Сегодня, в день памяти Вити Кривулина, которого нет уже 23 года, я решил дать ссылку на свою давнюю публикацию, чего делать не люблю, ибо это и леность ума, и ошибка – перепоручать прошлому говорить от лица настоящего. Но мне просто ценно то, что в ней я собрал портреты трех близких мне людей и связал их быстрой темой ухода из жизни.

Иногда, как и многие, наверное, я с некоторой оторопью понимаю, что тех, кто ушел, уже намного больше пока еще играющих в эту игру. Однако ведь это не совсем так, никто никуда не уходит, просто чуть отдаляется, типа, выходит в соседнюю комнату что-то сделать, прочесть, поработать, вон он махнул на прощание рукой, сейчас вернется. Что не мешает диалогу. Напротив, ты получаешь время, дабы подобрать реплику, подумать о том, как переключить разговор на другое русло, если уже пора.

Но для меня именно Пригов, Алик Сидоров и Витя Кривулин – как бы главная опора моих воспоминаний; с каждым я проговорил тысячу часов, с Аликом, который был фундаментом для нас и такой огромной страховочной сеткой, выпил, наверное, сотни литров вина (он любил херес и пил его большими фужерами как воду). Кривулин казался немного лукавым, но мы старательнее всего прячем хорошее в себе, а он прятал чувствительность, борясь с ней по мере сил. Пригов умел формулировать абстрактные вроде бы вещи, которые другим не приходили в голову и казались неинтересными, пока он их не озвучивал. И то, что он делал это одновременно в стихах, а потом (или, наоборот, вначале) проговаривал с друзьями или писал для других, говорило о его умении играть на двух или более клавиатурах, как и свойственно интеллектуальным полиглотам.

Я помню, Алик Сидоров рассказывал о похожем опыте с Кривулиным, они вместе проводили лето в Старом Крыму у нашего общего приятеля, и Алик с удивлением вспоминал, как Витя, практически не разлучавшийся с ним в дневное время, ночью, у костра, читал ему стихи, в которых Алик узнавал осколки общих впечатлений или разговоров, вывернутых эпителием наружу. Или не наружу, а взятых иначе, переиначенных, пересобранных, пересданных как неудачный расклад в картах. Если бы здесь были черновики.

Теперь у них и Левка Рубинштейн, но я это не в том идиллическом смысле о друзьях на кучевых метафизических облаках, просто и он с той стороны, где ответы на вопросы можно только подозревать. Прислушиваясь к гулкой тишине, как к радиоэфиру с шорохом и треском помех.

Хотелось бы, конечно, повидаться, но второго сезона в этом сериале, кажется, не предусмотрено. Значит, только вспоминать: то есть подавать реплику и ждать ответа.

Добавление к рассказу о трех моих друзьях в день памяти Кривулина 2015

Слова римского понтифика вызвали бурю негодования почти у всех проукраинских сил и публичных фигур и получили доминирующую интерпретацию как призыв к капитуляции. Однако, если вспомнить символического предшественника Путина и его скептический вопрос, сколько у папы римского дивизий, то – да: у папы римского действительно нет дивизий, то есть нет другой силы, кроме слабости. И он с высоты этой силы бессилия говорит о том, о чем, казалось бы, странно слышать от главы крупнейшей христианской конфессии, то есть верховного метафизика: о реальности. И сознательно противопоставляет заоблачной справедливости ту бедную ее проекцию на земле в виде прискорбной реальности. Символически справедливость вроде бы подчас торжествует (по меньшей мере, на пространстве больших чисел), но реальность может существенно запаздывать за справедливостью. И разминувшись с реальностью, приход справедливости может все больше откладываться.

Критики из соцсетей саркастически спрашивают у римского понтифика, а почему бы ему вместо того, чтобы поучать Украину, не проклясть Путина и не призвать к его совести, если она еще осталась, в чем есть серьезные сомнения? Но Папа Франциск, очевидно, понимает, что обращаться со словами увещевания к Кремлю бессмысленно в ситуации, когда путинские войска наступают. А вот ситуацию для Украины он видит более мрачно и считает правильным зафиксировать настоящее положение, ожидая, когда изменения в России после ухода Путина сложатся более благоприятно для торжества справедливости.

О том, как опасно не видеть, что реальность может ухудшаться и ухудшаться почти без предела, демонстрирует ситуация со спором Армении и Азербайджана по поводу Карабаха/Арцаха. На протяжении десятилетий Азербайджан предлагал Армении договориться по поводу всего нескольких сел, которые принадлежали Азербайджану, что Армения не оспаривала, но полагала, что имеет право диктовать условия с позиции силы. Даже когда Азербайджан вторгся в Карабах, у Пашиняна было несколько возможностей зафиксировать границы и согласиться с потерями, но высокомерие и собственные представления об исторической справедливости, доминирующие в армянском обществе, не позволили это сделать Пашиняну. В результате Армения полностью потеряла свой Арцах, а может потерять и всю Армению.

Об этом, скорее всего, думает папа Франциск, предлагая не капитуляцию, а переговоры о мире с приостановкой войны, полагая, что ход событий не на стороне Украины. Трамп уже заявил Орбану, что, если придет к власти, полностью перестанет финансировать Украину и заставит ее согласиться на мир. И по сравнению с сегодняшним положением на фронте, ситуация может еще больше ухудшиться.

Обычно утверждается, что правительство Зеленского находится под влиянием наиболее радикальной части украинского общества, хотя другие видят в этой ультранационалистической и доминирующей группе – наиболее консервативную и даже архаическую прослойку, держащуюся за власть, которую легко потеряет при наступлении даже временного перемирия. Но в данном случае важно и то, что за продолжение войны с Россией до победы, прежде всего, звучат голоса тех, кто не воюет. Это почти всегда так, что наиболее непримиримы именно те, кому не гибнуть от вражеских пуль, и поэтому они могут позволить себе непримиримость и национальную гордость высшей пробы. Очень может быть, те, кто находятся на фронте уже два года, куда более лояльны по отношению к реальности, и куда с большим пониманием отнеслись бы к словам римского понтифика, но мы их не слышим. А если слышим, то это голоса без пафоса и крикливого патриотизма, вполне реальные в их символической военной транскрипции.

Отложенные выборы, отсутствие независимых опросов общественного мнения позволяют украинскому правительству говорить от лица всего общества, но мы не знаем, как оно изменилось за два года кровопролитной войны, ибо слышим только пропагандистов.

Именно к ним обращается папа Франциск: не ловите журавля в небе, не гонитесь за исторической справедливостью, она придет в свое время: озаботьтесь реальностью, чтобы она не скатилось в еще больший мрак с потерей лишних тысяч человеческих жизней. А возражения, типа, как можно договариваться с Путиным, если он не держит своего слова: так и договариваться, предполагая, что он почти всегда поступает по реальности и наступает, если может.

А напоследок стоит, возможно, заметить, что и сам европейский выбор Украины, столь болезненно воспринятый путинским истеблишментом, это тоже был выбор в пользу исторической справедливости, а не реальности. Абстрактно Украина могла выбирать свою политику, как это возможно для суверенного государства, но в реальности она оставалась в слишком большой близости и зависимости от куда более сильной России, и, возможно, это стоило брать в расчёт. Воевать, полагаясь на помощь других, можно короткое время. Скорее всего, оно на исходе.

Реальность очень часто корректирует представления о справедливости, и слова римского понтифика не о капитуляции, а о резонах защитить то, что еще есть шанс защитить. Максимализм очень часто синоним бедности.

Конец зимы выдался промозглым и ветреным, хотел даже поиграть с банальной цитатой про февраль, слезы  на щеках и чернила на пальцах, но уже неохота: жизнь там, откуда я родом, заползает под лавку в поисках спасения и покоя, но их нет и там.