Товарищ комдив, а можно спросить? — Спрашивай, Петька, у нас, почитай, равенство теперя. — А фули вы людЯм, так сказать, возраст пенсиона повысили до края забора, просто западло или по дурости несусветной?

Каждый раз, когда кажется, что стул под режимом начинает качаться или просто обнадеживающе скрипеть, новый импульс получает обсуждение «списка Путина» — тех, кого после обрушения режима будут судить, подвергать люстрации, а может, и просто вешать на фонарях: кто знает, какой оборот примет история?

Плюс, жирный такой, очевидный и как бы беспроигрышный — выпустили человека из узилища. Плюс, скажем так, гуманистический. Автор формулы о слезинке ребёнка может взять с полки пирожок. И рядом почти такой же: прецедент — а целку-то товарищу полковнику сломали, штопать долго будет.

Разжать волчий капкан чугунных челюстей и заставить русскую репрессивную систему выплюнуть пятого-помятого, может только страх аннигиляции. Тем более, имеем смысл подумать, что же было необходимо, дабы пизда-с-зубами расслабилась на миг.

Вчера снимал на бостонском гей-параде и уже который раз заметил, как лицо занавешивается улыбкой в преддверии снимка. Казалось бы, понятно. Улыбка — реверанс, знак вежливости и уважения, сигнализирующий о вхождении в роль, которая защищена церемониалом.

Каждый раз, когда государство и его пристяжные дают повод громко их ненавидеть, мы сталкиваемся с трафаретом. Ненависть бьется, как в тесной печурке Лазо, и не находит выхода. Ощущающий ее очень быстро понимает, что в социокультурном измерении его жизни для ненависти нет выхода. У ненависти к власти и русскому государству нет путей доставки, не проложены рельсы, нет институционального применения

Нет более простого и постыдного способа думать о себе, как представлять свою машину продолжением себя. И это при том, что все мы в той или иной степени этим грешим.  Хотя вещь, сработанная чужими руками на конвейере и купленная за деньги, вряд ли способна представлять нас с какой угодно точностью.

Обсуждение скандала в «Коммерсанте» двумя бывшими его главными редакторами, предпочитавшими, понятное дело, говорить больше о себе, позволило мне вспомнить, как я тоже первый раз получил премию «Коммерсанта». Тоже – потому, что уволенные журналисты сначала получили такую же премию, а потом были выведены за штат.

Ценность эстетических пристрастий в том, что они как бы неоспоримы. Мне не нравится, говорим мы, и оспорить это непросто. Это как ребёнок с едой, когда он даёт бой родителям, напирая на свой вкус. Попробуй возрази: ведь он не говорит, что это плохо, просто не нравится.

Ходорковский обращается к русской интеллигенции, как кот Леопольд, с призывом  жить дружно. Возьмёмся за руки, друзья, давайте дружить против Путина коварного, чтоб не пропасть.