело и благородно, но неосмотрительно, поспешно, и сотни тысяч убитых это подтверждают. Реальная геополитика иногда сильнее международного права, особенно, когда решение принимает диктатор, обеспечивший себе обманом и репрессиями неограниченную власть.
И еще несколько соображений об исходе войны. Когда она только началась, я высказал предположение, что в таких войнах побеждает тот, кто менее милосердно относится к своим. Не к чужим, здесь все понятно. А именно к своим. Скажем, Франция, на которую напал Гитлер, почти сразу капитулировала, потому что ей было жалко жизни французов, она поступилась гордостью, но многих спасла. Потом, те кто хотел, присоединились к Сопротивлению и Де Голю, но это было ужа совсем другая история.
То, что сегодня Россия имеет некоторое преимущество в войне, медленно, с огромными жертвами, занимая весьма небольшие по размерам украинские территории, но все равно имеет преимущество в темпе, это в том числе и потому, что Украина более ценит своих, чем Россия. Только поэтому последняя и выигрывает войны, потому что бьет своих, чтобы чужие боялись, она немилосердна к своим, а Украина, например, бережет свое молодое поколение (даже если в этом решении желание сохранить жизнь сыновьям начальства), все равно это шаг милосердия к своим. И одновременно, знак преимущества России, которой, конечно, никого не жаль. Мы за ценой не постоим, с положительной коннотацией пел вполне себе либеральный бард.
И повторю напоследок – нет оправдания для Путина, нет оправданий для совершавших военные и иные преступление, но то, что российские либеральные эмигранты за четыре года войны не удосужились ничего ответить на утверждения, что русские – генетические отбросы, не смогли честно посмотреть на ситуацию с началом и поддержкой войны со стороны не шибко образованных, но вполне себе вменяемых русских внутри России, это преступление и малодушие либеральной интеллигенции, которая в очередной раз интересы той части населения, которое раньше именовали простыми людьми и даже, как утверждают некоторые опросы, неудачниками цивилизации, принесла в жертву своим интересам и своему неизбывному конформизму: позор. Примерно так.
Скандал, начавшийся с нелепых, казалось бы, оскорблений Каспарова Кара-Мурзе в том, в частности, что «он сел в тюрьму ради пиара», и вообще этот истеричный, визгливый тон, способствовали, как ни странно, уточнению и очищению ситуации от различных наслоений. Более того, это скандал способствовал не срачу, не ссоре, хотя они есть в наличии, а разделению сообщества видных политических эмигрантов на условные два лагеря, которые уже можно назвать как записные и крикливые конформисты и тех, кто даже в условиях несвободы хотят быть в ладах со своей совестью.
Конечно, и до скандала мы знали или подозревали, что крикливое украинофильство, демонстрируемое весомой частью политической эмиграции – это лишь способ пробиться к тем или иным видам благ, в том числе к рулю управления эмигрантским сообществом и в перспективе распределению различных благ. И для достижения этого был принят самый простой и, казалось бы, эффективный прием: громче всех кричать. Но не просто кричать, а кричать и бесконечно повторять вроде как наиболее выгодный тезис, типа, «Крым это Украина»; а кто не кричит столь же истошно, тот не заслуживает стать в очередь, которая уже образовалась.
И характерно, что кричат это, прежде всего, те, кто в подобных обстоятельствах, но с противоположным знаком, точно также кричал и раньше. И то, что во главе этой группы Ходорковский, человек с комсомольским бэкграундом, освобожденный секретарь райкома комсомола, оказавшийся при этом ближе всех к кормушке, возникшей после перестройки, совершенно неслучайно. Он как кричал раньше «Слава КПСС», чтобы войти быстрее в номенклатуру, точно также мгновенно перестроился и превратился в удачливого бизнесмена, которому споспешествовало его место в номенклатуре. И точно также он среди тех, кто возглавил крикливое и пафосное украинофильство в эмиграции, потому что это тоже самое «Слава КПСС!» только на другом материале.
Существует ли вообще инструмент, позволяющий определять конформистов и отделить их от людей с убеждениями? Да, я об этом писал, критерий универсален – это опасность, риск, которые следует за выражением того или иного мнения. И атака Каспарова, человека более наивного и простодушного, чем Ходорковский, на Кара-Мурзу это и демонстрирует. Он нападает на того и тех, кто за свои слова отвечал и ответил своей свободой. Потому что быть против войны и против путинских репрессий внутри России, это не просто иное, а почти всегда прямо противоположное тому, что декларируют или шумно настаивают политики-эмигранты в ситуации, в которой обратное их истошных конформистским крикам чревато оттеснению от кормушки, реальной и перспективной.
Несчастные украинцы, которым недосуг разбираться, кто клянет Путина и войну по совести, а кто ради выгоды (хотя даже здесь важна не столько выгода, прагматика не преступление), а последствия. Вроде как голосуют за Каспарова и Ходорковского, именно, потому что у них больше, как им кажется, определенности, а на самом деле все наоборот. Они пафосны и велеречиво поддерживают Украину на словах, которые им ничего не стоят, кроме одобрения мало разбирающихся в лицемерии или честности политический фронды.
Но симптоматично, что Антивоенный комитет Ходорковского оказался в оппозиции именно к тем, кто отвечал за свои слова, которых путинская власть преследовала за конкретные дела, как преследовала тех оппозиционных политиков, которые антивоенную позицию отстаивали в России, а не говорили масло масляное в эмиграции. А это ФБК, реально противостоявший вместе со своей сетью штабов Путину и его режиму, и честные и отважные политики, типа, Карма-Мурзы, Яшина и других, оказавшихся за это в тюрьме.
Выбить из-под них пьедестал и попытался Каспаров, науськанный на них Ходорковским, им надо было стереть различие между пустой риторикой и словами, за которые надо было и пришлось отвечать. Потому что иначе сразу становится понятной лицемерная и конформистская позиция тех, кто на съезде КПСС громче всех хлопает и выкрикивает здравицы в честь съезда.
Еще одной линией размежевания стало отношение к оставшимся или просто живущим в России, у которых антипутинская и антивоенная позиция в анамнезе, но они рискуют непомерно больше. Для лицемерного крикуна Каспарова – в России не осталось ничего живого, «лучшие люди уехали», его наивный бред про какой-то Тайвань, который в виде политэмигрантов он с Ходорковским хотел бы возглавить, это квинтэссенция конформизма вкупе с наивностью. И понятно, почему он нападает на тех, кто не готов отвернуться от своего будущего и потенциального избирателя в России (и в своем политическом позиционировании учитывает их интересы).
Характерно, что и такие политики как Кара-Мурза и Яшин, находясь в России неоднократно озвучивали свои антивоенные взгляды, но не готовы, выслуживаясь перед теми, кто хочет бежать впереди паровоза, превращать свои политические позиции в партийный билет, за который пускают в номенклатурный распределитель. Точно также это относится к ФБК, основателю которого, Навальному с удовольствием поминают его неловкое выражение, что «Крым не бутерброд», хотя всем у кого есть интернет, известна его позиция, сформулированная уже в тюрьме, в письме 2023, где он признает легитимными только границы России и Украины 1991 года.
Но крикливых конформистам типа Каспарова и Ходорковского этого мало, потому что тогда не понятно, чем они будут отличаться о тех, кто за свои взгляды уже пострадал и сегодня не готов зарабатывать на лицемерии. Поэтому в ответ на программное заявление Навального, сделанное, напомню, в тюрьме, то есть в месте, где за любую оппозицию карают прямо на месте, Ходорковский выдумал голословную Берлинскую декларацию, в которой ничего не-декларативного нет в принципе. Формально в ней повторены все те безопасные для эмигранта тезисы, за которые ему, кроме плюшек, ничего не будет. Но на самом деле, это способ заставить всю оппозицию присягать себе и подтверждать собственные претензии на лидерство и первородство, которое просто оказывается чудовищным лицемерием, очередным «Слава КПСС», повторять которое язык не устает.
А вот те политики, у которых есть совесть, или точнее, есть понимание в разнице между мнениями, выгодными тем, кто их декларирует, и тем, кто за них идет на жертвы и даже Голгофу, оглядываются на своих потенциальных избирателей в России и не готовы от них отказаться. Нынешнее милитаризованное и отпропагандированное сознание, вроде как доминирующее в России, это точно такой же компромисс, но компромисс вынужденный. Они молчат или поддерживают Путина на словах, не произносить которые опасно для жизни и карьеры, но это тот конформизм, который оправдан и вынужден в ситуации репрессивного режима. И их оговорки, их оглядка на то, что далеко не все территориальные претензии к Украине высосаны из пальца, говорят больше о честности и желании быть в ладах с самим собой.
Понятно, для проваренных в чистках как соль конформистов из Антивоенного комитета (я здесь обобщаю, но далее будет уточнение) никакие оговорки, никакие сомнения недопустимы, что продемонстрировала грязная сцена с оскорблением Каспарова Кара-Мурзы, за которого вступились как раз те, кто меньше кричат и больше делают, в том числе для оппозиционеров Путину внутри России.
И значит, происходящий на наших глазах раскол потенциально осмыслен и позитивен, размежеваться по поводу удобной и конформистской риторики и убеждений, за которые надо платить, и есть то немногое, что можно отыскать позитивного в этом скандале. Не тот, кто громче других кричит «волки», готов с этим волками реально сражаться; крика порой довольно, чтобы оказаться первым в очереди за властью и перспективными благами. Как много из внимательных наблюдателей за этим размежеванием проследует до настоящей причины конфликта, а именно за декларативной и конформистской якобы антивоенной позицией и желанием быть честным с собой и своей референтной группы, я не знаю. И даже хрестоматийное: обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад – это вполне политическое высказывание. Точнее высказывание, несущее в себе критерий, способный споспешествовать политическому уточнению понятий и позицией, а что еще может быть важнее в политике?
На заставке к этой публикации фотография с металлическим перекидным календарем на Танином секретере. Его Танька привезла с собой из Питера, как память от отце, Александре Михайловиче. Тяжелый, по-советски старомодный. Она каждый день переворачивала его, устанавливая наступивший день.
15 декабря – это число она установила последний раз утром того дня, который стал ее последним днем дома. Вечером мы пойдем с ней в туалет, пойдем, так как она очень ослабла, но главное – ей надо было тащить с собой огромную стойку с канистрой жидкой пищи, вливавшейся в нее через зонд; поэтому я поддерживал ее под локоть, а другой катил за нами стойку с зондом.
В дверях своей спальни она, как мне показалось, споткнулась, на самом деле потеряла сознание и упала. Так как я продолжал по инерции удерживать стойку, то смог только демпфировать ее падение, я не дал ей удариться головой, но от падения не убер. Она почти сразу стала приходить в себя, хотя ее глаза я узнал – такие же немного удивленные, пустые и расширенные были у моего папы, когда он терял сознание и падал. Я успел сказать ей: ты потеряла сознание. Ну и что, — со своей привычной невозмутимостью ответила она: сколько раз папа терял сознание и падал. Я же, поддерживая ее за голову, уже вызывал Emergency; через пару минут мы услышали звуки сирен. Вошли парамедики, уложили Таньку на каталку, меня попросили найти список лекарств, я бросился искать. Они вынесли ее в коридор, и повезли в больницу.
Больше она сюда не вернется, поэтому на календаре это число навсегда.
Прошел год, и для меня почти ничего не изменилось. Я все также испытываю к ней острую, болезненную нежность, на которую никак не повлияло время и прочитанный мною Танькин дневник, который расстроил меня, но на мое отношение к ней не повлиял. Безусловно, я уже не забуду то, что она в этом дневнике писала, но она была и остается моей женой, моей девочкой, за которую я в любой момент отдал бы жизнь и за которую всю эту жизнь боролся, возможно, далеко не так удачно, как мог, но иначе не сумел.
Кто из нас не терял близких, моя потеря ни в чем не уникальна. Да, она усиливается тем, что я совершенно один, один день за днем, и кроме нескольких близких друзей, поселившихся в моем телефоне, у меня нет и не будет больше никого. Притом, что моя болезнь вносит суровые ограничения в том числе в мою сексуальность, которая не стала меньше, но ее удовлетворение меня невероятно смущает. Смущала и при Таньке, демонстрация немощности – это особое испытание для моей гордости, и я плохо представляю, что решусь ее продемонстрировать еще кому-то. Это при том, что стеснительность, казалось бы, незнакомое для меня ощущение, и вот — однако.
Какой бы болью и разочарованием не делилась Танька в своем дневнике, она была самым близким мне человеком, женщиной, которую я знал с нашего подросткового детства, нашего школьного романа, в котором я был и оставался мачо, и больше нее мне в этой жизни не помог никто. Танька был верной и никогда не жалующейся подружкой, и все, начиная от становление во мне писателя, до поведения мужчины, никогда и не перед чем ни склоняющегося, — это все была она, принимавшая и поддерживающая меня таким, каким был.
Не без сомнений, наверное. Она пару раз вспоминала, как в десятом классе нас по очереди и ли — нет, всех вместе спрашивали, кто уверен, что поступит в вуз? И я, кажется, единственный поднял руку, хотя поступил в результате с огромным трудом, меня прокатили в Политехе и пришлось уходить в ЛИАП. Но Танька помнила этот случай, и однажды сказала, что она не понимала меня, она думала, что это просто форс, понт, такое подростковое наглое поведение, и только потому поняла, что это и есть моя натура. И добавила: если бы я понимала, какой ты был уже в девятом классе, я бы, возможно, тысячу раз подумала, выходить за тебя замуж или нет? Но не было у нее никакого выбора, она никогда не умела мне сопротивляться, и за ее покладистость, молчаливую верность я и ценил ее больше других. И всех женщин, встречавшихся мне на пути, поневоле сравнивал с моей Танькой, и неизменно выбирал ее, объясняя это чувством долгом, но она действительно была лучшей для меня, неуступчивого и непримиримого, и выдержать это могла только такая стойкая и спокойная женщина как моя Танька.
Она помогала мне с первого по последний написанный при ней текст, она читала и редактировала мои романы и статьи, монографию моей диссертации, мои многочисленные колонки в разных СМИ; я помню, как в течение одной ночи, перед отдачей в печать первой части моих «Момемуров» мы с ней радикально изменили весь текст, внеся в него игровое начало вместо вполне автобиографического описания ленинградского и московского андеграунда; и подобное было неоднократно и было совместным творчеством.
Я так это и понимал, уверенный, что она получает удовлетворение от нашей совместной работы, что она числит себя моим соавтором, но Танька была, к сожалению, слишком скромной, она нивелировала свою роль, уверенная, что любая женщина, которой выпало бы стать женой писателя, делала бы тоже самое. Нет, тысячу раз нет, но Танька так видела себя и не переоценивала свою роль.
Конечно, ее пагубное пристрастие к выпивке сильно повлияло на нашу жизнь, но ничего не изменило в моем чувстве долга, а это чувство, если кто-то забыл, для меня – субститут любви. Не любовь, как ее именуют многие, а ее проекция в реальности, потому что сам факт того, что я испытывал, что должен, должен заботиться, не считаясь ни с чем, и было – не любовью, но следствием существования этого трудно определяемого чувства, которое было свойственно и мне, оставаясь без имени.
Танька была тем, без кого я превратился в то, чем являюсь сегодня, измученным, одиноким, всеми покинутый (кроме нескольких друзей в трубке телефона) и обреченный. Обреченный на вечное одиночество, которое уже никто со мной не разделит. Я намеренно делаю акцент на собственном положении, чтобы моя субъективность была наглядна, чтобы описание моей мучительной печали от ухода моей девочки было более честным, чтобы было понятно, что в нем не только ужас от ее ранней смерти, от плохого, ужасного неправильного лечения и столь же плохого предварительного обследования, которое не оставляло ей шансов, но и от моего собственного положения, потерявшего вместе с ней все. Практически все.
Формально, если говорить о моем интеллекте, а это и есть во многом я, я, возможно, потерял не так и много, кроме стимула его использовать. Я могу писать вроде как о многом, но хочется писать мне только о ней, моей жене, моей подружке, которая оставила меня на съедение горю. Я пишу о ней, потому что она сразу оживает, я ощущаю ее, спорю с ней, критикую или хвалю, но она в эти минуты продолжает жить, и я не так одинок, боль делает меня живым и чувствительным к градациям живого и прошлого, и я держусь за это вопреки любой рациональности.
Понятно, что у меня остается цель издать мою книгу о моей Тане, она полностью написана, ее передали в издательство, но издательство эмигрантское, а я продолжаю критиковать либералов-эмигрантов за конформизм, и это осложняет мои отношения с этим социальным слоем. Но книга уже никуда не денется, сегодня ей мешаю я, моя строптивость и неуступчивость, но это все равно произойдёт, если я перестану мешать, исчезну из пространства между мной и моей книгой.
С дневником Тани все сложнее. Сначала я был уверен, что издание дневника в паре с моей книгой — это такой издательский ход, который усилит и мою книгу и привлечет внимание к ней, моей Таньке. Сделает ее пусть не живой в прямом материальном смысле, но живой, как живут другие литературные виртуальные персонажи. Но сейчас я сомневаюсь, потому что дневник поневоле бросает на нее косую тень, а я этого не хочу, да и не знаю статуса этого дневника. Она подложила его мне, чтобы объяснить, как ей непросто было со мной жить, но в том, что она хотела бы его публикации, у меня нет ни одного подтверждения. Как и того, что ее писания не были вынужденным и болезненными, призванными защитить ее самую болезненную жизненную особенность, и значит, я должен думать и думать.
Моя девочка, чтобы ты не написала под горячую руку, или перейдя на параллельный курс, ты моя подружка, моя верная спутница, мой соавтор, как в литературе, так и в жизни. И ты настоящая жена писателя, в твоем дневнике немало примеров настоящей сильной прозы. И этого никто не изменит и не отнимает у меня. Ты видишь, что прошел год, и он не принес мне облегчения. Я думал, что обида на твои несправедливые часто описания меня в твоем дневнике, охолонут меня, отрезвят, добавят скепсиса. Ничуть не бывало, ты – оборотная сторона моего тотального одиночества, ты единственная была в состоянии вытерпеть такого ужасного эгоцентрика как я, и ты сделала все, чтобы я, несмотря ни на что, состоялся. Вместе с тобой, благодаря тебе. И я от тебя никуда не уйду.
Через две недели будет год с твоей тяжелой и мучительной смерти, которая позволила тебе продемонстрировать невероятную стойкость, выдержку и стоицизм, неожиданной в такой слабой, стеснительной и спокойной натуре, но я все еще с тобой, и мне уже некуда идти и никуда от тебя не деться. И я живу, пока нужен тебе.
Хочу вернуться к скандалу, устроенному Каспаровым Кара-Мурзе, с неожиданной стороны, более личной, чем политической. Я до перестройки принадлежал к ленинградскому андеграунду, в котором разных столкновений и острых споров было немало. Но чтобы кто-то посмел заговорить тоном, использованным Каспаровым — невозможно себе представить. Почти все в андеграунде принадлежали к первому послевоенному поколению, детство пришлось на холодное и жесткое время, даже самые что ни есть интеллигентные дети проходили такую жестокую дворовую школу, что оскорблять кого-то, сыпать ругательствами — невозможно себе представить. Тут же вломили бы пизды.
Я помню вполне себе литературные ссоры, я помню столкновения очень нелюбивших друг друга людей, но сыпать оскорблениями никому не приходило в голову — это было не только неприлично, но и опасно, если не для жизни, то для здоровья.
Хотя что я об андеграунде, даже шпана, которая обирала маленьких и слабых в конце 50-х (дай пятачок) следила за базаром — за слово в эту эпоху надо было отвечать.
То есть Каспаров в присутствии достаточного количества половозрелых мужчин вел себя совершенно невозможным образом, за такой словооборот сильно бьют в компаниях куда более интеллигентных, чем политические либералы-эмигранты: поведение аудитории, признаюсь, поставило меня в тупик. Никто не вступился. Кроме Гармажаповой, вот у кого стальные яйца. Даже Милов предпочел разбираться с Ходорковским вместо того, чтобы поставит хама на место, чтобы проверещал. Остальные мужчины интеллигентно промолчали. Слишком большой процент людей, которых можно заподозрить в малодушии. Странно для политиков или такая у наc политика?
Но так как я начал о личном, то вот еще несколько, казалось бы, посторонних штрихов. С Володей Кара-Мурзой я шапочно знаком, но куда больше с его отцом, который принадлежал ко второму поколению московских концептуалистов, входил в группу «Мухоморов», с которыми я был знаком с почти самых первых их акций. То есть с начала 80-х. С Кара-Мурзой-младшим я последний раз виделся до войны и его возвращения в Россию, на одном мероприятии в Гарварде, где он показывал фильм о Немцове.
Более того, если я не путаю, то именно Кара-Мурза тысячу лет назад порекомендовал меня Каспарову в качестве автора на его сайте: вот как бывает. Да, Левка Рубинштейн устроил меня в Еж и Грани, а на Каспароваименно Кара-Мурза.
С самим Каспаровым я ни разу не виделся, мне передавали, что мои публикации очень не нравятся его маме, которая ежилась от моей подчас обсценной лексики, но меня это не беспокоило.
Однажды Каспаров собрался приехать в Бостон, мне от него позвонили, чтобы дать телефон, по которому я могу позвонить ему, дабы договориться о встрече. Я не очень хотел встречаться, потому что относился более чем скептически к аналитическим способностям Каспарова и не сомневался, что мы с ним вряд ли сойдемся. Поэтому попросил передать Гарри мой телефон, если он так хочет со мной поговорить, пусть сам и наберет. Дело не в том, что я был старше, я никому не позволяю со мной разговаривать в позе начальства.
Но писал на Каспарове.ру (со вполне приличными гонорарами, которые годами переводились моему сыну, тогда нуждавшемуся) я довольно долго, пока израильская тема и произраильская позиция оппозиции (масло масляное) не развели нас. Странно, что так поздно. С тех пор прошли годы, если ссылки приводят меня на сайт Каспарова, то я всегда испытываю досаду: мало того, что собственных серьезных авторов у них давно нет, а попросту перепечатывают интернет, не платя за это гонораров, так еще там подобралась гоп-компания комментаторов, мракобес на мракобесе плюс неудовлетворенное тщеславие и невозможный хамский словарь.
Многих до сих пор вводит в заблуждение, что Каспаров — чемпион по шахматам, значит, обладает мощным интеллектом, что позволяет выдавать ему аванс как аналитику. Но это ошибка. Скажем, боксер — может быть, очень мужественным человеком, но если его попробовать в качестве канатоходца, то он мало того, что упадет почти сразу, так и умрет от страха. То есть ум, как и смелость: не универсальны, а обладают вполне определенной специализацией. Чтобы быть политическим или любым другим аналитиком, надо не шахматные задачи решать, а читать много умных и современных книг и иметь опыт публичных и нелицеприятных дискуссий, когда не смотрят восхищенно в рот, а возражают. У Каспарова этого нет, он наивный, недалекий человек с огромным апломбом, плохим вкусом и самомнением с обертонами чего-то очень тухлого и провинциального. В этом не было бы ничего страшного, если бы он не занимал место влиятельного оппозиционера, хотя он шахматист, возомнивший себя канатоходцем.
Понятно, что в связке с Ходорковским, который такой Карабас Барабас, Каспаров у него вроде Дуремара. Для грязной работы. Понятно, что Ходор им вертит как фигурист Протопопов фигуристкой Белоусовой, наверняка, льстит по принципу, что обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад.
Вообще эта сладкая парочка притягивает к себе наиболее расхожие анекдотические примеры, но я удержу себя под уздцы, хватит избыточных красок.
Конечно, Каспаров уже другое поколение, скорее всего, он избежал той жестокой дворовой школы, которая учила нас отвечать за базар и быть мужчиной, не взирая на возраст и физические кондиции и цедящим слова как цедру. Как удалось сохранить такое сокровище от реальной жизни, могла бы рассказать его мама, но так как ей резала слух обсценная лексика — школу жизни маленькому Гарри заменили шахматы. Но ведь и в шахматах есть кровь, пот и боль — как он умудрился всего этого избежать, ума не приложу.
