Вообще-то смотреть на родное государство как на наглого и опасного преступника – не новость.

Как и с презрением на породившее его общество. Примерно так же я смотрел на совок, с разницей, о которой еще упомяну. До перестройки я принадлежал к среде, которая считала невозможным или, по меньшей мере, нежелательным и позорным какое-либо сотрудничество с советской властью. Но разница с нынешними временами все-таки была: то общество воспринималось как тоже пропитанное ложью, лицемерием и конформизмом, но при этом сами устои были таким слежавшимся прошлогодним снегом, ноздреватым и несвежим. То есть советская власть была куда более жестокой и тотальной, но ее происхождение случилось до нашего рождения, оно исчезало в туманной юности века. А главное: мы существовали в специальном построенном пузыре, сформированном приемами дистанцирования от презираемого общества.

Помню, милая и наивная Бэлка Улановская, о чем я, кажется, где-то писал, сказала мне году в 1986: ты знаешь, мне снилось, что Горбачев отпустил Сахарова из Горького и вывел войска из Афганистана, и я проснулась такая легкая и счастливая.

У женщин свои способы добывания счастья, я относился к Горбачеву с подозрением, как к вынужденной трансформации совка, и его поднимали на щит (как и поднимают сегодня) те, кто совмещал отвлеченные либеральные мечтания с собственным конформизмом. И явление Горбачева (как потом и Ельцина), вышедших из советских глубин как бы оправдывало их конформизм, который всегда настоян на иллюзии, что в любом преступном обществе есть незапятнанные слои. И, значит, жить с опорой на них и делать в совке карьеру не зазорно.

Зазорно, и именно сегодняшняя трансформация российского государства в очередной раз подтверждает это. Путинский правый поворот, превративший государство в военного преступника, готового в общем на любые преступления, возник в том числе из-за попустительства ему со стороны бОльшей части интеллигенции. Ибо посчитала возможным не замечать врожденные и лишь приглушенные, набережно прикрытые листвой якобы нового времени перестройки преступные черты. Основанные на лжи и готовности почти в любой момент скинуть лицемерную улыбку якобы либерала и показать желтые крепкие зубы русского патриота, для которого весь мир – чужбина, а отечество – великодержавные мечты.

Еще большая ответственность за ту наглую преступную уверенность, что нам все должны, и за отсутствие уважения к нашему всему (это все — и культура, уходящая в глубь веков, но в некоторым измерениях не меняющаяся, и как бы образ жизни людей, скептически относящихся к любым на самом деле правилам) на народе-богоносце. Он-то и позволяет своей вроде как аморфностью, полусонной и полудетской, мстить той самой волной реваншизма, которая регулярно поднималась в русской истории. Каждый раз после вынужденного и нестойкого отвержения прошлого, как случайной ошибки, вызванной поражением в войне, какой-нибудь катастрофой по типу Чернобыльской или голода и гулкого ощущение тупика одиночества, возникало столь нестойкое объявление себя обществом, которому не чужда человечность и общность с другими европейскими нациями.

Но все эти волны были короткими и обманными, потому что в них с самого низа поднимался ил все того же великодержавного любования собой. И вместе с внешней волной якобы обновления росла внутренняя возня по поводу отвержения этой волны и замены ее волной обиженного патриотизма.

То есть тот девятый вал путинского великодержавия и русского национализма, опасного именно тем, что в нем всегда комплекс неполноценности наскоро перелицовывается в комплекс превосходства, возник неслучайно. Он не исключение из правил русской истории, а его норма, накатанная колея, вариативно появлявшаяся на протяжении веков после каждого неудачного раунда попыток реформ.

Опасность именно сегодняшнего лика этого торжествующего и наглого издевательства как над международными правилами хорошего тона, так и вообще над иллюзиями о человечности и уважением к ней, состоит в том, что путинский гомункул соединяет наглость нувориша, обиженного за непризнание легитимности сворованного бабла, с вполне советским явлением необразованного и потому презирающего образованность быдла (в том смысле, который придавали ему Яковенко и Пелипенко).

То есть в этом анархическом бунте против правил общежития, этом презрении к законам, как проявлениям лицемерия и слабости, что на самом деле одна из родовых свойств русского общества, основанного в том числе на примате физической силы над моральной  и интеллектуальной, есть как бы очередная вершина всемирного русского бунта. Этот бунт, основанный на православии, чуждом и ином по отношению к окружающим, есть провоцирующие дрожжи, всегда заставляющие бродить общественное сознание в готовности объявить всему миру войны со стороны правильно славящих бога. Бога именно с маленькой буквы, потому что это не бог, не Христос с его проповедью всепрощения, а способ придать отчетливость тем самым чувствам превосходства, которые всегда появляются от мучительного ощущения неполноценности.

Именно поэтому путинский казус с этим бандитским ощущением безнаказанности, потому что при нашем ядерном арсенале мы можем шантажировать весь мир, и нам за это ничего не будет. Ибо мы в облаке потенциального ядерного пепла, как Венера в туче брызг. Нет той силы, которая в состоянии остановить этот русский бунт в его путинском оформлении, только поражение в войне, только очередной поворот самоуничижения, который опасен именно тем, что он — лицемерный и короткий, как девичья любовь. Всем опять становится жалко такую большую несчастную страну с такой большой и великой культурой, которая однако не состоянии построить пространство социальной вменяемости. А всегда только делает вид, что пошла на попятный, и никому кажется ненужным добивать лежачего и прятать ножи и вилки. А он, распластанный в позе унижения на полу, уже приглядывается вполглаза, присматривается, где лежит то, что он припрятал, дабы отомстить всем этим лицемерным доброхотам, когда напитается от них технологической силой и вообще поддержкой.

Так что ненавидеть собственное родное государство не новость. Как и знать наперед, что будет, когда оно обломает все зубы и начнет просить шамкающим ртом подаяние. Как всегда обманывая и поглаживая камень за пазухой. Круговорот русской воды в истории. Только этот бунт неизменен, только это лунное притяжение позволяет людям лунного света выдавать себя за солнцепоклонников.

Но нет возможности предупредить об уже готовящемся обмане, потому что даже во времена такого самоупоения силой, которое наблюдается сегодня, кто-то на дне уже деловито стелет соломку и примеряется к позе взывающего о человечности инвалида. Подайте, ради Христа, кто может. Вскормите очередной бунт русской неполноценности, позвольте ему созреть как фурункул, и никогда не выдавливайте до конца, чтобы гной мог воспроизводить себя. И заодно русскую историю. И великую русскую культура, конечно.

Ну куда без нее. Она всему голова: противоядие и оправдание в одном флаконе. И фундамент, естественно.

Война Путина, назначенная на среду, а если не в среду, то после дождичка в четверг, – это, скорее всего, расписная ширма. На рисунках – огнедышащий дракон, который вместе с Георгием-Победоносцем готов насадить на копье не только Украину в чем-то белом без причуд, но и беззащитное без США НАТО. И по орнаменту – сцены Страшного суда на православный лад: кто-то жарит грешников, среди которых легко узнаваем Зеленский, Саакашвили, Борис Джонсон. На дальнем плане, горящий в радиоактивном пепле материк, очертания которого совпадают с Северной Америкой. А на верхней части, улетающий в голубые небеса с облаками Ватто выводок стерхов, уносящих в рай Путина Питерского и весь его схематически изображенный народ в виде тех же стерхов, но меньшего размера.

Однако за ширмой – вполне себе простые вещи в грубой упаковке, перевязаные бельевой веревкой: Путин, пугая войной, почти наверняка собирался обменять ее угрозу на прощение по Крыму, частичную – по крайней мере – отмену санкций, возвращение в «восьмерку». А если это не дадут, то хотя бы снисходительное отношение к самому свободному в мире суду над Навальным в колонии за двойной решеткой и процедуре превращения России ненаглядной в спецкорпус тюрьмы ФСБ по Красноярскому краю.

И пусть не это именно, но что-то он должен был бы получить в обмен на массовку, изображающую Бородинскую битву на границах Украины по версии Федора Бондарчука, как бы не одно соображение по поводу стратегии Байдена, которое – при всей его, казалось бы, чудовищности – не лишено правдоподобия.

Дело в том, что американцы, покумекав по поводу идиотических манеров на границе и вообще ультиматума Западу в стиле картины про армян, пишущих Эрдогану, решили не отпускать Путина восвояси с его угрозами, а использовать это в полный, так сказать, рост. И попытаться затащить Путина в ту войну, угрозу которой он имитировал с должным правдоподобием идиота, давно слетевшего с катушек. То есть по ряду соображений Белый Вождь гнилого Запада из Вашингтона на Потомаке решил, что может быть война с Украиной именно сейчас будет не самым плохим выходом из сложившихся обстоятельств.

Для этого попытаемся предположить, какой именно предстаёт Россия, если наблюдатель в состоянии понять это с той дотошностью, которой большинство наблюдателей, конечно, лишены, но кто-то должен там варить котелком без дураков?

Россия, даже если и не присматриваться особо: тяжело и неизлечимо, смертельно больная страна. То есть она больна не Путиным и не проблемой транзита, не ужасом того управленческого класса, получившего ее в свое пользование, как в плен. Это все симптомы, которые каждый раз проявляются по-разному и персонифицируются разными рожами в истории.

Суть, однако, в другом. Россия больна, больна ее грибница, если она гриб, больны ее корни, если она растение, больно ее общество и культура, если она то, что стоит на их фундаменте, как черепаха на трех слонах, а они по колено в тульском черноземе. И эта болезнь давняя и непреходящая, а проявляется она совершенно одинаково на протяжении веков.

Скажем, происходит на ее просторах революция, социальная революция и даже социалистическая (при весьма своеобразном понимании социализма, но это детали). В основе революции несправедливость социального устройства, лишенные прав группы и классы, архаическая система власти, бедность библейская и только вчера отмененное крепостное право. Революция вроде как призвана решить эти проблемы и как бы делает попытки решения, но в результате за несколько десятилетий превращается в еще более самодержавное общество, с еще большей нетерпимостью и жестокостью к инакомыслию, с еще большим угнетением групп и классов и вообще кровавой мясорубкой на протяжении бесконечных десятилетий.

Хорошо, эксцесс. Грузин ростом с кепку и недолеченной оспой дорвался до власти и превратил ее в вендетту. Грузин рано или поздно помирает, вроде как начинается оттепель, но теплеет буквально на пару лет, потом опять заворачиваются гайки, все едут медленной скоростью в лагеря в теплушках без обогрева, и от оттепели остаются лишь грязные подтеки на окнах, которые оттаяли после мороза.

Все опять в жопе, опять нечего жрать, понятно, что злые америкосы целятся прямо в Кремль из своей космической СОИ, а нефть стоит не дороже газировки, и начинается перестройка, которая – давайте включим ускоренную перемотку – опять приводит к появлению того же самого самодержавия, нетерпимости, угнетаются группы и классы, школьников сажают в тюрьму по обвинению в принадлежности к партии Кропоткина, Навальный роет подземный ход в Кремль, рассчитывая подменить Путина на железную маску, и вообще хочется раздуть мировой пожар в крови, господи благослови.

То есть меняются общественно-экономические формации, политические системы, века и даже климат грозит всеобщим потеплением, но после любых перемен, вызванных тем, что жрать нечего или нефть дешева, или опять проиграли в Крымской или Японской войне, после как бы короткого периода неустойчивого равновесия, называемого по-разному, Россия в изнеможении падает в объятия жестокого самодержавия при условии, что сам самодержец почти всегда садист, идиот и хочет объявить войну Дании или пойти походом на Таиланд.

Отметаем для простоты и доходчивости все, что меняется, так как оно по большому счету неважно, а фиксируем внимание на том, что остается постоянным. И эта константа – русское самодержавие с фундаментом на великодержавии, которое мило сердцу не очередному идиоту-садисту на троне, а вот тому толстому валику на продавленной оттоманке, где отдыхает от трудов праведных садист-огородник русского православия. И этот валик – великий русский пипл, больной великодержавием, как папа одного из садистов сифилисом (по одной из версий).

То есть какие бы времена и нравы не суетились за окном, как бы не менялась технологическая картина задника, и вместо сбруи коней и высоких седел не появлялись айфоны, айпады и аймаки, а русский человек болен одной и той же болезнью, которая как только он оправится от поражения в очередной войне или очередного голода и Чернобыля, как тут же требует продолжения банкета. И хочет, требует, чтобы его боялся весь белый свет, ибо уважать его он не хочет, потому что не за что. Не он изобретатель айфона, айпада и аймака, он только возгоняет в себе великодержавную гордость великоруса, и это та болезнь (или что-то от нее производное), которая делает страну Расею  не только неизлечимо больной, но и без дураков опасной всем людям доброй воли, если они еще остались поблизости от наших границ.

И вот в этой ситуации, когда после очередного припадка недолгой оттепели наступила пора вновь кровожадного самодержавия, которому нечего противопоставить миру, кроме ядерной дули, а очень хочется, и возникает эта штука с меморандумом Путина и его угрозой войной.

И почему не представить, что в окружении Байдена есть один из доверенных лиц, который говорит: Джо, у нас есть шанс. Ты же видишь – парень из Кремля в определённом и даже в неопределенном смысле клинический идиот, причем агрессивный, без надежды на ремиссию. И при этом опирается на поддержку и любовь миллионов, если не большинства на этих сибирских просторах, но такую, что ему начать ядерную войну как тебе два пальца об асфальт. И если сегодня он эту войну не начнет, то уже по риторике ясно, что он не успокоится, а докторов в Кремль после случая Бехтерева не пускают.

И так как никто не может гарантировать, что завтра будет лучше, чем сегодня, что он перегорит или его избиратель-богоносец с великодержавных мечтаний переключится на выпиливание лобзиком, то может – да простит меня Зеленский и его прекрасная страна белых галушек с вишнями – лучше, если он вляпается по самое не могу именно сейчас. И именно в Украину, которая как бы не член НАТО, и мы как бы воевать не будем, но ведь это способ построить ему ловушку в виде пизды с зубами, пусть он туда сунется, а уж наша задача, чтобы живым из берлоги мишка без когтей не вылез.

Конечно, звучит это фантасмагорически, тем более при таком игривом и неприличном тоне. Но от перемены места и стиля суть не меняется. И политика Байдена очень, однако, похожа на то, чтобы внешне вроде как пугать Путина последствиями, а на самом деле осложнять ему возможность пятиться и уходить подобру-поздорову восвояси. Ведь если внимательно приглядеться и прислушаться к этим призывам дипломатам сматывать удочки, самолетам не летать над ридной Украиной, всем туристам и прочим недогадливым бежать что есть мочи – то за всем этим стоит заградительный отряд НКВД от Байдена с призовом: Ни шагу назад! Отступать нельзя, позади сумасшедший диктатор, с палатой номер 6 из больных великодержавием богоносцев, которые если не устроят войнушку, завтра, в четверг-рыбный день, полетят на стерхах бомбить Вашингтон.

А теперь попробуем представить все минусы и плюсы войны именно сейчас. Увы, все минусы для Украины, которая давно предстает в виде такой жертвы или козла отпущения, недаром Зеленский рыпается и пытается вырваться за пределы отведенной ему роли. И для всего мира новая война в Европе вроде как ничего особо хорошего с перспективой перерасти границы и выплеснуться за. Но и плюсы очевидны. У них экономика не больше итальянской, и разница только в том, что Берлускони упорно лезет к несовершеннолетним в трусы, а Путину хочется стать победителем англосаксов, и он мечтает дать им однажды прикурить. А значит, в Украине он увязнет, и мы этому поможем по мере сил, и вся Россия, как радуга в небе после дождя, изойдет в изнеможение и вполне созреет до того, до чего не хватало ума раньше. Надо лечить грибницу, надо корни окучивать, надо освобождать от великодержавного бреда нищих на медикаментозном уровне. Кастрация великодержавия, и все идут отдыхать с чистой совестью. Держите его семеро, хулиганы из внешнего управления мечты о безумии лишают. И лишить, пока бред горячечный не перешел в хронику. То есть, пока хроник не отхренячил всех остальных спинкой от никелированной кровати.

Так что следите за руками. Все возможно, кроме счастья.

Примерно раз в неделю мне звонит мой без малого 96-летний папа со словами: «Ну, я тебя поздравляю!» — «С чем, папа?» — спрашивая я, с грустью уже понимая, в чем дело. «Ну как – Путина заставили убраться восвояси, он отводит войска!». Я прекрасно знаю, что сердиться в этой ситуации не надо, но впадаю в состояние, более всего напоминающее бессильное бешенство: «Папа, тебя опять обманывают негодяи. Никто Путина не победил и, самое прискорбное, в ближайшем будущем не победит. А те, кто придумывают дурацкие заголовки и обманывают таких доверчивых людей, как ты, им гореть в аду, как говорил один постсоветский заключенный: за подмену аналитики информационной войной».

Дальше мы с папой выясняем, что он про окончательную победу Запада над Путиным не прочел на приличном сайте типа газеты The New-York Times и не смотрел информационную программу уважаемого канала, а услышал в ютубе, где в погоне за жирным кликбейтом пронырливые журналисты продают желаемое за действительное и дурачат олухов (из фразы про цензуру, если кто помнит).

Однако меня не оставляет ощущение, что так называемый коллективной Запад в его политическом преломлении либо ориентируется исключительно на таких же прекраснодушных как мой папа потребителей информации, либо сам такой коллективный и наивный простофиля. Либо зачем-то делает вид: типа, обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад.

Конечно, если говорить об отдельных публикациях в этом ворохе эмоционального мусора (эмоциональное – это почти всегда не получившееся рациональное), то и здесь встречаются трезвые голоса. И понимание того, что вся путинская игра – это блеф для легковерных и пугливых, оказывается вполне зримым. Но как мало этой трезвости, как со стороны российских аналитиков, так и среди западных политиков. Все эти высокопоставленные переговорщики, начиная от самоуверенного щегла Макрона, до осторожного бюргера Шольца и кончая Байденом (за которого я голосовал, да и как иначе, не за Трампа же голосовать, и буду почти наверняка голосовать опять, потому что любой республиканец хуже), — это собрание (хотел сказать по-пушкински, но не стоит, наверное) наиболее видных западных политиков, которые не понимают Путина, боятся его и думают, кажется, больше о том, как бы повыгоднее с ним договориться.

Немцы, от широкой души предложившие Украине (как считается, на гране войны) 5 тысяч использованных касок. Макрон, которому от Северного потока-2 ни жарко, ни холодно, думает как бы ему использовать председательство в Европе и роль Талейрана для победы на предстоящих выборах над двумя полуфашистами. А Байден, просто вне себя от неприятного ощущения, что более молодой и борзый урка, кажется, снимает с него на ходу шубу и шапку. И от ужаса пытается договориться, больше напоминая райкинского героя, озвучивавшего монолог Жванецкого о смысле смелости советского либерала: мол, он еще ого-го-го, если его прислонить к холодной стеночке.

Примерно такой же уровень вменяемости демонстрируют и российские либеральные аналитики, например, ведущий главной вроде как аналитической еженедельной программы Фишман, в качестве эксперта приглашающий кагэбэшника на пенсии, главу Московского Карнеги, Тренина, который уже не стесняется попросту продавать путинский пропагандистский продукт, и при всей своей мерзости — самый трезвый из всех. То есть без обиняков говорит, что войны не будет и не может быть, но Путин, нащупав этот механизм, будет додавливать престарелый Запад страхом вторжения и очень неплохо на этот направлении продвигается. В то время, как сам ведущий тарахтит и заходится в эмоциональных трелях, пугая себя и окружающих вот прямо сейчас войной, прямо завтра, а как иначе, ведь главные для него авторитеты в Америке и Европе говорят, что война будет прямо 16 февраля, через три дня, или уж точно до 20, дня закрытия Олимпиады.

Какой смысл в этих эмоциональных переливах, даже если тебе страшно, если ты не в состоянии трезво смотреть на реальность, просто сбавь обороты и говори на тон ниже. Спокойно анализируй, не психуй, не уподобляйся тем заокеанским дедушкам, которым страшно от непонимания игры циничного, но вполне себе рационального Путина. Война, любая война — конец игры, конец страха или замена его другим. Угроза войны куда действенней, чем сама война. Угрозу, как мы видим по поведению Путина, можно раз в несколько месяцев доставать из широких штанин как краснокожую паспортину. И не страшно держать паузу, все мы МХАТом мобилизованные и призванные, а во время этой паузы передвигать войска по границе, как рюмашки, вместе с госпиталями, базами переливания крови, самолетами и ракетными установками.

Но даже украинцы, которым по идее давно должно было бы стать страшно, ведут себя спокойней и трезвей, потому что понимают, с кем имеют дело: с каталой и кидалой, который никогда не наступает в открытую. Который всегда бьет исподтишка, и здесь точно так же, будет мотать нервы и раскалывать Запад, который итак трещит по швам.

Путин с экономикой меньше итальянской, с армией, представляющей собой малую толику армии США и тем более коллективного Запада, раскатывает в обманных жестах всю инерцию символического сопротивления себе; раскатывает как тесто на разделочной доске. Но он еще не до такой степени сумасшедший, как иногда прикидывается, чтобы начинать войну, в которой выиграть у него нет ни одного шанса.

У меня ушки вянут, когда я слышу, как Байден с упорством, заслуживающим иного применения(дурацкое выражение), повторяет и повторяет, что ни один американский солдат не будет воевать на территории Украины. А санкции последуют только после крупномасштабного наступления Путина, типа, наверное, просто оттяпать сухопутный проход в Крым, это так, надо еще посмотреть на предмет крупности.

Зачем, даже если ты действительно, не хочешь воевать и опасаешься Путина, зачем это повторять из раза в раз, чтобы подтверждать заявления недобросовестных политологов, будто Запад заманивает Путина в ловушку? Не поверю в такую игру, яйца для этого надо иметь сделанные из другого материала. Скорее, хочется побыстрее обменять свой страх, предварительно его капитализировав в реальность войны, ну прямо с 16 февраля или точно до 20, а затем обменять его на какой-нибудь очередной позорный брестский мир или мюнхенское соглашение.

Уже давно многим хотелось бы финляндизировать эту Украину, баба с возу — кобыле легче, и жить спокойно, при том что поведение Путина свидетельствует об обратом: чем больше ему дают, тем более наглым он делается. Но Западу не привыкать обманывать слабых: забыли о гарантиях Украине по Будапештскому меморандуму, не защитили, хотя обещали, и сейчас очень не хочется.

Да, Украина – не член НАТО, и пятая статья о коллективной обороне к ней неприменима. Ну, а по совести, без договора, что просто так отдать на растерзание наглой отборной шпане школьника-первоклассника, не соизмеримого по силе и борзости? Не обязательно вводить войска, хотя вполне можно было бы и в Польшу, и в Литву с Латвией. Но уж вооружением помогать не в гомеопатических дозах, и уж точно не заверять бандита, что если он нападает, то отпору ему не будет. Зачем, от страха?

Вообще эта ситуация – воплощение позора и слабости западной цивилизации, видные политики которой только и помышляют что об умиротворении агрессора, и им, возможно, действительно, нужна война, дабы вспомнить о чем-то более напоминающем мужество или похожее не него.

И это при том, что Путин, что видят те, кто понимают его и смотрят на него не через прицел океана или статьи торговых соглашений, — знают, что Путин и его режим обречены, что они завалятся рано или поздно, как колосс на глиняных ногах, и вместе с ним повалится вся эта колода из костяшек домино, великодержавная и борзая Россия, вся состоящая из понтов, которые не умеют читать люди, иначе образованные и воспитанные.

И только те, кто одной крови с этой сволотой, способны понять, что здесь никогда не будет войны с открытым забралом, здесь в чести только спецоперации, только с преобладанием в живой силе и технике, да и то, куда больше своей кровью, чем чужой.

А иначе – да, сфинкс со Спасской башней вместо головы и кремлёвским караулом, сопровождающим царя в клозет, дабы собрать все его говно в свое лукошко. Дабы не украли драгоценное ДНК русского великодержавия. И не пустили в тираж.

Кадыров — воплощение худшего, что есть в русском человеке. Думаете, подзабыл, что он не вполне русский? Но Кадыров – русский, не менее, чем Пушкин. И не только потому, что только русская трусость и малодушие позволяет ему существовать. Но и потому, что Кадыров куда более русский, чем представляет это он сам и окружающие.

При всей намеренно демонстративной жестокости в этих отрезаниях голов и кровной мести, как эхо повторяемых иерархической пирамидой власти, это — типологически то же самое, что нарушение ПДД на дороге возле Калуги. Другая гамма, конечно, если смотреть на клавиатуру из черных и белых клавиш. Но заявить о том, что ты поставлен выше закона – то же самое, что сказать, что ты отмечен и избран из толпы. И эта сладостность в констатации, что закон для тебя не писан, в общем и целом — кондовый русский анархизм.

Да и чем это обозначение террористами тех, кто ему не нравится, отличается от обозначения экстремистами и иностранными агентами тех, кто не нравится Путину? Только экспрессией. Кадыров – южный, экспрессивный хам, не стесняющийся своего хамства, потому что интерпретирует его как смелость. Путин — хам северный, холодный, скрытный, ещё более подлый и опасный, так как сначала делает, а потом говорит, да и то не всегда, так как делать что-то исподтишка — его конёк и тайная страсть.

Разница между чеченцами и русскими — за вычетом экспрессивности, то есть качеств молодой культуры и старой, — в относительной ценности жизни. То есть чеченцы, как детская нация, не боятся смерти (а кто боится смерти в детстве: детское сознание эгоистично и бессмертно). А вот русские — нация вполне усталая и как бы взрослая (хотя более в сравнении по годам, а не по опыту) —  смерти страшится, так как в анамнезе желание что-то сделать и что-то после себя оставить. Кроме подтверждения традиции, что есть масло масленое.

Чеченцы – по пояс в природе (в русском мире наследуя роль казаков) и ценят природные, физические и физиологические качества типа силы и прочности материала. А русские, испорченные и истомленные цивилизацией, физическое ставят ниже осмысленного и сделанного с умыслом, так как оно мало помогает в карьере. Поэтому в быту, в конфликтах и встречах в пути русскому нечего противопоставить чеченцу, который не страшится смерти: ибо он бессмертен как подросток. А русский боится, что ещё недоделал, если вообще начал делать то, к чему призван (хотя, скорее всего, ничего не сделает, но сама идея сидит как заноза) и боится, не хочет умереть раньше времени.

Интересно, что чужие возбуждают чеченца на проявление своих кондовых качеств, он готов сражаться хоть с целым миром, если этот мир ему чужд. Но перед своими — куда больший раб, чем русский, все сдабривающий и разрушающий кислотой скепсиса. Сколько бы ни говорили, что Кадыров — пехотинец и ставленник Путина, Путину бы чеченцы не подчинились, а перед Кадыровым легко вошли в роль восточных рабов. Какими бы посулами и гостинцами не соблазнял Путин свой глубинный народ, кроме наиболее упоротых и зависимых бюджетников ему в свою поддержку никого не вывести. А Кадыров вывел 80 процентов мужского населения просто так, для удовлетворения своей фанаберии, желания, чтобы его поддержали в неправой борьбе, как наследного принца. В праве делать мишенью больную, пожилую женщину. И чеченцы, готовые умереть просто так, за право плясать хэлхар, известный как лезгинка, на Красной площади, что всего круглей, или возле универсама в Ухте, покорно пошли в ярмо и создали позорную массовку величиной в народ.

Русские и чеченцы отличаются как два типа жён. Есть жены готовящие, а есть шьющие. Одни тратят себя бесконечно и как бы без возможности что-то сохранить, разве что настроение. А вот шьющие вкладываются в продленную жизнь, в нечто, более способное сохраниться на какое-то время.

Понятно, что культура, основанная на физической доблести и силе, способна ощущать свою ценность только при столкновении с культурой кройки и шитья, русские нужны чеченцам для подтверждения своей значимости как правильный фон, как хромакей. Русским чеченцы нужны для обидного понимания, что их сила появляется только при умножении численности, обратно пропорциональной заветам Суворова. Русские в большинстве в армейском строю, растянутом до горизонта, превращаются в одно тело чеченца, даже суперчеченца, безжалостного к чужим и противостоящим.

То есть в своей массе русские столь же юная нация, как чеченцы, и в этом есть не разрешимое противоречие: по отдельности русские могут быть робким представителем нации взрослых, но в толпе – они подростки, поэтому к состоянию регулярного столпотворения стремятся, как к возврату в детство. Например, к покорению Чечни или космоса.

У российской интеллигенции много грехов, но самый непростительный – народолюбие. Не в том смысле, что любовь слепа — полюбишь и козла. А в том, что по разным причинам она считает правильным ошибаться относительно той недостаточно образованной или недостаточно просвещённой части общества, которую тупо полагают народом, — в лучшую сторону.

А вот та часть общества, которая считается властью, ошибается относительно народа в худшую сторону, но при этом оказывается куда более правой, то есть ошибается с пользой для себя, если, конечно, ошибается.

Об этом я подумал, когда в очередной раз примерил, что делают, без сомнения многие,  первые строки Вступления ко второй части поэмы «Возмездие», где речь идёт о Победоносцеве и его совиных крылах, распростёртых на десятилетия над Россией, — к Путину. То есть речь идёт о гипнотическом влиянии очередного консервативного агитатора, который находит столь точные и ясные слова, что страна, как спящая царевна, отдаётся ему не глядя и на долгие, глухие года.

Но не это, конечно, интересно, важно другое, что поэт уподобляет Россию последней четверти века, предшествующего революции, какой-то неземной и очаровательной красавице с загаром во всю щеку. Да, да, какой-то прямо-таки Людмиле, унесённой мерзким карликом-колдуном, спящей, как было уже сказано, царевне, попавшей в сладкий и безвольный плен к злому волшебнику.

И именно это на самом деле можно посчитать ужасным, если бы это якобы ужасное не было столь тривиально. Российская интеллигенция, та, что с либеральными мечтаниями, представляет простонародную Россию-матушку какой-то заколдованной царевной-лягушкой: какой-то загадочной незнакомкой с алой розой в стакане, какой-то застенчивой тургеневской девушкой, которой вольно слушать нашептывания колдуна-пердуна с путинской плоской ухмылкой от смеси акулы с шакалом. Вот именно поэтому и просирают они эту Россию, эту спящую царевну, эту загадочную и неземную красотку, что она почему-то слушает нашёптывания пошляка-ухажёра из недомерок, ибо этот ухажёр из кондовых консерваторов куда точнее знает, чем взять немолодую и мало кому интересную лахудру, которая спящей красавицей кажется только после опохмела от университетского образования с гуманитарным уклоном.

Что характерно, всю эту муть про загар, который красит ей ланиты, хотя от неё не духами и туманами, а перегаром за две версты в нос шибает и ссакой воняет, ибо до горшка уже после туманов не добрести, Блок пишет спустя четверть века после того, как куда лучше и точнее разбирающиеся в  русских нравах консерваторы из того же писательского сословия все-все расписали и все-все заценили. «Возмездие» задумывалось и писалось с начала 1910-х, и тот же Лесков был уже 15 лет как в могиле, а его пореформенные рассказы и очерки, в которых он живописал русского человека с такой беспощадной точностью, на которую мог решиться консерватор и критик революционной ноты, но не очередной прекраснодушный либерал, были хрестоматией.

Но тут есть одно важное уточнение. Если быть честным с самим собой, то можно признать, что убеждения очень часто впереди личности. То есть не важно как оно на самом деле, важно то, что спустя век будет называться позиционированием. Так вот консерваторы и либералы — это не про убеждения, а про позиционирование. И тут та самая ужасная развилка — если ты с негодованием о свинцовых мерзостях русской жизни и русского же самодержавия, то это все идёт в одном пакете с либеральными взглядами и чувством вины перед простым народом, которая поворачивает этот народ к лесу передом: и ты, понятное дело, видишь загар во все ланиты, застенчивость и особенную стать. А вот если ты — сволочь, которая умеет наваривать на своих убеждениях и их отсутствии, то ты — консерватор, но при этом видишь простой народец вороватым и ленивым хитрованом — это в лучшем случае, а вообще-то падким на глупую лесть дураком и подлецом, рифму которому стоит ещё поискать. И именно поэтому, консерватор шепчет на ушко с завитками от выбившейся прядки то, что эта красавица-засранка в мокром исподнем готова слушать хоть всю ночь напролёт, а вот ту хуйню про розу в бокале и загар во все твои ланиты слушать не может, ушки от стыда вянут.

Вот поэтому-то и есть в нашей родине ненаглядной это ужасное противоречие: те, кто лгут, воруют и от того лгут ещё больше, тех народ наш русский любит в засос. Потому что эти гребаные консерваторы мешают ложь в одном грязном гранёном стакане с такой приторной лестью, что честному человеку слушать нельзя. И он, честный человек и, конечно, либерал, пытается противопоставить лжи — цифры и аргументы, факты и аналитику, потому что считает, что именно правда востребована, и она обязательно рано или поздно раздвинет все совиные крыла и покажет голубиную голубизну ясного неба, чистого от туч и консервативных кучевых облаков.

А те, кто жулики и воры, знают, что если мне тьмы низких истин дороже столь возвышающий меня плохонький обман, а я худо-бедно с верхним все-таки, пусть и с трояками в дипломе, но знаю, что сахарной пудры в лести много не бывает. А если слушает тебя тот, кого обмануть нетрудно по причине радости самообмана, как у обыкновенного русского человека без нравственного закона в душе и звездного неба над его башкой, то здесь вообще ложь с лестью как шип в проушину.

И можете сорок тысяч раз уподобить Путина Победоносцеву, Сталину, любому негодяю с двумя извилинами (я не про Победоносцева, у него — три), а слушать будут старого колдуна-пердуна, злобного карлика с манией величия, потому что он знает, что нужно женщине в летах, полагающей себе честной и порядочной, но несчастливой. Лесть и обман в клюкве с  сахаром, а у правдолюбов — шансов ноль. Без палочки.

Понятно, что многие, ругающие на чем свет стоит Путина, лукавят. Путин им помогает, даже если они не дают себе в этом отчёт. Но Путин — это открытая дверь, в которую заходят званые и избранные, благодарящие и неблагодарные.

О неблагодарных и речь. Вот типичная ситуация: умирает какой-нибудь знаменитый актёр или режиссёр, писатель или журналист, и не все, но многие пускаются в воспоминания и причитания. Мол, я ценил не эту его наиболее прославленную ленту, а вот эту, находящуюся в тени (мол, знаем толк в необщем выражении таланта).

И как почти всегда кто-нибудь обязательно испортит торжественность и чувствительность момента и упрекнёт покойника в гроб: да ваш именинник Крым славословил, о Сталине сказал то-то и то-то с растяжкой. И тут же, конечно, натурально скандал: мол, не сегодня упрекать душу, ещё не до конца отлетевшую. Да и вообще: сколько в вас злобы, господа.

А ведь о чем идёт речь? Умирают все как на подбор советские люди и советские деятели культуры. Это после перестройки они (или некоторые) ушки поприжали, демократически-страдальческий лоск культивировали, так как помнили о себе разное и разных людей, их помнящих, знали.

Но это когда было. Один знакомый — отнюдь не диссидент, но предпочитавший не пачкаться, рассказывал, как его в конце 80-х как-то поймал в коридоре директор их гуманитарного института и пряча глаза попросил, если до этого дойдёт, замолвить слово перед своими, чтобы простили, если можно. И был директор как бы почти либерал, но при этом все хорошо понимал и помнил, и про память других не сомневался. И такой был страх от идущей перестройки,  то пытался стелить соломку там, где и не надо как бы.

Но этих людей Путин одним махом спас. То есть он так все развернул, что бояться советских подвигов уже не нужно, даже наоборот.

И поэтому когда появляется необходимость подвести черту под биографической сметой, отчасти или почти полностью советской, то никакого стеснения уже нет. Это в начале перестройки было боязно, а теперь вообще нет этого различения советское-несоветское, какая разница. Главное, чтобы с талантом было сделано: написано, снято, а все эти идеологические тонкости — так, реверансы времени, кому они сейчас интересны.

Одно из наиболее приятных заблуждений и состоит в том, что во всем этом постыдном мороке путинской эпохи виноваты какие-то питерские, кгб-фсб, на крайний случай Ельцин и семья, обменявшая покой на власть гопоты из подворотни на Песках. Но и это все пройдёт, так как этому моменту, да, позорному, но противостоит вся почти русская культура, десятки, сотни, тысячи талантливых людей, поток которых ни советская власть, ни путинская прервать не может.

И нет большего оскорбления предположить, что не то что советская, русская культура в самых что ни есть классических образцах куда больше отвечает за этот последний вираж, да и вообще почти за все. Потому что культура — не музей, не концертный зал, не эстетическое переживание (хотя и оно), а рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, по которым катит поезд нашей невесёлой запоздалой жизни.

Не хотите рельсы — берите дорожное покрытие, гравий, щебенка и асфальт, по которым шагают пешеходы и катят трактора и мопеды: условие жизни, а не вид из окна на красоты.

Конечно, сводить все к эстетическому и экстатическому переживанию — как удобно. Потому что эстетика как бы модуль — знак, отрицательный или положительный, не важен, важен талант. А то, что мы давно в жопе, это Путин, Ельцин, питерская подворотня, что в люди вывела меня. Бескультурье, одним словом. А культура наша могучая кучей противостоит этому по мере сил, и обязательно когда-нибудь возьмёт своё, когда на гребне волны будет возноситься не грязная пена дней, а пение. Аонид, например.

Сегодня нелепо пенять на то, что советская сволочь, которой место под лавкой, опять сидит в красном углу и ничего не стесняясь, пишет мемуары: конечно, это светофор мигающий по имени Путин. Но он ли один? Вся перестройка началась с того, что в объятия либеральной советской интеллигенции бросились те, кто выдержал искус нищетой и грозящей тюрьмой, а вот испытание успехом не выдержал. Был бы жив Пригов, я бы ему попенял, что у него на совести отмытая репутация либеральных совков, которые ему бросились рукоплескать, а он обменял свою репутацию на успех у тех, с кем за 5 лет до того на одном поле срать бы поостерегся.

Так и отмыли репутацию чёрного кобеля. И никакие эстетические достижения московского концептуализма уже не помогут. Может быть, когда-нибудь потом, через поколение или два. А сейчас почти полностью в минус. Потому что культура — не удовольствие от чтения, не образ и прием, не шинель и качель (туда-сюда-обратно), а условие существования. А эти условия именно такие, какими позволяет культура с ее правилами, репутациями, мифами и баснями. И хотя многим хотелось бы полагать, что это несмотря на культуру, а на самом деле: благодаря ей.

В парше и кале, в говне и проказе, вся порча от культуры детской, какая есть, была и будет. А вы: только книги читать. Только детские думы. Вовремя надо умирать.