Я, конечно, знаю, что моя Танька умерла, ее больше нет, и я ее никогда больше не увижу; но подсознательно все равно жду ее возвращения.
Несколько дней назад произошел вот какой случай. Я постоянно читаю и слушаю на ютубе ролики как на русском, так и на английском. И вот я включаю какой-то ролик на английском, не проверив громкость, и он начинается с каких-то слов, каких я не помню, но очень громких. И вдруг резкий возмущенный и тоже очень громкий женский голос что-то мне кричит со стороны Танькиной спальни или даже ближе, от окна, что у стенки, разделяющей наши спальни. И у меня сердце падает в каком-то ужасе: это Танька сердится, что я слишком громко что-то слушаю на ютубе. Это даже не мгновение, а доли мгновения, потому что я почти сразу вижу, что моя умная колонка от Amazon, с Алексой внутри, вся возмущенно сверкает, переливаясь разными цветами, и я понимаю, что она отреагировала на какие-то слова из английского ролика, и что-то мне в ответ сказала.
С Танькиной смерти я ни разу ее не включал, да и раньше включал очень редко, хотя так как у меня подписка на спутниковое радио Sirius XM, у меня есть возможность слушать его и на других устройствах, в том числе с помощью Алексы. Но я делал это очень редко, иногда во время утренней зарядки, и всегда довольно тихо. Потому что у Таньки были какие-то проблемы со слухом, она очень болезненно реагировала на любые громкие звуки. Для нее все было громко, мои шаги по коридору, открытие окон, а у нас они открываются с шумом, потому что там несколько рам – старая еще 1896 года и более новые стеклопакеты, очень тугие и неудобные. А если я слушал какие-то ролики у себя, за закрытой дверью, она подчас стучалась и просила сделать потише.
Поэтому то, что она могла бы возмущенно отреагировать на слишком громкий звук включенного мной ролика, это запросто. Более того, в моей подкорке вшито ее возмущение от громкой музыки или речи. Я как бы его жду, и то, что я принял за нее Алексу, в общем и целом, понятно. Другое дело, что Алекса тоже никогда не кричит и не использует длинные фразы, если ты говоришь ей, естественно, по-английски, включи мне пожалуйста, канал Sirius XM Sixty’s Gold, она, показав цветом, кажется, голубым, что включилась, обычно просто повторяет задание и включает нужный канал.
Танька, даже если я включал музыку тихо, не умную колонку, в просто что-то слушал на своем iPadPro с четырьмя динамиками, частенько приходила, качала головой и говорила что-то скептическое с обертонами упрека, все-таки ты — меломан. Я действительно порой слушал различных гитаристов-виртуозов, типа, Tommy Emmanuel, или какую-нибудь архивную запись того или иного выступления. Но, памятуя о ее болезненной реакции на громкие звуки, всегда намного тише, чем мне бы хотелось.
Первое, что мы купили на деньги, подаренные нам на свадьбу, была акустическая система, одна из лучших на середину 70-х и стереомагнитофон. Но это покупка (вместо ее волшебного плащика, на который нам не хватило денег, что навсегда останется для меня упреком) и отметила рубеж, когда наше увлечение музыкой пошло на спад, вытесняемое литературой.
В машине мы чаще всего слушали канал Пятидесятые Золотые, Таньке он больше нравился, она говорила, что ей надо было родиться раньше и не в России с ее угловатым, ограниченным и подловатым совком, а там, где сочиняют, танцуют и слушают такую прекрасную музыку, о которой она узнала слишком поздно.
Когда Таньки не стало, я все-таки стал слушать более мне интересные шестидесятые, хотя именно в пятидесятых произошел самый большой слом, и эта граница была ощутима среди тех, кто хотел продолжать петь, как и раньше, до войны, и кто открыл новое звучание, и таких было немало. Но послушав в течение нескольких месяцев Шестидесятые, я опять вернулся к пятидесятым, я слушаю то, что она любила и прежде всего поэтому.
У меня много появилось странных реакций на ее смерть, мне постепенно стала неприятна одежда, которую я носил при ней, не знаю, почему, она как бы говорила мне, ты носишь эти джинсы или футболки, как носил при ней, и продолжаешь носить, как будто нечего не изменилось. А изменилось все. И я несколько неожиданно для себя стал доставать с дальних полок и чемоданов одежду, в которой двадцать лет назад мы приехали в Америку и которую я покупал в России. Это тоже были хорошие и недешевые вещи, но уже старомодные или с отчетливым оттенком ушедшего времени, но я не ощущал предательства, когда их носил, а вот вещи, купленные при ней, моей Таньке, имели для меня какой-то горький привкус упрека.
Я понимаю, что бы я сегодня ни сделал, я ее не верну. Она умерла, с этим надо смириться, она сама всегда очень трезво относилась к смерти, куда больше страдала от процедуры старения; и, конечно, мою смерть она, скорее всего, пережила бы легче. Я сам не подозревал, что не смогу за более, чем год смириться с ее уходом. Я знаю, что она ушла навсегда, у меня нет и тени веры в загробную жизнь и встречу с ней на облаке, да и не хочу никакого облака. Я просто оказался не в состоянии согласиться с ее уходом, я его воспринимаю как ошибку и поражение, мое личное поражение, перечеркивающее всю мою жизнь. И я все равно живу почти исключительно ею, вместе с редактором-корректором готовлю к публикации ее книгу, книгу о моей Таньке, я почти постоянно смотрю на себя ее глазами, и вижу, точнее, представляю, как она осуждающее качает головой.
А если включаю музыку на своем айпэде, то инстинктивно жду, что она сейчас прийдет и попросит сделать потише. Не шуми, пожалуйста.
В последние время, особенно после убийств в Миннеаполисе со стороны созданной Трампом военизированной структуры ICE, а также требований Трампа отдать ему Гренландию, среди американских интеллектуалов все чаще звучат обвинения Трампа в фашизме. Формально, существует несколько подробных определений фашизма, в том числе по версии Умберто Эко, и если накладывать эту матрицу на Трампа, то она более-менее совпадает.
Хотя, с другой стороны, идеологи и пропагандисты из СССР упорно называли режим Гитлера фашистским, при том, что фашистским был режим Муссолини, а в Германии функционировал национал-социализм, но советским пропагандистам очень не хотелось каких-либо рифм с гитлеровской Германией, и, дабы не давать оснований даже для формальных сравнений, национал-социализм именовался фашизмом. По принципу «фашист» — это враг и это очень плохо.
Именно поэтому сегодня при реальном совпадении политики Трампа с большинством определений фашизма (хотя есть и расхождения), этот термин мало что прибавляет к пониманию происходящего в Америке. А по мнению демократов, Трамп готовится к демонтажу демократической системы и во многом уже исковеркал то, что казалось незыблемым, а именно институциональную структуру общества. Дело не в том, что его ICE, вроде как прессующие мигрантов, на самом деле отряд штурмовиков, подчиняющихся непосредственно Трампу и запугивающих не столько мигрантов, сколько вполне добропорядочных граждан, показывая, что убит или репрессирован может быть каждый, кто выступит против.
Уникальная (или очень редкая) ситуация, когда одной партии принадлежит не только обе палаты Конгресса, но и полностью послушный Трампу Верховный суд, позволяет не обращать внимание на нарушения законов (скажем, не реагировать на постановления судов, отменяющих высылку тех или иных мигрантов). А на фоне откровенно националистических, крайне правых заявления не только вице-президента Вэнса, но и ряда ведущих сотрудников администрации Трампа, перспектива, намечаемая ими, почти дословно повторяющими лозунги «крови и почвы» (этот краеугольный камень нацистской пропаганды), дают основания предполагать, что Трамп вполне может попробовать сломать Конституцию под соусом «чрезвычайного положения» и установить диктатуру.
Не такую, как установлена Путиным в России, которого точно также в полемическом задоре именуют фашистом, хотя разница между американским и российским обществом огромна. И Трамп только угрожает аннексией Гренландии, а Путин эту аннексию осуществляет, как многие крайне-правые политики, оправдывая ее сомнительными историческими и лингвистическими ссылками (здесь в новом времени родоначальник Израиль), а также спекуляциями по поводу нации, как таковой. Которая ни в коем случае не воображаемое сообщество, как вполне убедительно показал Бенедикт Андерсон, а якобы этническая реальность, точно также имеющая отсылку к нацистской максиме «о крове и почве».
Но при этом рационально мыслящие наблюдатели понимают, что какую бы роль не играл характер и убеждения диктатора, куда большее значение имеет поддержка его со стороны внушительной части общества. И такая поддержка (а не только из-за страха и репрессий) реально существует и у Трампа, и у Путина. И хотя, повторим: разница между американским и российским обществом велика, есть то, что обнаруживает почти точную рифму.
Формально считается, что Трампа поддерживает более высокодоходная часть общества, которая заинтересована в снижении налогов (и, как следствие, увеличение прибыли). Заинтересована в том, что уменьшить расходы бюджета на помощь малоимущим и мигрантам, на чем делают ставку демократы. Однако одновременно с поддержкой толстосумов, республиканцев, как правых и крайне правых, поддерживают и провинциальные и социальные низы, которым идея патриотической гордости помогает преодолеть ощущение неполноценности от социальной неудачи. В том числе в рядах полиции и армии, которая рекрутируется из среды наиболее социально незащищенных.
В этом смысле ситуация в путинской России почти идентична, Путин, используя левую риторику, на самом деле всегда проводил политику поддержки интересов самых богатых, бенефициаров перестройки, боящихся перемен и пересмотра итогов приватизации; и точно также нуждающихся в снижении налогов и возможности заработать на государственных подрядах. И, одновременно, Путина поддерживают неудачники перестройки, которые ничего от неё не получили, кроме собственных же квартир, как подарок с барского плеча. И остро нуждаются в символическом исправлении ощущения тотальной социальной неудачи, леча ее элексиром великодержавной патриотической гордости.
Но давайте посмотрим, насколько эта социальная база поддержки диктатуры и диктатора (с фашистскими или близкими к нему обертонами политики) существенна.
Америка традиционно считается очень богатой страной, и это в какой-то мере так, если, правда, не обращать внимание на гигантский государственный долг, который кажется несущественным при популярности государственных бумаг США, в которые вкладываются как в надежное хранилище средств многие в том числе противники США, как Китай, та же Россия до войны и санкций, и многие другие.
Но американское общество очень поляризовано (как и российское, впрочем), и не только идеологически, но и финансово. В этой богатой стране 140 (по некоторым данным 146) миллионов граждан не имеют заграничного паспорта и никогда не выезжали за границу. Более того, от 11 до 16% никогда не покидали свой родной штат, а порой и город, в котором они родились. И для них единственный или — точнее — наиболее употребительный инструмент исправления ощущения тотальной жизненной неудачи — это патриотизм, патентованное средство изменения психологического состояния социального лузера, подменяющего материальные потери бесплатными символическими приобретениями.
Но и это еще не все. Победа Трампа на последних выборах стала возможной, помимо его акцентов на изоляционизме (который оказался фальшивым), уверениям, что Америка больше не будет полицейским и врачом социальных и политических проблем всего мира, а будет заниматься исключительно внутренними делами. Что подразумевало перераспределения расходов с внешнеполитических целей, на внутреннеполитические и социальные.
Но есть еще один, порой кажущийся анекдотическим, момент позиционирования Трампа как политика, популярного среди маргиналов правого толка. Это его борьба с истеблишментом, обещание осушить вашингтонское болото, дать отпор либеральной и политической верхушке демократического и мирового бомонда (что карикатурно и неудачно пытался делать Маск). И именно в этом ракурсе надо прочитывать те сообщения, которые посылает Трамп (как, впрочем, и Путин), демонстративно нарушая приличия и международные правила поведения. То, что на одном языке именуется рубить правду-матку, на другом — просто хамить. Но вот это хамство с обертонами маргинальной наглости, попирающей правила приличий, стало очень важным аргументом для привлечения новых избирателей при голосовании за Трампа на последних президентских выборах.
Так вели себя многие, от Хрущева до Кастро, от Берлускони до Болсонару и Милея. Или тот же Лукашенко или Жириновский, их хамство интерпретировалось сторонниками как отказ от лицемерия и элементы поведения правдолюбца, изрекающего горькие истины.
Трамп находится именно в этой колее, и как бы ни были очевидны параллели между его политикой и тем, что именуется фашизмом, пока ему (как и Путину) удается навязывать интерпретацию себя как борца с международным и лицемерным истеблишментом, пока весомая часть общества нуждается в исправлении своего статуса неудачников на патриотизм истинных граждан по праву почви, крови и гордости за отчизну, у диктаторов будут шансы не только ломать конституцию, международное право и правила вежливости, но длить свою почти безграничную власть, получая поддержку и энтузиазм миллионов.
Наши неудачи — следствие собственных ошибок. Не случайности или невезения, а неправильные расчеты и неправильный выбор лежит в основе наших неудач. Я, например, воспитывал сына, окружая его избыточной заботой (для которой был вроде бы резон), но ему это не помогло, а помешало.
Сегодня Татьянин день, который моя жена Танька даже не любила, а свято почитала, она любила праздники, готова была на праздник в любой момент, а свои именины отмечала, как легитимную радость и почитание. И тщательно отслеживала тех, кто ее поздравил или, напротив, пропустил. Девочка, которой всегда не хватало радости и признания.
Но на чем я хотел бы сделать акцент. За лет 15 блогерства до ее смерти я вообще никогда не писал о себе, своей жизни, мне это было не надо и не интересно. Но ее уход все перевернул, и я начал писать о ней, сначала книгу, а потом просто о ней, чтобы опять побыть вместе, чтобы одиночество не казалось таким мучительным и окончательным. И в результате мне становится все хуже и хуже, меня засасывает воронка моей собственной раны, которую я тормошу, расковыриваю и иду в разнос.
На самом деле все так плохо, что нет выхода, и если я хочу попробовать выйти из этого штопора, то вариантов почти нет, и я, продолжая бесконечно и почти непрерывно думать о Таньке, должен попробовать другой прием. Делать акцент не на том, что ее нет и никто мне ее не заменит, а на том, что я оказался в одиночестве, и здесь есть поле для размышления.
Потому что мое одиночество рукотворно, я сам его соорудил, и, может быть, если я буду делать акцент на этом, то шанс выплыть у меня, возможно, будет. По крайней мере, я его еще не пробовал.
Кстати, Нюша тоже страдала от одиночества в эмиграции, возможно, больше, чем я. Потому что у меня всегда была работа, мои интеллектуальные интересы и занятия, а у неё только я, наше общение, ежевечерние просмотры фильмов (благодаря одному платному ресурсу с очень богатым ассортиментом) и, конечно, ютуб.
Но приятелей, а тем более друзей, практически не было, и это была в чистом виде моя вина. Хотя я общался с какими-то людьми из Дэвис центра в Гарварде, но опять же, в основном, со Светой Бойм, с которой был знаком и раньше. А редкие встречи на тех или иных литературных чтениях в книжном магазине Петрополь или в ресторане Санкт-Петербург, скорее, отвращали меня от более близкого общения, чем стимулировали. И это не только моя огромная ошибка, но и вообще изъян моей личности, последствие андеграундного снобизма и высокомерия.
Действительно, несколько десятилетий жизни в андеграунде избаловали многих из нас, на крошечном пяточке из московской и ленинградской второй культуры скопилось такое количество талантливых и умных людей, что с ними потом не мог сравниться никто. Но это была очень частная история, следствие жестокой цензуры советской власти, которая и способствовала уходу в подполье такого числа способных людей. Конечно, были и не очень яркие или вообще блеклые, или просто безумные, не без этого, но концентрация таланта и независимости, презрения к официальной советской культуре, превращали андеграунд в уникальное и неповторимое явление.
Был ли уже там снобизм? Безусловно, мы смотрели не только на официальную культуру, но и на всех, кто так или иначе сотрудничал с властью, как на людей с порчей. Среди них, конечно, были и умные, и талантливые (хотя как бы по критериям предыдущей эпохи), но андеграунд вырабатывал формулу обязательного соединения творческого поиска с общественной позицией, и конформизм не прощался никому.
Понятно, все это кончилось еще в перестройку, то есть личные отношения сохранились, но сама общность и ее ценность пропали. Но не пропало высокомерное презрение к конформизму, теперь уже другому, не советскому, а постсоветскому, либеральному, когда дети советских либералов практически мгновенно выбрали свою позицию и стали работать на бенефициаров перестройки, успевших сколотить свои нечистые и нечестные по большей части состояния. Это было, на самом деле, продолжением совка, только в другой общественной формации, но все равно оставалось то, что мы презирали и за что платили высокую цену пребывания на социальном дне в течение десятилетий, пока не столь принципиальные делали свои карьеры в разрешенном пространстве.
И хотя я повторю, что это не была чистая и светлая позиция, свободная от снобизма, высокомерия и порчи, но она казалась естественной. Если ваш ближайший круг Кривулин, Пригов, Рубинштейн, Сорокин, Стратановский, Алик Сидоров и Боря Гройс, то найти им замену проблематично.
Тем более в эмиграции, что и сыграло со мной злую шутку, основанную на моих ошибках и неверных расчетах.
Я почему-то был уверен, что умру первым, женщины вообще долговечнее и крепче, я же болел, но совсем не боялся смерти, тем более после неудачной операции по удалению рака простаты, превратившей меня в инвалида секса, у меня были основания думать о том, как Танька будет жить без меня.
Что это означало? Я должен был подготовить ей подушку безопасности. Я годами ее понукал получить права, учил ее водить, хотя она всему всегда сопротивлялась, чему-то научил, но все равно надо было идти в автошколу, а Танька упиралась всеми четырьмя лапами. С огромным трудом я добился, чтобы она получила кредитную карту. Так вышло, что из-за какой-то ошибки, какой именно, мы так и не поняли, у меня довольно быстро сформировался высокий финансовый рейтинг, а у неё такой плохой, что в кредитной карте ей отказывали все банки, в которые мы обращались. Пытались понять причину через рейтинговые агентства, но не смогли. Тогда я просто ее вписал в свою кредитную карту, хотя она, по существу, присутствовала здесь только номинально, но рейтинг начал понемногу расти, и в какой-то момент на неё посыпались предложения банков. Кредитная карта у неё появилась. На что мне эта карта, я не собираюсь покупать новую машину или дом, но карта – это возможность растянуть деньги, как меха аккордеона, хоть немного и ненадолго.
Естественно, я боялся, что ей будет трудно без меня финансово, потому что так или иначе почти все деньги приходили через меня. Я же покупал много дорогой фототехники, прекрасно понимая, что без меня она Таньке будет не нужна, поэтому тщательно сохранял все коробки-упаковки со всеми аксессуарами. Нюшка умела покупать на Амазоне и eBay, я полагал, что всегда успею ее научить и продавать.
Но у всего этого была и оборотная сторона, так как мне никто особенно был не нужен, мне хватало Таньки и работы, то я ничего не делал, чтобы подстелить соломку под место падения, в которое просто не верил.
Что сказать про публику, посещавшую относительно интеллектуальные посиделки в Бостоне? Ничего плохого, но это были советские люди. С советским культурным бэкграундом, для которых Пригов или Лена Шварц были ноуменами, их горизонтом был Бродский, да и то не всегда.
Что еще? Провинциальность. Это очень сомнительный упрек, потому что человек не выбирает, где родиться. Тот же Пригов мне неоднократно говорил, что его главная удача — оказаться в детстве и молодости в Москве, без чего он бы ничего не узнал о концептуализме и способах его адаптации к советской действительности. Но это действительно удача, стечение обстоятельств, а никакое не личное достоинство.
Понятно, это был такой столичный снобизм, но не только. В андеграунде было немало людей из Харькова или Ейска, из Екатеринбурга или Львова, Аксинин, Ры Никонова и Сергей Сегей, тот же Лимонов (в его советский период) или Башлачев, встреченный, однако, в Ленинграде без особого восторга, были все равно совершенно своими, хотя жили в условной провинции, а не в Москве или Питере. Упрек в провинциальности был перелицованным упреком в незнании той культуры, которая была в нашем бэкграунде и без которой все повисало в воздухе. Но я за два десятилетия эмиграции встретил всего несколько людей с похожим культурным опытом и в анамнезе всегда была связь с московской или ленинградской неофициальной культурой.
Но ведь культура – фундамент, однако не единственный. Люди не исчерпываются своими эстетическими пристрастиями, когда тебе в больнице делает укол медсестра, а врач назначает лечение, тебе до лампочки, что он читал, читает и почему. Или в том же сексе, который часто начинается с внешности, манер и желания, плюс идея, что воспитать девушку всегда возможно позднее.
То есть жизнь многосторонняя и вполне можно было бы не зацикливаться на эстетической родственности, тем более что противоречия были и внутри второй культуры. Скажем, я знал, почитателей Кривулина, которые ни во что не ставили Лену Шварц, и наоборот. А сложные и во многом завистливое отношение ленинградского андеграунда с его более классическими пристрастиям к московскому — просто притча во языцех.
Но для этого должна открываться какая-то другая страница жизни, как она у меня открылась после смерти Таньки, и я понял, что просто тотально одинок как тать в ночи. Что у меня нет никого, кому позвонить и пригласить попить кофе или на ужин, что я не догадался, что уход моей жены унесет вместе с ней множество мелких и незаменимых жизненных проявлений, которые на самом деле в минимальной степени зависят от культурного уровня. Зависят, конечно, но ими можно пренебречь, если, конечно, есть, чем пренебрегать.
Так что моя боль от ушедшей Нюшки, это боль от наказания одиночеством, которое я заслужил своей категоричностью, снобизмом и неумением представить себе все простоту и ужас жизни, в котором общение возможно только по телефону или в соцсетях. Это осознание не на йоту не приближает меня к выходу из одиночества в дружеский круг, в какой-нибудь зимний морозный день по пути от метро Владимирская к музею Достоевского или в дворике на Петра Лаврова, в квартире на Петроградке Кривулина или на Юго-Западе у Пригова, но это та обидная и лично моя оплошность, за которую я сейчас плачу. И буду платить дальше.
Но все равно это легче, чем мой, когда слышимый, когда беззвучной вой по навсегда ушедшей жене. Нюше. Нюшеньке. С Татьяниным днем, милая.
Есть один предельно простой и много сомнительных способов оценивать действия политиков в том числе в таком экстремальном режиме как война. Понятно, что прежде всего хочется использовать моральный критерий, ведь война — убийства, насилие, страдания для многих. Но моральный критерий при настоящем уровне и способах оценки морали очень гибкий. Те, кто будут отвечать на упреки в аморальности войны, всегда будут приводить примеры аморальности, которая предшествовала войне, а сравнение двух критериев морали редко когда обладает пространством для согласия и понимания.
Естественно, упреки во взаимной аморальности будут продолжаться, потому что они очень удобны в пропагандистском освещении конфликта, но однозначно понимаются только внутренней аудиторией.
Поэтому имеет смысл рассмотреть такой, казалось бы, парадоксальный и далекий от какой-либо этики подход, как выгода, корысть. Мой учитель литературы в тридцатой физматшколе, обращаясь к нам, подросткам, неоднократно повторял, что идеалисты намного более жестоки, чем материалисты. Потому что у идеалиста свои огромные и символические ценности и, апеллируя к ним, он может оправдать любую жестокость. Идея важнее. В то время как материалисту нет возможности укреплять свою позицию ссылкой на символическую (и всегда противоречивую) сферу, он должен оставаться в рамках материальной реальности.
Именно поэтому подход не идеологический, не символический, а материалистический может быть, как ни странно, рабочим. Вот Путин начал войну против Украины и обеспечил ее для своей внутренней аудитории идейными обоснованиями, которые в той или иной мере оказались действенными. То есть он говорит или намекает, что большая часть Украины — наша русская земля, что украинцы — предатели, перешли на сторону наших западных врагов, что, если бы не напал Путин, то рано или поздно на него напала бы Украина или поддерживающий ее из желания нам насолить и ослабить Запад, и так далее. Формально, можно разбираться с каждым из этих пропагандистских заявлений, плюс добавлять к ним собственные, что война позволяет Путину удерживать власть и сохранять свой режим. Но это та сомнительная в плане поиска понимания и согласия область, где договориться почти невозможно.
А если поставить вопрос проще и жестче — а в чем материальная, экономическая выгода войны Путина против Украины? Предположим, Путин сохранит за собой не только Крым и часть Донбасса, полученные еще в 2014 году, но и сухопутный коридор в Крым и Донбасс в его административных границах. Хотя рано или поздно потеряет. Какая от этого выгода самой России и ее населению? Если сухопутный коридор в Крым может быть измерен в категориях выгоды как сокращение издержек при транспортировке грузов в Крым, то заполучение уничтоженных почти в ноль новых территорий является с экономической точки зрения совершенно затратным, убыточным делом.
Эти территории ничем особенно не богаты, а разрушенные войной потребует огромных материальных вложений, что на годы понизит уровень доходов тех самых россиян, которые из-за идеологических, символических соображений поддерживают войну, хотя по данным соцопросов все меньше.
В свое время, в самом начале перестройки, когда Россия после распада СССР была максимально слаба, в соседней Финляндии возникала идея требовать возврата финских территорий, отнятых у Финляндии Сталиным. Были проведены опросы, и выяснилось, что большинство финнов не хотят возвращения Карелии, так как, по расчетам экономистов, восстановление этих земель на десятилетия понизят уровень жизни большинства финнов. Как произошло при объединении двух Германий. Но это пример отношения к сугубо материалистической логике.
Если следовать ей, то война Путина, обернувшаяся огромными затратами и потерями, как финансовыми, так и людскими, а также очень болезненными санкциями, совершенно невыгодна России. Понятно, если подключить символическую идеологическую сферу, способную объяснить все, что угодно, то да — Путин восстановил самоуважение тех, у кого в этой области проблемы, и гордость державой помогает компенсировать потери в других областях, в том числе в личной жизни и карьере. Но если оставаться в логике экономического, материального критерия, то война Путина в Украине крайне невыгодна России и приносит и будет приносит еще долго череду болезненных потерь при минимальных символических приобретениях.
В свое время Эткинд, многие из нынешних суждений которого мне чужды, написал остроумную книгу о внутренней колонизации в России, показав, чем отличается колониальная политика западных стран и России. Западные страны использовали колонии для собственного обогащения, беспощадно выкачивая из них ресурсы для внутренней пользы. А вот колонии или территориальные приобретения России имели противоположную тенденцию. Скажем, Польша и Финляндия, входившие в состав Российской империи, жили в материальном плане намного лучше, чем сама Россия, и имели куда больший уровень свобод. То есть Россия захватывала территории для самоудовлетворения и понта и использовала их не для повышения уровня жизни своего коренного населения, а напротив датировала эти якобы колонии.
Одновременно внутри самой России были парадоксальные внутренние колонии, типа, военных поселений Аракчеева и похожих квазиобразований, где люди жили на уровне рабов, работали за гроши, как местное население в европейских колониях в Африке, Латинской Америке или Азии. То есть эксплуатации подвергалось собственное население, чтобы сохранить иллюзию могущества и процветания, во многом ложного.
Точно также с последней войной против Украины, решая множество символических и психологических задач типа поддержания самоуважения у неудачников-патриотов, война наносит огромный материальный ущерб России и ее населению, прежде всего, бедному и небогатому, потому что богатые умеет зарабатывать всегда, а на войне в первую очередь.
Поэтому предположение, что эта война — огромная ошибка (помимо слишком очевидных моральных соображений, но они как дышло, которое можно повернуть в любую сторону) и просчет, стоящий России такую цену, которую будут платить не только нынешние, но и последующие поколения, свободные от символического удовлетворения, но не от расплаты за сегодняшнее безрассудство.
Те, кто живут в странах именуемых цивилизованными, например в США, давно обратили внимание на социально-сексуальный феномен: разительное уменьшение или даже исчезновение маскулинного поведения среди мальчиков, подростков и тем более молодых мужчин. Если вы постоите возле школьной ограды или понаблюдаете за толпой подростков или поведением мужчин и женщин в барах или других общественных местах, то особой разницы мужского и женского поведения вы не заметите. Сплошной унисекс.
Точнее женщины или девушки ведут себя все также раскрепощенно, а молодые мужчины словно потеряли свои половые признаки, почти никак от них не отличаются. Такая же спокойная неагрессивная речь, такие же универсальные без сексуального акцента манеры: более того, мужчины и женщины общаются не только на равных, складывается устойчивое ощущение, что женщины или девушки доминируют, что они правят балом, а мужской класс тянется за ними следом, в зависимой и не вполне самостоятельной роли.
Хрестоматийным стало наблюдение, что молодые мужчины стали намного меньше пить, предпочитая покурить способствующую расслаблению травку, резко сократилось число драк и выяснения отношении на повышенных тонах. Если говорить в общем, то в минусе оказалась то, что именовалось маскулинностью, мужским доминированием, мужской агрессивностью, тем, что обобщённо именуют негативной окрашенным словом мачо.
Причем, уже в течение нескольких поколений это исчезновение в разнице поведения полов вместе с отчетливо выросшей общественной ценой молодой девушки-женщины, которая целенаправленно движется в сторону уменьшения и умаления зависимости от мужчины, давно стало нормой. Нынешние подростки даже не сразу поймут, о чем речь, если вы зададите вопрос о разнице мужского и женского поведения у современных школьников или подростков, эта разница практически исчезла.
А вот почему она исчезла и какие у этого исчезновения есть последствия, и имеет смысл поразмышлять.
Если напрячься, то почти любой может вспомнить школьный третий закон Ньютона о равенстве сил действияи противодействия. А применительно к психологии согласиться с тем, что любое явление обладает тенью, то есть придумывается как инструмент для положительного воздействия, но обладает порой практически равным ему воздействием отрицательным, или противонаправленным.
Попытаемся найти связь между, казалось бы, совершенно не связанными между собой явлениями: политической корректностью в виде защиты социальных и сексуальных меньшинств, идеями толерантности и инклюзивности, очевидными успехами феминистического движения, изменившими привычные соотношения гендерных ролей, и итоговым изменением мужского поведения.
Для начала обозначим несколько, казалось бы, разрозненных явлений, например, моду на высокие мужские голоса в поп-музыке, когда уже в шестидесятых, а тем более семидесятых прошлого века, мужчины запели почти женскими голосами: это и The Beatles, Frankie Valli из The Four Seasons, конечно, Bee Gees, Simon & Garfunkel, Майкл Джексон и Принс, Led Zeppelin с голосом Роберта Планта, Queen и многие другие. Характерно, что сегодня наибольшего успеха достигают кавер-группы типа MissionedSouls, состоящая, в основном, из филлипинских девочек и девушек (и их семьи), исполнение которыми песен Beatles или Led Zeppelin кажется почти аутентичным.
Это мода отчасти совпала, отчасти была спровоцирована поражением молодежной революции середины-конца шестидесятых, когда бунт молодежной контркультуры потерпел социальную неудачу, и ушел на дно, в музыкальную культуру. Хотя стоит отметить традиционную ценность высоких мужских голосов, которые в основном (что симптоматично для нашей темы) представляли кастраты.
Еще один аспект, имеющий смысл присовокупить к сказанному, это изобретение гормонов роста для скота и птицы, который тоже начинается с конца 50-х, эти гормоны периодически запрещают, но понятно, что гормональная пища становится почти постоянно пищей для миллионов людей, и начиналось это именно в странах с характеристикой цивилизованных, где генно-модифицированную пишу пытаются теперь запретить, но понятно, что она продолжает попадать на стол многих.
Еще один принципиальный аспект, который имеет смысл увидеть внутри нашего контекста, это массовые шутинги, когда школьники или очень молодые люди, но первые преимущественно, приходят с огнестрельным оружием в школы или другие общественные места и начинают, казалось бы, беспричинно стрелять по своим одноклассникам, учителям и прочим.
Это явление, наиболее ярко и массово появившееся именно в США с его доминированием в области политкорректности, инклюзивности, победами феминистического движения, изменения гендерных ролей, имеет, конечно, разнообразнее корни. Привычно оно объясняется слишком легким доступом к огнестрельному оружию, булингом (травлей) в школе, нестабильной психикой подростков, что имеет, конечно, все основания для объяснения. Но стоит также обратить внимание, что стрелки, в основном, мальчики, подростки, юноши: девушек среди таких стрелков очень мало, женская месть все также не револьвер или нож, а традиционный яд.
И имеет смысл поставить это явление в ряд своеобразного протеста против подавления мужского начала в мальчиках и подростках, то есть лишения их того преимущества, которым они обладали на протяжении веков. И, казалось бы, совершенно бессмысленные и невероятно жестокие шутинги с большой вероятностью имеет вид протеста против давления на маскулинность, лишения мужского пола традиционных привилегий, доминирования, а в результате вот такой, казалось бы, безумный и неспровоцированный протест, массовость которого неуклонно возрастает.
В 1998 году, когда стали появляются массовые случаи стрельбы в школе, но до расцвета этого деструктивного поведения, Вениамин Иофе в статье Всеобщее право на убийство, анализировал как традиционное право на убийство, которое изначально принадлежало взрослым и половозрелым мужчинам в униформе и регулировалась различными кодексами, военными, корпоративными и другими, стало размываться. И из-за изменения традиционных соотношений гендерных ролей, из-за постепенного разрушения традиционного государства и его трансформации, а также изменений в возрастном соотношении, когда для подростка или юноши способом почти мгновенно вернуть себе мужской статус и почти моментально сравняться с возрастными мужчинами, становится шутинги, как приемы самоутверждения.
Иофе дополнительно упоминает и радикальное падение морального авторитета многочисленных запретов на проявление жестокости. Ни у общества, ни у церковных институцией уже нет морального авторитета, способного противопоставить анормальному поведению те или иные авторитетные нормы. Как пишет Иофе, ни государство национальной воли после опыта Освенцима, ни государство либеральной демократии после опыта Хиросимы, ни государство социальной справедливости после опыта Гулага и Колымы уже не в состоянии убедить кого-либо в том, что убийство безвинного человека недопустимо, потому что они сами стояли у истоков этой традиции, получая, принимая и требуя молитв и благословении или хотя бы попустительства у своих национальных церквей. Потому что все без исключения церкви, лицемерно осуждая убийство как таковое, всегда встают на сторону государства в его легитимации убийства чужих.
Иофе написал свою статью в 1998, до самого громкого шутинга в школе Колумбайн и нарастающего процесса массовых убийств школьников-подростков своих соучеников и учителей, который в том числе может быть объяснен, что идеи изменения гендерных ролей и запрет на маскулинность дошли до следующего молодого поколения, таким парадоксальным способом выразившего и продолжающего выражать свой протест.
Но самом деле реакция на изменение гендерных правил и подавление мужского поведения проявляется во множестве явлений, например, в появление и популярности Трампа, который, конечно, такой комический или трагикомический (если судить по результатам) мачо. И вообще моды на правые идеи, которые во многом основываются на возвращении к традиции, отмены либеральной толерантности, инклюзивности и политкорректности до фактического запрета на традиционное мужское поведение. Такой правый интернационал обиженных мужчин.
Понятно, что у всех этих явлений есть и другие объяснения и мотивации, бунт против запрета на маскулинность — лишь один из аспектов этого сложного явления. Но возвращаясь к Третьему закону Ньютона, нельзя не увидеть в происходящем действие и противодействие, которое не всегда легко интерпретировать по его истокам, но оно всегда по масштабу равно тому действию, на которое отвечает.
