Две войны – в Украине и Палестине – уточнили и продолжают уточнять политологические и культурологические аспекты термина Запад, как сокращенного наименования западной цивилизации. Необходимость занять сторону конфликта приводит к уточнению старых и появлению новых аспектов того, что именуют позиционированием Запада. И к обнаружению принципиально разных интерпретаций самого представления о Западе как современной силы.

Многие, особенно вовлеченные в конфликт, апеллируют к одной из наиболее устоявшихся интерпретаций, не замечая, что существуют и другая.

Вот, например, Кирилл Рогов уверяет, что для Запада (в данном случае Европы и США), проигрыш Украины в войне против России будет означать демонстрацию слабости Запада, который не в состоянии защитить своих союзников, что откроет возможность для других игроков проверять и испытывать Запад на его возможную слабость, дабы отвоевать у него часть полномочий.

Что рифмуется с предположением, что Запад, по Рогову, это — гарант если не мировой стабильности, то стабильности существенной части мира, которую он завоевал в предыдущих веках. И где сначала европейская (или христианская) цивилизация стала доминирующим политическим игроком, а потом расширилась за счет подключения США и ряда других стран, в том числе Японии, Южной Кореи и Австралии с Новой Зеландией.

Но тут обнаруживается, что речь идет об одной из версий Запада, в обиходе опознаваемой как мировой полицейский. А в геополитическом — как гарант стабильности и воин света, защищающий от тьмы в виде (если брать прошлый век) Гитлера и его коалиции, потом СССР, спорившего с Западом за мировое господство, ныне опять путинской России, тираний типа Ирана, террористических движений вроде Аль-Каиды или Исламского государства, других игроков, отрицающих то, что именуется как общепринятость правил международного поведения.

Именно к этой интерпретации Рогов апеллирует как к инстинкту самосохранения Запада, который не может допустить выигрыш какой-либо деструктивной силы типа путинского режима или ХАМАСа, ибо в появившуюся брешь неминуемо устремятся другие соискатели своей части пирога. И щель превратится в пробоину.

Однако стоит только пересечь американскую границу и погрузиться в доминирующие интеллектуальные дискурсы американских университетов и аналитических изданий, как тут же выяснится, что здесь роль Запада не просто далека от той, к которой апеллирует Рогов, но и подчас прямо ему противоположна. На протяжении послевоенных десятилетий роль Запада здесь оценивается не как роль воина света, сражающегося со тьмой, а как роль колонизатора и империалиста, который в своих экономических и политических интересах на протяжении веков сначала завоевывал более слабые страны в Африке и Америке, а потом эксплуатировал их ресурсы в своих эгоистических интересах.

И был не стороной света, а стороной тьмы, за действия которой в рамках антиколониального дискурса многочисленные исследовали извиняются, каются, призывают политиков к ответу. И политики в рамках этого доминирующего антиколониального дискурса соглашаются с этой интерпретацией, видят свою ответственность и строят политику по заглаживанию и искуплению вины того самого Запада, каким он представал на протяжении XIX и первой половины XX  века.

То есть одновременно существуют две версии западной цивилизации: одну из них вполне условно можно обозначить как Запад 1.0, тот самый воин света и защитник слабых и угнетенных, которым западная цивилизации выступает у того же Кирилла Рогова и, понятно, не только у него. Но одновременно существует и Запад 2.0, который на протяжении веков колонизировал и эксплуатировал многие африканские и латиноамериканские страны, за что сегодня исследователи и политики приносят свои перманентные извинения.

И этот Запад – не победитель, а противоречивый политологический и культурологический гомункул, который всегда в текущем времени объявляет себя (и требует признания от других) защитником света, несущим непросвещенным и нецивилизованным народам христианскую истину и новые экономические возможности. Однако по пятам этой интерпретации его деятельности следует другая, которая методично опровергает первую, выявляет, изучает и фиксирует политические и экономические преступления, которые заменяют собой версию о посланце света и свободы на версию колонизаторства и угнетения.

Но вот от вполне для кого-то умозрительных заключений мы переходим к двум идущим войнам – российско-украинской и палестино-израильской, и видим, что в этих конфликтах Запад выступает в версии 1.0. В Украине он поддерживает жертву агрессии, в Палестине – жертву террористической атаки ХАМАСа. И если в случае Украины с версией Запада 1.0 согласны многие: так, за резолюцию с осуждением России как агрессора в войне против Украины проголосовала 144 страны ООН. То в случае с палестино-израильским конфликтом признать за Западом право на версию 1.0 как защитника света, готовы куда меньше стран, а на самом деле только страны Запада, да и то в их официальных и статусных проявлениях. А вот активная и весомая часть обществ этих западных стран и подавляющее большинство незападных — на стороне осуждения Израиля за многолетнюю политику геноцида и апартеида палестинцев, аннексии и оккупации палестинских территорий, насильного выселения со своей земли сотен тысяч палестинцев. И здесь большинство видит поддержку Израиля как действие Запада в версии 2.0, как колонизатора и оккупанта, поддерживающего других колонизаторов и оккупантов в силу того, что это по тем или иным причинам выгодно сегодня.

Характерно, что и разные политические игроки апеллируют к разным версиям Запада в своих интересах. Так, Россия, отстаивающая свое право вести себя сегодня, как вчера вел себя Запад по версии 1.0, одновременно критикует Запад, опознавая в нем черты по версии 2.0 как колонизатора и империалиста. Но при этом объявляет себя защитником европейских или западных ценностей, которые Запад потерял, став Западом 2.0. А Россия в своих самописаниях остается верной этим ценностям, которые именует как традиционные. То есть использует контаминацию из обеих версий Запада, выделяя то одну, то другую по своим сиюминутным интересам.

Понятно, что к этой же версии Запада апеллирует и израильский режим и его лидер Нетаньяху, потому что Израиль, как и Путин, не делает ничего из того, что в прошлые века делал Запад 1.0, и ему, так же как Путину, не близок и враждебен Запад 2.0 с его акцентом на интересах меньшинств, покаянием за грехи колониализма и доминирующим идеям толерантности.

Однако сам Запад, для которого версии его интерпретаций иногда сосуществуют последовательно как прошлое и настоящее (то есть ошибочное прошлое и исправляющее его настоящее). А иногда как внутреннее и внешнее для самопозиционирования, когда Запад, как в случае поддержки Израиля, вынужден активировать версию 1.0 и поддерживать борьбу против варварства за свет цивилизации и прогресса, и при этом делать вид, что версия 2.0, доминирующая в интеллектуальном и политологическом дискурсе, — это внутреннее дело, не оказывающее влияния на реальную политику.

Но эта вынужденная активация версии 1.0 на самом деле обходится Западу очень дорого. Она заставляет Запад опять оказаться в критикуемом и обличаемом меньшинстве, потому что большинство продолжает интерпретировать западную политику по версии 2.0 как колонизатора и хищника империалиста, поддерживающего других колонизаторов и хищников, потому что сам такой. И в результате символическая роль Запада получает дискредитирующую оценку с неизбежной пролонгацией ее, пока конфликт находится в активной фазе. Но с большой степенью вероятности будет пролонгироваться и дальше, потому что атака ХАМАС и непропорциональный ответ на нее Израиля обнажил именно колониальный характер политики Израиля по отношению к Палестине, и вынужденная поддержка Израиля наносит непоправимый ущерб Западу.

Активация в интерпретации Запада по устаревшей версии 1.0 дискредитирует и уменьшает его силу, и позволяет многочисленным критикам из числа бывших жителей колоний отвечать давлением, ведущим к ослаблению Запада. Более того, логика послевоенного времени, переоценивающая политику Запада не как правильную и светлую, а как ошибочную и колонизаторскую, ставит вопрос, а не будет ли на следующем этапе пересмотрена и нынешняя политика Запада как защитника слабых и угнетенных в интерпретацию этой политики как вновь ошибочной и имперской?

Относительно Израиля сомнений нет, прогностически Израиль обречен рано или поздно лишиться поддержки Запада из-за его внутренних проблем и трансформаций, и у него просто не хватит сил на поведение в рамках версии 1.0. И он вынужден будет окончательно перейти к тотальной версии 2.0 как единственно возможной. Если Израиль, сфокусировав силы и понимание исторической неизбежности, успеет к этому времени перейти к политике 2.0, то есть оценить свою политику по версии 1.0 как ошибочную и колонизаторскую и сделать важные шаги по исправлению ситуации, у него будут шансы на историческое выживание. В противном случае существование Израиля как реликта колонизаторской политики Запада по версии 1.0 поставит его перед трудно разрешимыми проблемами.

Ситуация на украинском фронте, казалось бы, совершенно другая: колонизатором, по мнению большинства, является Россия, копирующая западное поведение прошлых веков. Но принципиальные критики Америки и Запада видят в самой подоплеке этой коллизии – неверное позиционирование Украины, которая откликаясь на заверения Запада о поддержке (хотя бы в рамках Будапештского меморандума) посчитала возможным вести себя с Россией без учета геополитических интересов последней. Но то неустойчивое равновесие, возникшее в результате активации Западом в российско-украинском конфликте версию 2.0, заставила Запад вернуться к версии 1.0. То есть защищая более прогрессивную и современную версию 2.0, активировать в себе функции 1.0. Не говоря о том, что в израильском случае Запад опять вынужденно возвращается к версии 1.0, а в Украине – как 2.0, а это неизбежно грозит конфликтом версий. Из-за неразрешимого противоречия в собственной конституции и символическом опознавании, которое более всего похоже на координацию движений. Сбой в координации всегда чреват падением.

Я, безусловно, не рассчитываю кого-либо переубедить, потому что мы одинаковы в том, чего хотим, скорее, не уточнения, а подтверждения своей позиции, и если мой потенциальный и уважаемый оппонент отличается чем-то от меня, то только наличием у него своей команды, за которую он болеет, а я нет. Ибо если у меня есть некоторая воображаемая своя команда, то это те, кто, — возможно, в приступе высокомерия — отказывается от простого во имя сложного, и в последнем видит исчезающий и алкаемый смысл.

В данном случае вопроса: как получилось, что жертвы самых жестоких, возможно, расовых репрессий в истории сами превратились в сторонников расового (хотя подчас стеснительно камуфлируемого) превосходства? И вместе с ним отрастили себе качества, раньше присущие лишь отщепенцам в еврейской среде, и из малохольных интеллигентов превратились в кареглазый и черноголовый вариант белокурых бестий, с презрением смотрящих на арабскую прореху на человечестве, хронических второгодников цивилизации?

Я мог бы начать с личных наблюдений над рядом знакомых, которые после переезда в Израиль очень быстро менялись, вместо испуганного панциря черепахи, куда в грубой Рашке они прятались после любого громкого звука, очень быстро обзавелись блестящими латами рыцаря Сиона и рвались в бой с любым самым далеким воображаемым или реальным противником.

Ответ, конечно, прост: свое государство, защищенное грозной по меркам региона военной силой, обеспечивает своих сторонников коэффициентом увеличения  символических размеров. И любой узкогрудый и тонкошеий провинциал из Житомира очень быстро начинает ощущать, что отбрасывает тень гиганта и победителя в словесных баталиях, но и не только.

Однако идея перевоплощения еврея из страдательной и униженной функции в вариант современного мессии была сформулирована до создания государства Израиль и отчасти помимо него. Знающие предмет помнят, что идея создания подконтрольного еврейского государства то в Крыму, то в Биробиджане волновало воображение советских руководителей задолго до войны и Холокоста. Так, оценивая проект Еврейской автономной области на реке Амур на советско-китайской границе, председатель ВЦИК Калинин ставит задачу переформатирования еврейского характера, мечтая о новом облике еврея: «Я считаю, что биробиджанская еврейская национальность не будет национальностью с чертами местечковых евреев из Польши, Литвы, Белоруссии, даже Украины, потому что из нее вырабатываются сейчас социалистические “колонизаторы” свободной, богатой земли с большими кулаками и крепкими зубами, которые будут родоначальниками обновленной, сильной национальности в составе семьи советских народов».

Борис Гройс, обсуждавший около десяти лет назад проблему перерождения еврейской натуры в послевоенной истории, делает акцент на евреях «с большими кулаками и крепкими зубами», то есть сильных и агрессивных, но и задача стать «колонизаторами» заслуживает акцента.

Гройс справедливо выводит идею еврейской трансформации не столько из необходимости строить свое еврейское государство во враждебном арабском окружении, сколько из идей первых сионистов и, в частности, идеологии одного из сооснователей сионистского движения Макса Нордау, автора некогда знаменитой книги «Вырождение», которая была резкой и яркой реакцией на модернистское искусство, опознаваемое им как искусство дегенеративное. Именно эти идеи стали одной из несущих конструкций нацистской идеологии, при тщательном затушевывании того факта, что сам конструктор борьбы против декадентской культуры — не белокурая бестия, а еврей Симха Меер Зюдфельд, сын венгерского раввина. Став натуралистом и эволюционистом, а после дела Дрейфуса — убежденным сионистом,  Нордау с его говорящим псевдонимом поставил задачу превращения евреев из физически слабых и немощных обитателей восточноевропейских местечек, где они вели неправильный образ жизни, в то, что он афористично сформулировал в виде программы сионизма как «мускулистый иудаизм». Те же идеи кибуцев, где евреям пришлось заниматься тяжелым (и полезным) физическим трудом вместо привычной бухгалтерии в черных нарукавниках, банковских операций и шлифовки алмазов, позволяли, отталкиваясь от дегенеративной культуры, воспитать новую нацию физически и морально заточенных на победу рыцарей эволюции.

Так что реальная эволюция, сопровождавшая идеи сионизма на пути их воплощении в ближневосточную утопию, оказалась программой, воплощенной в жизнь с двух сторон — истории возникновения государства в Палестине и новой израильской нации, у которой с униженными обитателями местечек на Юге Российский империи или Польши общими оказались только символические воспоминания.

Гройс делает акцент на социалистической подоплеке государственного строительства еврейского государства на Ближнем Востоке и предполагает, что без этой прогрессивной идеологии, возможно, у евреев на Ближнем Востоке ничего бы не получилось. Но здесь стоит увидеть точку перелома, которая исторически относится к 1967 году, когда в результате Шестидневной войны Израиль захватил территории, в три раза превышавшие его официально признанные границы, а затем решил торговать завоеванными землями, обменивая их на признание со стороны арабских соседей. Но палестинцам предложить было нечего, и их в рамках программы всесоюзного старосты Михаила Калинина превратили в колонии.

Одновременно происходит на сразу понятное изменение идеологического программирования, как самооправдания, в результате которого из социалистов и левых демократов израильский политикум, а затем и общество становятся правыми националистами. Которые вынужденно на эволюционном марше заменили опознаваемый как прогрессивный и демократический социализм консервативной узко-национальной и провинциальной идеологией превосходства. Эхом той катастрофы, жертвами которой евреи стали par excellence на предыдущем повороте. Но ведь катастрофа как христианское Откровение это — долгоиграющая пластинка, да?

Несколько лет назад я был свидетелем, как передо мной проходила таможенный и пограничный контроль, вероятно, спортивная израильская команда, юных баскетболистов или волейболистов, высоченных и шумных молодых людей, с шутками и прибаутками проходивших параллельную процедуру пересечения американской границы. В принципе, в них не было, возможно, ничего особенного, такое поведение шумной и аффектированной раскрепощенности с демонстративным пренебрежением к окружающим вообще характерно и для русской провинциальной молодежи, и для латиноамериканских или чернокожих компаний в том же Нью-Йорке. И то, что я вспомнил о Максе Нордау, мускулистом иудаизме, национальном возрождении и отказе от дегенеративной декадентской тонкости самокопания, то это просто специфика восприятия. Каждый видит свое, даже если видит разное.

Поразбираемся с отношением к палестино-израильской войне. У реакции на происходящее есть два противоположных полюса, и мнения между ними. Характерной чертой нынешнего конфликта является то, что на полюсах сосредоточено большинство мнений, а мнения посередине редки и редко артикулируются.

Произраильская позиция состоит из интерпретации произошедшего как жестокого теракта и необходимого ответа на него со стороны Израиля. Предполагается, что до 7 октября, когда боевики ХАМАСа коварно вторглись на израильскую территорию, страна жила в мире со своими соседями, снабжала Газу водой, электричеством, переводила им деньги со стороны спонсоров Газы из числа арабских стран и ЕС. И жестокие, зверские убийства мирных граждан боевиками ХАМАСа, также захвативших более 200 человек в заложники, были актом ничем не спровоцированного террора. То есть те, кто разделяют эту позицию, допускают, что у боевиков могли быть какие-то претензии к государству Израиль, но эти претензии никак не являются оправданием массовых и кровавых убийств. Поэтому ответная операция в Газе есть акт самозащиты: если не уничтожить боевое и политическое крыло ХАМАСа полностью, рано или поздно ХАМАС соберется с силами и нападет снова.

Пропалестинская позиция оценивает ситуацию противоположным образом. С привлечением истории. Израиль, накануне объявления ООН о создании двух государств в 1948 – еврейского и палестинского, вытеснил со своих земель более 750 тысяч палестинцев путем запугивания и давления (они и их потомки и есть большая часть населения Газы). И затем, начиная с 1967 года, препятствовал созданию палестинского государства, захватил весомую часть палестинской территории, размещал и размещает на этих землях израильские поселения, аннексировал Иерусалим, по решению ООН совместно принадлежащий Израилю и Палестине. И жестоко наказывал палестинцев за акции протеста, в том числе из-за провокаций вокруг мечети Аль-Аксы. Только в 2023 году погибло около 250 палестинцев, и атака боевиков ХАМАСа на Израиль 7-9 октября была ответом на более чем полувековую оккупацию палестинских земель и жестокость по отношению к акциям мирного протеста.

Если попытаться суммировать мнения, принадлежащие пропалестинской стороне, то их интерпретация происходящего более всего напоминает антиколониальную революцию. Израиль захватил в 1967 арабские земли, выселил со своей территории проживавших там столетиями палестинцев и управляет палестинскими территориями как своими колониями, то делая им вынужденные послабления, когда уходит из сектора Газа под давлением мирового сообщества (где потом к власти приходит ХАМАС), и продолжая контролировать почти все аспекты жизни на Западном берегу реки Иордан, где размещается палестинская администрация.

Нападение боевиков ХАМАСа – это вынужденная реакция на многолетнюю колониальную политику Израиля, и ответственность за последнюю вспышку насилия – на Израиле, стране-оккупанте, проводящем политику апартеида и геноцида на оккупированных территориях.

Сложно примирить две полярные группы интерпретацией – акт жестокого террора по отношению к мирной стране (произральская позиция) и этап антиколониальной революции со стороны лишенных свободы и земли возмущенных палестинцев (пропалестинская позиция), однако и такие попытки делаются.

Я бы обратил внимание на статью одного из самых авторитетных американских интеллектуалов Джудит Батлер. Она осудила жестокость боевиков ХАМАСа за их нападение на мирных жителей Израиля, и при этом осудила Израиль за многолетнюю позицию лишения палестинцев их права на свое государство, оккупацию палестинских земель (кстати, интерпретация происходящего как колониализм звучит и у нее). Но Батлер не считает, что жестокость израильской политики оправдывает жестокость ХАМАСа. Эта жестокость не может быть оправдана, и какие бы побудительные причины в виде ответа на многолетнюю несправедливость и жестокость со стороны израильской стороны не существовали, никакая жестокость не есть оправдание жестокости.

Батлер по сути дела призывает палестинскую сторону к ненасильственному протесту, что, безусловно, не устроит палестинцев, уставших ждать и убедившихся, что Израиль, оккупировавший их земли и устроивший из Газы – наиболее яркое и плакатное определение – тюрьму под открытым небом, готов сохранять status quo бесконечно, и никаким мирным протестом его жестоковыйность не проймешь.

Но и произраильская сторона, возможно, готовая согласиться с призывами к мирному и ненасильственному протесту, столь же негативно отнеслась к призыву к ненасилию, потому что находится в стадии ответа на насилие и уверена в своем праве уничтожать боевое крыло ХАМАСа после его террористической атаки на Израиль. И, конечно, интерпретация происходящего как борьба с колониализмом, в которой палестинцы пытаются совершить антиколониальную революцию, Израиль не устраивает. Для Израиля палестинские земли не колония, которую он захватил и удерживает, а вариант сосуществования с недогосударством, с народом, не сумевшим создать свое государство, и его отношение к этим территориям — акт милосердия и помощи тем, кто не сумел войти в число цивилизованных народов.

Кстати, это очень важный аспект интерпретации произраильской стороной (как, впрочем, и радикалами палестинцами) происходящего в виде активного расчеловечивания противника: для Израиля боевики ХАМАСа, устроившие жестокий теракт 7 октября, — не люди, а звери. Именно поэтому акцент делается не на истории взаимоотношений израильтян и палестинцев, а на кровавом теракте. Причем процедуре расчеловечивания (повторим – это двусторонняя практика) подлежат не только сами боевики, но и поддерживающие их жители сектора Газа – это порой проговаривается на самом высоком уровне, когда один из министров правительства Нетаньяху призвал нанести ядерный удар по сектору Газа, так как все его жители комбатанты. Но даже если не брать самые яркие высказывания, общая стратегия израильской пропаганды (и хамасовской пропаганды тоже) состоит в массированном расчеловечивании палестинцев (и израильтян), акценте на их неспособности к государственному строительству, тому, что в других условиях, именовалось прорехой на человечестве.

И поэтому призыв к взаимному отказу от насилия, прозвучавший в статье Батлер, почти одинаково неприемлем для обеих сторон.  Каждая из сторон считает себя потерпевшей, каждая из сторон считает противника – не заслуживающим снисхождения и человечности. Однако если согласиться с интерпретацией происходящего как протеста против колониальной политики, то в истории есть примеры победы над колонизатором с помощью ненасильственного протеста, как это произошло в Индии, боровшейся за независимость от Британии. Или с борьбой за права черных в Америке под руководством Мартина Лютера Кинга. Но особенность индийской революции заключалась в том, что британская администрация в Индии была песчинками в море индусов, и ненасильственный протест был вариантом мягкого удушающего приема на шее колонизаторов. Само море людей обладало такой силой, которой, конечно, не обладают палестинцы на своих землях, методично уменьшающихся по мере проведения политики ползучей аннексии с помощью строительства все новых и новых еврейских поселений.

Да и примеров вполне насильственных и кровавых антиколониальных революций в истории куда больше, это и американская революция против британской колонизации Америки, и множество других революций в Африке и Латинской Америке, в которых колонизаторам, однако, пришлось уступить. Хотя они все пытались интерпретировать антиколониальные революции точно так же, как сегодня это делает Израиль: террористы, подзуживаемые из-за рубежа, нападают на администрацию и ее солдат, пытающихся сохранить мир в той или иной стране. И если колониальная администрация отступала в конце концов, как это произошло с той же Францией в Алжире, Португалией с Анголой и Мозамбиком, и в десятках других колоний европейских стран, то это было отступление перед силой и моральным осуждением мирового сообщества.

Кстати, почти все репрессивные меры со стороны колонизаторов были ответом на тот или иной вид протеста, который именовался терактом или вооруженным мятежом, но никогда не проявлением законных прав оккупированной страны.

Резонно возразить, что так, как ведет себя Израиль со своими колониями, вели себя все без исключения страны-колонизаторы, разница только в одном: это был XIX и XX века, а Израиль повторяет то же самое в веке XXI, на фоне уже давно победивших антиколониальных революций прошлого.

На стороне Израиля США (Байден, в отличие от Обамы, хотя, казалось бы, утверждает преемственность его политики, занимает отчетливо произраильскую позицию, пытаясь перетянуть на свою сторону колеблющихся правых из клиентелы Трампа), а также истеблишмент многих стран, в том числе арабских, которым не нужны никакие революции, а нужна консервативная стабильность.

Однако на стороне палестинцев – куда большие по численности силы в различных обществах, в том числе европейских, что показали массовые протесты против и за политики Израиля в Газе, плюс – интеллектуалы. Среди наиболее известных интеллектуалов мира практически нет сторонников жесткой израильской политики, есть, безусловно, произраильские голоса, но снабженные куда меньшим усилением от уровня известности и авторитета.

Но есть на стороне Израиля еще одна важная мировая тенденция – это волна консервативных революцией по всему миру от России, Италии, Австрии, Венгрии до Трампа в США и похожих популистов в Латинской Америке. Да, сегодня Россия, оказавшаяся в изоляции из-за войны в Украине (еще один пример колониальной войны и антиколониальной революции) перестала поддерживать Израиль, хотя все прошедшие годы Путин ссылался на политику Израиля как пример для себя. Но на стороне Израиля этот интернационал правых консервативных сил, и как Путин ждет возвращения Трампа, так Израиль ждет того же с похожими надеждами.

То есть палестино-израильский конфликт попал в колею сразу нескольких и противонаправленных мировых процессов – завершения антиколониальных революций с очень мощной поддержкой интеллектуалов и большинства западных стран, с одной стороны, и правого поворотаконсервативных сил, предстающих одним из парадоксальных, но влиятельных движений последних десятилетий, с другой.

Имеет ли шанс в такой ситуации быть услышанным призыв к обоюдному ненасилию? Опасность для Израиля, исходящая от нарастающего осуждения обществ европейских стран (а за обществом и политиков), вполне вероятно остановит в ближайшем будущем операцию Израиля в Газе, но изменит ли общий тренд на непримиримое отстаивание своей правоты (без учета интересов противоположной стороны) — сомнительно. Пока сила на стороне Израиля, он будет действовать по обстоятельствам, но распределение и перераспределение сил – это именно то, чем история богата и знаменита. Нет такой силы, которая рано или поздно не обернулась бы слабостью, и к этому стоит быть готовым. Но, как показывает история, никто к этому никогда не готов.

Фотографировать меня учил Алик Сидоров, который вывел за ручку на авансцену московских концептуалистов, сделав их знаменитыми своим журналом «А-Я». Хотя что значит учил, ничему он меня не учил, а просто на протяжении нескольких десятилетий я был свидетелем (подчас недовольным) того, как он фотографировал и что, в том числе во время совместных поездок в Крым, где он снимал свои огромные безлюдные пейзажи для цикла «Киммерия». Но как Алик ни старался, я взял в руки камеру только с наступлением цифровой эры, потому что увидел здесь возможность для многослойности изображений, более близких моей эстетике.

Но я до сих пор не снимаю почти ничего, кроме бездомных и помоек (последние живописны или, на другом языке, говорящи только в бедных странах, где нет разделения мусора), и еще снимаю что-то для своих видеороликов, то есть вполне служебно. Но вне прагматических целей мне все остальное не интересно, и те абстрактные пейзажи, которые я решил показать сегодня, это почти случайность. Раз в год ближе к ночи я выхожу и снимаю что-то поблизости от дома, где живу в Новой Англии, и последний раз получилось немного более любопытно, чем обычно. Мост впереди, два светофора и безлюдье с трассирующими следами бесплодной мысли.

Алика мне не хватает, пожалуй, больше, чем Вити Кривулина и Димы Пригова, хотя с последним у меня было больше общего, мы чаще совпадали в своих реакциях на заоконный мир. А вот Алик, обиженный на перестройку, в которую не уместился, начал в последний период своей жизни издавать тот легкий дребезг русско-патриотического недовольства, который я терпел с трудом. Но он, несмотря на эти, непонятно как возникшие идеологические расхождения (то есть понятные, конечно, но слишком сложные для быстрого письма), относился ко мне с нежностью, я бы сказал отеческой, хотя в наших отношениях не было этой разницы в возрасте, она была, конечно, как разница между 40-и и 50-и советскими годами, но я ее почти не ощущал.

И, однако, именно Алик порой говорил мне то, что ни Кривулин, которого к этому времени уже не стало, ни Пригов, не сказали бы. Так, на выход моего «Письма президенту» Пригов отреагировал, попеняв, что я обращаюсь к Путину на «ты»: он сам был настолько озабочен санитарной дистанцией между собой и другими, что для него это тыканье было оглушительным оскорблением. А Алик сказал куда точнее, что мне не видать популярности, потому что я описываю исключительно свою войну и никого не зову на помощь. А читателю холодно и неуютно в этой позе наблюдателя, и он готов платить сторицей только за соучастие, которого я никогда не предлагал.

Было бы преувеличением сказать, что я не думал, почему у меня нет и никогда не было какой-либо идентичности, растворяющей меня в ней хотя бы отчасти. Я всегда ощущал дистанцию, ближе всего я олицетворял себя с андеграундом, да и то лишь до перестройки и все равно отчасти, а потом увидел, что и здесь ощущение общего было ложным и временным, как противостояние совку, из которого одни пошли налево, а другие направо.

Это качество ценили, пожалуй, только различные именитые фонды, приглашавшие меня в качестве эксперта в свои советы, так как моя объективность обеспечивалась чуждостью, смягчённой легким любопытством по отношению ко всем по сути дела и всему. У меня нет национальной идентичности изначально, кроме насмешки она у меня ничего не вызывает, у меня нет политической идентичности – по крайней мере, постсоветские либералы для меня почти такие же чужие, как путинская номенклатура. Единственное, что вызывает мой сочувственный интерес, это эстетические пристрастия, возможно, потому что они для большинства какая-то экзотика. Да и мои эстетические вкусы покоятся на убеждении, что эстетика лишь функция от социальных и психологических вещей, просто эта корневая связь скрыта от взгляда. Скажем, сейчас я размышляю о вкусе в еде, то есть как наши социальные и культурные свойства проявляются в том, что нас тянет попробовать, просить этот борщ или котлеты, а что доставляет не удовольствие, а ощущение опилок.

А так – да, я сражаюсь на этой столетней войне один, у меня нет армии, нет фронтовых товарищей, они были когда-то, но та война – давно в архиве, а так – роль чужого среди чужих, о чем Алик меня предупредил, посетовав, что я никогда не зову на помощь, значит, никто и не придет.

Попробуем схематизировать и концептуализировать современный поворот палестино-израильского конфликта. 7-9 октября произошло нападение боевиков ХАМАСа на Израиль, в результате чего было убито более 1400 израильтян и около 3000 ранено. С точки зрения международного права, произошло преступление, израильская юстиция открыла уголовное дело и начала собирать свидетельства и улики.

Однако официальный Израиль не захотел оставаться в рамках права, которое предполагает уголовное преследование за совершенное преступление, поиск виновных, выяснение мотивов, судебное определение вины, а намеренно стал интерпретировать его в совершенно ином эмоциональном и концептуальном ключе. Как бесчеловечное злодеяние, требующее жестокого отмщения. И в общем и целом понятно, почему. Правовые рамки сковывали руки, да и ситуация, когда преступники скрылись на территории, которая не контролировалась израильской юстицией, обнаруживала трудности, которые праву, в том числе международному, преодолеть было затруднительно.

Но официальному Израилю, поддержанному большей частью израильского населения, право в этой ситуации только мешало. Помимо чисто эмоционального аспекта, требующего насколько можно быстрого воздаяния за преступления, отказ от языка права и переход на другой эмоциональный регистр позволял, на первый взгляд, легче и быстрее воздать за совершенные преступления. Однако любой переход из рациональной области (каковой является право) в эмоциональную моментально ведет за собой нарастающий вал неточностей, когда за конкретные преступления, совершенные в определенное время и в определенном месте, отвечают те, кто непосредственно в преступлении участия не принимал, но, возможно, эмоционально их поддерживал (или не поддерживал, при эмоциональном ответе это различение уже становится мало существенным).

На самом деле архаические практики типа мести лежат за слоем, репрезентируемым правом в большинстве культур. Право — более современная и упрощенная версия общественной справедливости, а вот такие вещи как самосуд, кровная месть и прочее являются слоем в разной степени вытесненной реальности. Но дело не только в том, что та же месть — более архаическая и варварская область реакций на преступления (если полагать право приметой цивилизации). Месть и апелляция к ценностям доправового или надправового способа интерпретации позволяет освобождать себя от рациональной точности закона и права.

Если попытаться найти образный и метафорический вариант различения права и мести, то месть, также являющаяся инструментом поиска справедливости, предполагает возможность расширенного толкования вины за счет привлечения такого субъекта преследования как посторонний в интерпретации Камю. То есть такое распространение вины, которое позволяет рассматривать внутренние или эмоциональные реакции как вариант вины, которые с точки зрения права отсутствуют, а в случае замены права местью вполне могут нагружаться разной степенью ответственности.

Понятно, почему официальный Израиль практически мгновенно решил отказаться от языка права и начал говорить на языке мести. Только язык мести за бесчеловечное злодеяние открывал возможность для такой военной операции против сектора Газа, при котором наказанию бы подвергались не только преступники, совершившие преступления, но и те, кто сам преступлений не совершал, но как посторонний эмоционально их поддерживал (или не поддерживал, это уточнение становилось ненужной подробностью).

Однако идея распространения на постороннего вины за несовершенные им преступления обладает очевидной опасностью. Если посмотреть на то, что совершили боевики ХАМАСа 7-9 октября в Израиле, то они точно так же наказывали посторонних, вся вина которых состояла в том, что они не боролись против оккупации палестинских территорий Израилем и превращались как бы в комбатантов (точно так же, как сегодня по умолчанию официальный Израиль рассматривает любого жителя сектора Газа).

И это та последовательность неправовых действий и преступлений, которые можно интерпретировать как терроризм, с одной стороны, или военные преступления (или преступления против человечности), с другой. Но прервать дурную бесконечность перекладывания вины с преступника на постороннего это не может. Потому что эмоциональное облако намного шире и аморфнее рационально правового.

Более того, если попытаться рассмотреть особенность синтаксиса распространения вины с реального преступника на постороннего, то в нем отсутствует такой знак препинания как точка. Нет, собственно говоря, начала, любое начало есть реакция на какую-то другую эмоциональную последовательность, и взять что-либо в скобки (или, напротив, вынести за скобки) оказывается затруднительным.

Вот боевики ХАМАСа, участвовавшие в нападении на Израиль 7-9 октября, в качестве причины нападения выставили длящуюся не одно десятилетие оккупацию палестинских территорий Израилем и ситуацию вокруг мечети Аль-Аксы, в результате чего только в 2023 году погибло около 250 палестинцев и около 30 израильтянин. Хотя числа не являются здесь правовой субстанцией, по итогам предыдущих палестино-израильских конфликтов создается ощущение, что Израиль ценит одного израильтянина иногда как 100, а иногда и как 1000 палестинцев. По крайней мере, во время предыдущего обострения между ХАМАСом и Израилем, который провел в секторе Газа карательную операцию возмездия «Литой свинец», за 10 убитых боевиками ХАМАСа израильтян было убито более тысячи палестинцев. Понятно, это юридически некорректная норма, но в определённом смысле формула мести и ее повышающий коэффициент.

Но, повторим, переход от языка права на месть и расширение ответственности преступников на посторонних не обладает возможностью поставить точку, только запятую или другой знак препинания, предполагающий продолжение.

То есть в отличии от права, которое все процедуры поиска преступников и их наказания рационализирует, месть как эмоциональный субститут права может быть остановлена не столько насыщением кровью, сколько чисто формальным образом. С помощью внешней силы, не всегда физической, но силы общественного мнения и ощущения, что процедуру мщения стоит останавливать, ибо издержки становятся выше удовлетворения от мести.

Проблема нынешнего палестино-израильского конфликта заключается в том, что главная поддержка Израилю исходит от США, в которых замена права, особенно в международных конфликтах, местью встречается тоже часто. И негласно — культурно оправдана. Более того, почти всегда эта месть оказывается не только избыточной, но и обоюдоострой, что рационально мыслящими политиками осознается. Не случайно, уже несколько раз, пытаясь использовать рациональные вожжи для эмоционального порыва, разные высокопоставленные политики Америки напоминали, что Америка, сама поддаваясь на эмоциональную подмену права местью, как это было, в том числе, из-за реакции на атаку на Башни близнецы в виде войн в Ираке и Афганистане, в результате теряла намного больше, чем приобретала.

Понятно, что во время нынешнего эмоционального порыва властям Израиля и их болельщикам (варианту мягкой силы) вроде пока выгодно делать вид, что они не слышат осторожные речи. Но не нужно быть Нострадамусом, дабы увидеть, что только рамки рационального права способны стать чем-то вроде предохранителя от использования эффекта постороннего в палестино-израильском конфликте. Чтобы не гибли посторонние с обеих сторон, бурное эмоциональное море должно оказаться в гранитных берегах права (в том числе в рамках концепции двух государств для двух народов), в противном случае синтаксис противостояния будет продолжать обходиться без точек и повторять, и повторять дурную бесконечность обоюдоострой мести.