Если попытаться переформулировать причины войны России против Украины, то можно обнаружить за слоем видимых и объявляемых претензий, типа, спора за территорию Крыма, гонений на русский язык и движения в сторону Запада (ЕС и НАТО), куда более простое и куда более отчетливое чувство.

Понятно, что это в определенном смысле редукция, сумма разнообразных и разнокалиберных символических пластов, но они вполне сжимаются до просто вопроса: ты меня уважаешь? И если бы Украина, в рамках своих политических деклараций и политических же действий и устремлений, ощущала над собой внешний контур этого вопроса как правомочный, то не было бы никакой войны, разрушения инфраструктуры и смертоубийства.

Путин как тоже контур, контур русского мира, как его понимал Путин и вместе с ним его недавно столь сплоченная аудитория болельщиков, хотел увидеть только одно: положительный ответ на вопрос «ты меня уважаешь?» Ну, и разумеется все сопутствующие уважению  ритуальные жесты, то есть потупленный от легкого смущения взгляд, добрая улыбка, в которой читалось бы все то же уважение к русской истории и русской миссии. И, безусловно, взгляд не исподлобья, а хотя бы немного снизу вверх, на пресловутого старшего брата.

За это Россия готова была простить что угодно (кроме, конечно, перемены сюзерена с России на пресловутый Запад), но вот такого бы ритуального уважения вполне бы за глаза хватило.

Понятно, почему Украина не смогла ответить на этот сакральный вопрос утвердительно. Весь смысл национально-освободительного движения, центробежного от Кремля и его Красной площади (где всего круглей земля), и состоял в том, чтобы заполучить энергию, энергию отталкивания, освобождения от подчиненной позиции младшего брата или младшего компаньона. Украина, дабы двигаться, интерпретировала свое вхождение в русскую империю как неволю, рабство, ошибку. И стремилась эту ошибку исправить, возможно, слишком идеалистически воспринимая демократические декларации о равенстве стран, хотя бы в том же ЕС (хотя и там далеко не все равны, а есть и те, кто равнее, и это так называемые старые демократии, безусловно обладающие символически большим авторитетом, чем новые члены ЕС, в том числе вырвавшиеся из советского плена).

Но политическое осознание себе выбрало путь национально-освободительного тренда, и именно это не могла простить Россия.

Если отойти на шаг назад, то легко убедиться, что на протяжении почти всей истории, истории российской, а потом советской и опять российской империй, отношения между Кремлем, русской косточкой в спелом или зеленом (кому как) плоде, как сюзереном, и остальными территориями, как вассалами или колониями, были далеки от канонически имперских. Те же Финляндия или Польша жили куда богаче российской глубинки и обладали куда более просторным сводом прав и свобод, по сравнению с русскими. И это не результат внутренней колонизации, как иногда утверждается, просто Россия, мучимая, очевидно, комплексом неполноценности и попытками переформулировать эту неполноценность как комплекс превосходства, не хотела по примеру других метрополий или имперских центров жить за счет колоний. Она хотела от них только одного: уважения. Уважения как старшего в патриархальной семье, и готова была предоставить большую корзину свобод и экономических прав в обмен на уже указанный ритуальный взгляд снизу вверх.

Советская империя в этом плане вполне наследовала российской, она хотела только править, она использовала так называемые национальные республики как оселок, как точильный камень, которым добывала вечный огонь недостающего уважения, а все материальное было во вторую, третью и десятую очередь.

Может показаться, что это было не так во время эпохи после коллективизации, которая обрушила экономику и привела, в том числе, к голодомору в той же Украине. Но это не была попытка ограбить до нитки украинцев во имя старшего русского брата. Сталинская идея была другой: он грабил крестьян в пользу нового символического сюзерена по имени пролетариат. Во всем остальном сталинская империя была точно такой же: национальность имела только символический характер, она почти не мешала продвижению по карьерной лестнице, если только симоволическое неравенство не подвергалось сомнению.

Конечно, здесь было много чисто риторического, идеологического и лицемерного, потому что общими правилами построения сталинской империи многие новые выдвиженцы пользовались в свою пользу, но общий тренд, общее имперское течение оставалось прежним. Ты меня уважаешь? – звучал вопрос из Кремля, и ответ мог быть только одним: да.

Та изумляющая многих поддержка Путина со стороны его электората, который иногда называется глубинным народом, поддержка, именуемая также имперским синдромом, объясняется просто. Тем же комплексом неполноценности от неудач русской цивилизации, веками проигрывающей цивилизации протестантско- католической, проигрывающей именно материально. То есть исчисляемо. И именно поэтому русская империя и имперские потуги так легко получают поддержку и энтузиазм миллионов, что и человек в Калуге или на Сахалине, который твердит: ни шагу назад, не отдадим ни пяди земли ( которой он никогда не видел, как те же Курилы, да и не увидит никогда), — это все тот же самый вопрос: ты меня уважаешь?

Поэтому и развал вполне монструозного СССР интерпретировался как величайшая геополитическая катастрофа, потому что – плевать на нищету и отсутствие туалетной бумаги – развал этой тюрьмы народов означал развал той системы априорного уважения, которая единственно грела и греет сердце русского человека. И этот русский имярек, осознано или бессознательно (то есть двигаясь по течению и инерции реки русского самосознания) ощущает, что его волнует, прежде всего, утвердительный ответ на вопрос: ты меня уважаешь?

И ненависть, сменяющая былую любовь к царю, вождю, императору, как только он терпит поражение в войне, объясняется все тем же. Проиграв, царь лишает своих подданых утвердительного ответа на вопрос об уважении. Он оказывается симптомом и катализатором потери уважения и самоуважения, а это не прощается. И даже теряя сознание от опьянения, человек твердит одну и ту же пропись: единственный вопрос, который и есть национальная идея.

Потому и такой акцент на силе, без конвертирования ее в материальную выгоду, что материальное – лишь слабость, лишь то, что бросает тень на незыблемое и незаменимое: уважение. И путинский безумный ультиматум Западу накануне войны только об этом.

Украине все бы простили, только подмигни, только склони выю, только изобрази покорность, только встань в подчинённую позицию: мы готовы носить вас на руках, как детей, баловать и угождать причудам, только откликнись уважением и признанием нашей роли. Роли старшего брата, готового за младшего в огнь и воду (по крайней мере, в теории); только ответь да, только забудь о свободе в семье.

И Украине (как и Беларуси) Россия готова была предоставить место в триумвирате, чтобы вместе править, чтобы вместе возвышаться, только что бы на миллиметр, на капельку, но стоять выше; и чтобы это выше было бы честно и однозначно принято. Типа, пьедестал почета. От сердца, от всего сердца. Как присяга.

Но ты меня уважаешь? — камертон. Нет? Тогда мы идем к вам.

В убийстве кувалдой бывшего заключенного и вагнеровца Евгения Нужина имеется ещё одно дополнительное, факультативное измерение. А именно рифма с героем романа Солженицына Глебом Нержиным. Как и Нужин, Нержин заключенный. Оба воевали, оба неудачно. Оба сидели в блатной зоне, Нержин в шарашке, Нужин в красной зоне, так как до ареста успел послужить в милиции. 

Несмотря на разницу образования и культуры, оба в определённом смысле консерваторы и отрицают прогресс. Нержин против прогресса, так как прогресс приводит к ядерной бомбе, хотя очень может быть ядерная бомба лишь ширма для наделения героя консервативными взглядами, что импонировало и самому писателю. Нужин — тоже, так сказать, консерватор, насколько это применимо к людям путинской эпохи: крымнашист, патриот.

 Разница между ними в букве «р», которая предполагает определенную косточку в герое Солженицына, тоже с каким-то ежом за пазухой фамилии. В то время как Нужин легко сбивается на ужин и вообще перегружен какими-то ужами упрощений, как облегченная версия Нержина. 

И однако аффектированное убийство Нужина турбопатриотами из пригожинской компании все равно перекресток. Ведь сам Солженицын неровно дышал в сторону Путина, брал из его мягких рук награды, отвергнутые у Ельцина; сам писал о триединстве России, Украины и Белорусии, то есть был путинистом до Путина. Или Иоаном крестителем, если и у мракобесия есть предтечи.

И, однако, есть основани полагать, что удары кувалдой попадали не только по Нужину, но и по Нержину, потому  что у Солженицына было много за что упрекать, но тюремное братство для него не являлось пустым звуком. И то, что солдаты удачи расколошматили голову лагернику, неудобному и строптивому, что твой Нержин, это в какой-то степени тот уровень невменяемости, которую и Солженицын при всей его мракобесности вряд ли одобрил. Поэтому не будет преувеличением увидеть, что пригожинцы не просто какого-то безвестного штрафника убили с акцентированным зверством, а разбили в дребезги сочувствие к путинской авантюре со стороны таких вполне сочувствующих, как писатель Солж. 

А вместе с ним и сочувствие целого ряда стеснительных и интеллигентных мракобесов: богоискателей и певцов «боже царя храни». Ведь этот Нужин тоже был монархист и как бы черносотенец, а с буквой «р» он вообще диссидент и оппонент всего, что слишком просто ложится в либеральную строку. Так что разбили  не только голову бедолаге, но и символическое единство между лагерниками и отморозками. И, значит, мороза и лютого холода только больше будет.

Смотря репортажи про несчастных мобиков (о Херсоне молчу), брошенных на фронт без элементарной подготовки, желания и экипировки; с обмундированием подчас непригодным для использования и оружием из музейных архивов; с их – мобиков — рассказами о том, что у них даже лопата одна на троих, а после накрывшего их артобстрела все офицеры сбежали, они частично погибли, частично разбежались по соседним лесам; я вспомнил одного моего старинного приятеля. Мы учились в параллельных классах одной физматшколы, потом общие литературные интересы привели нас в ленинградский андеграунд; много разговаривали в облаках дыма и алкогольных паров – толстым слоем тонкий пепел, — и почти сразу обнаружили принципиальное несовпадение во взглядах.

То есть, казалось бы эстетически были близки, политически вроде тоже, совок не принимали на дух, но однажды – я уже, кажется, рассказывал эту историю – обсуждая какие-то военные проблемы, Афган еще не начался, до Чечни тоже целая эпоха, на часах, скорее, середина, чем конец 70-х, с раздражением, мною непонятым, мой приятель на озвученную мной информацию, что лучшая пехота на сегодняшний день (кажется) малазийская (я ему пересказывал, как водится, какую-то статью), а в пятерку стран с лучшим спецназом входит и Израиль, сказал, что взвод русских автоматчиков покрошил бы всю хваленную армию Израиля в лоскуты.

Не помню антуража разговора, где, когда, у меня на еженедельных субботних посиделках, в каком-нибудь походе с палатками на Карельском перешейке, знаете, как это было, у догорающего костра или в тесноте мокрой палатки, но я запомнил слова и короткое кипение с трудом сдерживаемого негодования. Не думаю, что придал этой реплике особое внимание, но запомнил и припоминал каждый раз, когда наши взгляды, казалось бы, почти общие, вдруг разъединялись. Когда сбили корейский боинг в 1983, и он вместе с другими нашими приятелями, занял позицию защиты права на суверенитет от шпионского или враждебного проникновения. Или когда Матиас Руст сел на Красную площадь.

И надо ли говорить, что путинская эпоха нас окончательно развела по разные стороны этого боксерского ринга. Украинские события мы уже не обсуждали, точкой невозврата стала грузинская война 2008, я запомнил еще одну фразу из обсуждения дрейфа Грузии в сторону Запада, что он – мой приятель, о нем речь — может поспорить на что угодно, но в течение трех-пяти лет, скорее, трех, чем пяти, на территории Грузии будет база НАТО. Спор бы он, конечно, проиграл, но уже некого попенять ему на неточность шапокозакидательных политических прогнозов.

Но здесь важна вот какая деталь: я говорю о человеке, хорошо образованном, не знаю, защитил ли он докторскую с тех пор, как мы расстались, но не скобарь, культурно вменяемый, со всеми будущими звездами андеграунда приятельствовавший, и с Приговым и Кривулиным, что называется, на дружеской ноге, и однако.

Это однако имеет отношение к тому, что на самом деле происходило все последние десятилетия и вылилось в войну против Украины. И к тому разочаровывающему  для патриотов уровню российской армии, что является порогом, через который многим уже не переступить. Мой приятель, кстати, внешне довольно похожий на Путина, только Путина, прочитавшего не Ильина и Мединского, а по сути дела все, что можно было прочесть, если читать почти непрерывно всю жизнь, что тут же отпечаталось на челе, в той знаменательной фразе про взвод русских автоматчиков, который в лоскуты порвет всю израильскую армию, это и есть синдром, вылившийся в войну, из которой России и тому, что именуется русским миром, целыми не выйти.

Сказали – синдром, теперь уточним. Для умных русских людей, смотревших на российскую историю из глубины брежневского застоя, было очевидно, что Россия – аутсайдер. Что она не может конкурировать с Западом цивилизационно, что она потенциально вроде как богата, но реализовать ничего из знаковых вещей типа – как говорят сегодня – телефона, компьютера, фотоаппарата, самолета.

Однако русский патриот смотрел на это с печалью, которую утихомиривал двумя соображениями: про русскую духовность (не будем уточнять, что это) и русскую силу. Мол, из-за духовности мы самые прозрачные, самые рефлекторные, самые отзывчивые, а благодаря силе – мы всех на самом деле сильней, и всех – не будите лихо – порвем (если что) в лоскуты.

То есть в 1976, возможно, году, мой приятель-интеллектуал, примерно так смотрел на то, что сегодня именуется русским миром и видел ровно то, что заставило вторгнуться в Украину 24 февраля, а теперь скрежетать мрачно зубами, боясь думать о том, чем все это закончится. Смотрел как и многие сегодня, по крайней мере, до вторжения в Украину и обнаружения, что русская армия от тайги до Британских морей далеко не всех сильней, а, скорее, слабей. Вот это – всех порвем в лоскуты – мы всех этих Наполеонов, Гитлеров, с которыми никто не смог справиться, разбили в пух и прах и уничтожили. Понятно, что ни о каком лендлизе или втором фронте при этом не упоминается, потому что это подробности, орнамент, кружева вокруг символа веры, который есть русская сила.

Украинское сопротивление агрессии сделало главное: дезавуировала русский символ веры. Понятно, что Путин будет терпеть до последнего, будет бомбить энергосистему Украины, погружать ее в хлад и мрак, возможно, заставит вместе с уставшим Западом согласиться на перемирие; но обрушение символа веры произошло, и все истинно верующие не могут не спросить за это с Путина. Для истинно верующих неприятны, конечны, все эти подробности типа Бучи, нецивилизованного поведения российского воинства, садизма, грязи, жестокости, но это все было бы прощено, если бы он своей дурацкой кампанией подтвердил, что русская армия всех сильней. И что пусть другие выдумывают айфоны, кэноны и самсунги, мы, тихие скромные люди, не умеющие, да, забор подправить и дороги построить, обладаем такой потенцией, что можем, если понадобиться, мир перевернуть.

И вот эти мобики, с обмундированием, частично непригодным, частично купленным семьей, это топтание на месте в танце оппозиционной, окопной войны, эти нервные потуги чему-то соответствовать при ясной картине полного несоответствия и позорной слабости русской армии, ее хваленого вооружения, летающего на графиках и в мультфильмах, а на деле все тоже: ГЛОНАСС – через раз попадаем в унитаз.

Очень может быть, Путин умрет в своей постели, а не с ломом там же где у Каддафи, но он разрушил, развеществил главный символ русской веры о потенциале неземной силы, с которой некому соревноваться, и значит, неудачи в школе цивилизации, где мы второгодники и неумехи, не так и важны. А выясняется, что и русская сила и русская армия, и русский дух – симулякры, пустые оболочки, надутые верой как воздушные шарики, что, увы, если не сдулись уже сейчас, но сдуются завтра или послезавтра. И чем прикажете их надувать потом? Пердячим паром? Юношескими мечтаниями?

Путину этого не простят. И зная это, он будет медлить с возвращением к мирному времени, ибо мир для него точка отсчета в том приговоре, который еще не зачитан, но уже шлифуются фразы в уме, ищутся слова. Разрушитель иллюзий, великий и жалкий недодиктатор, который своих может нагибать и унижать, но он позволил другим увидеть оборотную слабую сторону русского мира, русского символа веры, который вон там, вот, видите, валяется в пыли. Это не прощается.