Россия переживает происходящее в Америке как символическое продолжение себя. В той его части, которая отвечает за собственное будущее. То есть смотрит на Америку как ребенок смотрит на взрослого, представляя себя на его месте, не сейчас, но когда-нибудь потом.

Но так как в русской культуре прошлое и будущее приближены к настоящему, а иногда заменяют его, эти переживания непосредственны и мучительны. Ребенок, проецируя на себя взрослого, примеряет одежды свободы, интерпретируя детскость как зависимость. И несовпадение Америки с образом взрослого, вызывает настоящий протест.

Шоком стало отключение Трампа и его наиболее эмоциональных сторонников от социальных сетей. А потом Илларионова, откликнувшегося на происходящее в конспирологическом, протрамповском ключе, уволили с работы в американской институции. Русские наблюдатели воспринимают это в русле отказа от свободы и цензуры. И понятно, почему.

Русская постперестроечная интеллигенция — правая по преимуществу, и даже если не сочувствует открыто Трампу, то все равно ощущает свою близость именно с правыми идеями, так как представляет собой либо бенефициаров приватизации, либо интеллектуальную обслугу их. И поражение американских правых под давлением левых (при всей условности этого деления) неприятно, так как ослабляет символические (и не только) позиции внутри России.

Но российское позиционирование может не использовать Америку в качестве представления о собственном будущем, порой, напротив, это символический и реальный оппонент, и его проблемы, убывание силы или дискредитация ее – то, что воспринимается по правилам качелей: один конец опускается, другой поднимается. Здесь можно встать в позу ложного сочувствия, с трудом скрывающего радость, но уравнение остается.

При этом Америка может быть и просто образом символического рая, не в политической или экономической плоскости, а в области того воображения, которое имеет отношение к части убеждений, именуемых идеалистическими. И тогда несовпадение с реальностью мифа об Америке, а также о свободе, которую Америка как бы воплощает, а этот миф – есть один из тех слонов, на которых стоит черепаха русского мировоззрения, особенно болезненно.

В случае с Трампом и одним из его многочисленных сторонников – Илларионовым, Америка повела себя не так, как ожидалось. Почему? Общественная система в результате неожиданно сильного воздействия популистских идей ослаблена. В ситуации спокойной, уверенной силы вполне возможно такие радикальные реакции, как тотальный бан в соцсетях воинственных националистов и популистов, не были бы использованы. Равновесия можно было бы достичь и не размахивая столь широко руками, но не в этот раз, интерпретируемый как исключительно опасный.

Есть и вполне не экстраординарные, а рутинные представления о свободе, которые в Америки и России (взятых во всей неточности подобного обобщения) принципиально не совпадают. Русский вариант свободы – свобода от стесняющих ограничений, узды правил и мешающих установлений. Американский – почти противоположный: следование правилам, и свобода исключительно в траншеях, прорытых законом, на рельсах, предоставляющих движение, внутри правил, обеспечивающих большую свободу от меньшей.

Русское сознание, униженное бесконечным и многовековым давлением сурового государства, свободу интерпретирует как освобождение от давления, в том числе в рамках православной догматики, где мир сей – как бы узаконенное мучение, а освобождение от него – на метафорических небесах. В том числе американских.

Но протестантское представление принципиально иное: свобода – это воплощение закона. Даже если не брать здесь такое устаревшее представление о свободе как воплощение любви к богу в виде работы (при условии, что для русских работа, как у Даля, в лес не убежит), разница очевидна.

Те, кто имеет американский опыт, знают, что здесь законодательно прописано почти все. Буквально до миллиметра, как в правилах дорожного движения, где свободы от правил нет нигде – ни в чистом поле, ни в лесу, ни на загородной дороге, ни на проселочной. Все расчислено и размечено. А если не размечено, то символическая разметка все равно подразумевается как план.

Но точно так же и во всех остальных аспектах социального существования. Возможно, русский бы изумился, узнав, что американец не свободен (в русском понимании) даже дома, на своем участке земли. То есть у вас есть земля и свой дом, но вы не можете без разрешения добавить ступеньку к крыльцу, не можете срубить ни одно дерево или куст. Да, это ваша собственность, но дабы сделать самую мизерную пристройку, вы должны составить план и утвердить его, иначе оштрафуют, а бдительные и доброжелательные соседи донесут, что вы решили прибавить к дому полтора метра лоджии или крыльца. У русских с их анархизмом это – донос, а у американцев – законопослушание. Над собственностью и над личной свободой находится свобода и представление о ней общества, которое на очень коротком конце делегирует это вам, но не освобождает от необходимости следовать общим правилам.

Да, многие правила колеблются между статусом писаных или неписаных, и государство не может карать условного Илларионова, если он обретается в рамках давнего дрейфа в сторону настолько правого либерализма, что это уже не либерализм, а какой-то сектантский вид конспирологии. Но корпоративные правила не только позволяют, а требуют соблюдения и неписаных правил, несоблюдение которых чревато выходом за пределы, этими правилами регулируемыми.

Конечно, Илларионов попал под лошадь. Не переживай Америка экстраординарной атаки со стороны популизма идолопоклонников, ему в знак почтения его многолетнего оппозиционного позиционирования спустили бы с рук его бред. Но не в этот раз. Сейчас общественная американская система будет перестраиваться, дабы не допустить возможности повторения этого бунта непослушания со стороны правых и националистов, раз они настолько подвержены популизму.

Здесь нет никакого отхода от общего представления о свободе, как следования в фарватере правил и такой трансформации этих правил, дабы общественная свобода сохраняла свое пространственное удобство и смысл. Многолетний тренд, обладающий влиятельностью мировой моды, состоит в усилении толерантности и всего, что поддерживает и исправляет прошлую несправедливость по отношению к меньшинствам, и как бы условная Собчак не заламывала руки, этот тренд будет только усиливаться.

Ревнители консерватизма в России призывают проявлять осторожность, то есть не добивать противника, зашедшего в популистскую фазу обратной стороны Луны, и оставить его в дееспособном состоянии. Но это опять же от непонимания американской общественной системы. У тренда, особенно испытавшего стресс и сбой, подобный трампистскому, нет ни обратного хода, ни опасений по поводу потери полюса противостояния. Националистическое и консервативное противодействие будет уничтожаться столь же планомерно, насколько это допустимо законом, как писаным, так и неписаным.

Точнее в том неминуемом переходе от неписаных правил к писаным, которые есть основа американского законотворчества. Консерваторы либо примут правила игры и вернутся к цивилизованному макияжу, либо станут маргинальным аппендиксом, удаление которого дело времени и техники. Если не отсохнет сам в рамках эволюции.

И никаких опасений или сомнений здесь нет, потому что это свобода не от правил, а внутри них. И здесь либо Америка, либо Россия – другого (по меньшей мере, для русского дихотомического сознания) не дано. Либо православное презрение к миру и мечта о свободе от него, а над головой небо, беременное интерпретациями; либо построение этого мира по правилам, которые почти все русское интерпретируют как незаконное. Как не от мира сего. И над головой не небесный свод, а свод законов. Писаных или неписаных – вопрос очередности.

Эшелонированная защита русскими интеллектуалами Трампа от цензуры Твиттера (да и не только) естественным дождем вылилась и на страницы сайта «Эха Москвы». Не говоря о таких записных трампистах, как Латынина, здесь отстаивают свободу слова для Трампа Венедиктов, Илларионов и Навальный.

Но мы, защищая кого-то, всегда защищаем себя. То есть вроде бы разворачиваем зонт над головой клиента, но так, чтобы он своей длящейся в пространстве крышей защитил от потенциальной непогоды и нас.

В данном случае речь идет о легитимности правой идеологии, к которой как отметившиеся на «Эхе», так и многие другие, неровно дышат. И явление Трампа с его беззастенчивой националистической повесткой как бы сдвинуло шкалу измерения вправо, придав большую легитимность и менее экспрессивному выражению симпатии к националистическим и консервативным идеям. Многие говорили (или думали): да, я отстаиваю комплекс идей русского (или еврейского) просвещенного национализма, но примерно с таким же набором консервативных ценностей сегодня многие вполне известные и легальные политики в Европе и Америке. А некоторые вообще так возглавляют правительства.

И действительно, вслед за Трампом националисты и популисты с правой идеей на разверстых устах пришли к власти в Европе и Южной Америке, а те, что уже были у власти, как тот же Путин, Орбан или Нетаньяху, получили больше оснований, дабы не стесняться и продвигаться вперед решительней. Словно дополнительный фундамент под постройку. Или мотор под капот.

Известная теория «Домино», очевидно, работает и в обратную сторону: упавшие и придавленные обстоятельствами и давлением либералов правые националисты стали восставать из своей позиции тотального поражения и пребывания если не на свалке, то в униженном состоянии маргиналов; восстали из мертвых (или полумертвых политиков в ранге «спящей царевны»), и один за другим своими перпендикулярами изменили политический рельеф окрестности.

Более того, совсем не обязательно было быть махровым националистом, можно было просто использовать правую идею, как один из инструментов в состоянии быстрой потенциальной возможности. То есть по оперению каких-то стрел из колчана быть вроде как либеральным политиком, но при этом не отталкивающим и националистов разных мастей, обозначая свое сочувственное понимание их позиции.

И Трамп, как тот самый зонт, развернул над их головами непромокаемую символическую крышу, под которой сразу появилось пространство для маневра между разными спектрами и клавиатурами, что было удобно и комфортно.

И атаку на Трампа, даже не атаку, а такое обрезание, что ли, вполне в духе столь симпатичного для Трампа иудаизма, когда, вырезая ту часть Трампа, которая существовала в твиттере и других социальных сетях, инициаторы этой операции выставляют Трампа голым, обрезанным и как бы невидимым. Ибо он, как и все мы, видимы сегодня настолько, насколько присутствуем/ет на информационной сцене. То есть та цензура, которой Трамп был подвергнут, это как бы вдруг – по щелчку тумблера – выключенные прожекторы, обладавшие магическим светом: все, что в этом мягком луче, существует, остальное только подразумевается.

У меня есть кузина, живущая в Бруклине, недалеко от Брайтона. Она, конечно, республиканка и трампистка, как многие русские здесь и там, что сузило пространство для нашего общения. Но порой мы перезваниваемся, и она, как рыболов на далеком берегу, дергает периодически удочку, проверяя, не изменились ли мои взгляды? Ведь для нас наши взгляды настолько естественны, мы с ними сжились, как с кальсонами в зимнюю пору ненастную, даже не с кальсонами, а если и кальсонами, то небесными, уже давно ставшими частью нашей кожи, естества, того, что просто так не отберешь. И поэтому она спрашивает ненавязчиво, не подобрел ли я к Трампу, не осознал ли его значение и роль, не такими, конечно, словами, но именно так, как проверяет рыболов удочку, не клюет, не сел еще на крючок?

Я в ответ отшучивался с присущей мне деликатностью родственника и говорил, типа, твоего Трампа рано или поздно посадят в клетку, будут возить по городам и весям, дабы обыватели на площадях могли тыкать его через решетку веточками, проверяя, жив еще курилка или нет? При всей чудесности этой картинки, я понимал, что ее сформировал мой мозг в виде быстрой реакции на воспоминание о Пугачеве и надругательствах над ним со стороны победивших его московскихвластей.

Потому что определенным разворотом своей натуры Трамп похож на изделие ума русского анархизма, к которому мы все в той или иной степени неравнодушны. То есть не обязательно олицетворяем в себе анархическую матрицу, но есть в Трампе этот понятный нам без слов разрыв не столько с истеблишментом, сколько вообще с приличиями и правилами жизни, сформированными за последние столетия либеральной программой допустимого в публичной сфере.

Трамп, не будучи человеком слова, был не в состоянии сформулировать многое из того, что было ему симпатично и на руку в его противостоянии либеральному давлению. Но в своих реакциях, в своих позах, разворотах кокетливых плеч, в своем явлении городу и миру, он в определенные моменты казался этаким махровым анархистом, которому по боку не только все эти правила приличий, которые ни что иное, как рельсовая дорога на либеральный лад. Но и вообще все эти сорок веков цивилизации с их итогом побеждающего во всем мире либерализма на рыбьем меху.

Почему на рыбьем? Потому что либерализм, это не либеральничаянье на русский лад, не программа: пусть цветут сто цветов, я ненавижу ваше мнение, но готов отдать жизнь, а довольно-таки жесткие правила, жесткость которых не внутри, внутри-то все естественно мягко, как в теплой дружеской компании, но ребра у этой мягкости – жесткие и вполне непримиримые.

И те русские интеллектуалы, что стали поборниками свободы слова для Трампа, в той или иной форме это ощущают. Либерализм, как каток по Фукуяме, дал, понятное дело, сбой, наехав на бревно, лежащее на дороге. И когда попытался прокатиться над ним, бревно одним концом восстало и полетело в лоб, то есть в лобовое стекло, отчего каток этак остолбенело застрял, завис и как бы остановился. То есть колеса крутились, но по воздуху, без сцепления с землей. Это была совершенно не предусмотрено программой, записанной в подкорке машины: сбой системы. И четыре года каток когда угрожающе рычал, когда беспомощно и обидно свистел прокручивающимися ремнями на работающем вхолостую вентиляторе, но в нем ничего не изменилось.

Разве что в программу были на всякий пожарный вписаны и случаи, наподобие того, что преподнес Трамп, который был лучшее, что можно было себе представить, дабы делегитимировать саму потенциальную возможность его идеологии. Из статуса неприличной она становится невозможной в публичном пространстве; нам показывают, как это будет происходить, когда пробкой бана затыкается рот не только Трампа, но и его наиболее решительных последователей. Если мы правильно понимаем происходящее – это программа маргинализации правой, националистическойповестки. Ей показывают место, рельсы, в рамки которых она должна втиснуться, всунуть себя сама, дабы остаться легитимной, без каких либо ответвлений радикальности, исключительно для самоуспокоения, без планов возвращения на сцену.

Насколько это все в состоянии повлиять на русские расклады, учитывая, что во главе страны стоит такой стеснительный националист, осуществляющий консервативную программу, как всегда с двумя ногами: пряного национализма для бедных и откровенной поддержки богатых, когда никто не видит. Конечно, окажет, хотя бы в символической сфере, где многое будет объявлено неприличным, и значит придется подтянуть ноги под себя, на разваливаться на лавке с такой беспечной вольницей.

Но без консервативной повестки Путина вообще как бы нет, поэтому будут осуществляться приемы цивилизованного макияжа; зато те правые, которые сегодня у власти в Европе и в том же Израиле, быстро ощутят как холодит время темя, и нужно по-скорому переобуваться и переодеваться. Но получится ли это в политическом разрезе? В большинстве случаев нет, законодатели политической моды, где-то там за океаном, где из хлопьев шторы шьют, Трамп из парохода-человека с анархией и национал чувствительной душой пересаживается то ли на паром с застрявшим тросом, то ли ржавый буксир, который какое-то время еще будут тянуть, накручивая канат на скрипящее колесо. Дабы символическая казнь была понята окружающими, как последнее стонеизвестнокакое китайское предупреждение. Здесь такие не ходят. Здесь для этого нет информационной и прочей инфраструктуры. Вам, маргиналам, место под выношенной подушкой, под матрасом с подозрительными пятнами на подматраснике, занимайтесь онанизмом, потушив свет и выключив инет.

И те, кто скажет об опасности маргинализации оппонента, даже из лиц вполне неприятной наружности, будут, наверное, правы. Если не проветривать портянки, завоняют, отравят воздух. А как тут с программой проветривания?

Ситуация вокруг Трампа богата на параллели, которые в свою очередь помогают уточнить то, что видно только в исторический перископ. В анамнезе разных наций были периоды, когда потребность в самообмане оказывалась необычно высокой. Чаше всего, это период обостренных обид, унижений, результат военных или иных поражений.

Версальский мир, создавший ситуацию, когда рупором нации стал тот, кого десятилетие до этого не пускали на порог приличного дома. И когда наваждение прошло, понять, отчего оно возникло, многим было не просто.

У России место Версальского мира и поражения в войне заняло поражение в экономическом и политическом соревновании в предыдущих десятилетиях. То есть ровно то, что в начале перестройки привело к запросу на демократию, но как только ситуация в экономике чуть улучшилась, возник запрос на самообман в области национального величия, и глашатай величия нашёлся скоропостижно.

У Америки вроде как не было особых поражений, если не считать обречённые на неудачу экспедиции в Ираке и Афганистане, а в экономике — появление серьёзного конкурента, Китая. Но для почти половины страны место поражения заняли изменения в ценностной сфере, когда место национальной гордости, традиционно важной для американцев, заняла толерантность и вообще терпимость к тем, кто слабее. Плюс очень быстрый технологический рост, который изменил быт почти всех, но экономически был более благотворен для жителей больших городов и куда меньше для провинции.

Однако между национальной лестью Гитлера, замещавшего обиду от проигрыша в предыдущей войне уверениями в национальном превосходстве (для чего пришлось некоторые нации использовать как ориентир, предварительной пониженный до уровня плинтуса), и путинской неоимперской гордостью великороссов с раздуванием углей неостывающих обид от сокращения территорий бывшей империи, есть сходство. И не намного меньшее, чем у Трампа, появившегося, с казалось бы, нелепым лозунгом «Сделаем Америку великой опять».

Здесь наиболее провокативным было именно «опять», которое подразумевало, что предыдущее правление было ошибочным и унизило Америку, поставило ее на знакомые нам колени; и надо теперь разорвать путы Версальского мира, взять Крым и Донбасс и опять начать пугать соседей, дабы восстановить уважением к себе в зеркале.

Но этого «опять» не было. Не было никакого поражения, просто место более-менее привычного славословия заняло уже упомянутая толерантность и ощущение, что наступает другая эпоха с другими ценностями и жизненными целями.

Но, возможно, мы не понимаем степень обиды провинциальной Америки, которая вдруг ощутила себя на обочине жизни, и начала искать врагов там, где их раньше не было. Все ноу хау Трампа вылупилось из яйца слова «опять». Мол, вернёмся в старые великие времена, когда деревья были большими. Если вы живёте на одном из побережий, вам это, возможно, не понять. Не понять, что такое национальная гордость и как ее может не хватать для ощущения смысла жизни.

И как эта гордость скукоживается, когда вместо того, чтобы славить патриотический порыв, власти начинают талдычить о туалетах для трансгендеров, о равенстве полов и рас и ущемляют гордость за счёт понаехавших меньшинств из этих самых вонючих углов.

Возможно, есть и другие инструменты обид, на струнах которых сыграл Трамп, и уточнение всех нот в этом аккорде — не пустая трата времени, если есть желание подробнее разобраться в том, что произошло.

А произошло типологически то же самое, что в Германии посте Версальского мира или в России после перестройки: очевидная по своей откровенности система самообмана оказалась невероятно востребованной в Америке после Обамы. Ведь предложение Трампа по модулю точно такая же ложь, как нацистская пропаганда Гитлера или великодержавная Путина. Тоже самое «опять».

Важно отметить и наиболее страдательную сторону. Как в Германии или в России, в трамповской Америке главной жертвой стали именно институты (или политические традиции). То есть пропаганда гордости и обиды существует не просто так, а в пространстве из которого удалены с помощью гигантского пылесоса ориентиры и измерительные инструменты. Именно то, что олицетворяют собой суды, пресса, законы, общественные ценности, другие ветви власти. Все то, что проделал Гитлер или проделывает Путин, возможно только если нет уже нормального парламента, нет авторитета газет, а суды подчинены политической воле. Именно это произошло в нацистской Германии и путинской России, именно это пытался осуществить Трамп.

Формально, у него был просто авторитет первого лица, и то, что вроде как считалось достоинством американского общества — законопослушность, высокий уровень общественного доверия. Трамп противопоставил две снежные вершины друг другу. Авторитет своей власти и необходимость считаться с другими авторитеты. Последнее нужно было нивелировать.

В принципе его борьба против авторитета прессы, в чем ему помогали социальные сети, это было последовательное устранение конкурента. Точно также он поступал с политическими оппонентами, которые из политических противников (вполне достойная и традиционная роль в американской политической системе с ее сменяемостью власти), превращались во врагов на риторическом уровне Германии после 1933 и России после 2000.

То есть термины «враги народа» появились почти сразу, но этими врагами становились не только журналисты: Трамп стал первым президентом, кто стал искать врагов даже среди собственных спецслужб. Он не смущался тем, что разрушает устойчивость политической системы, потому что ему все было ясно: кто не со мной, тот против меня. Для любого роль на выбор и вкус: раб или враг.

Он пытался искать или создавать союзников, для этого попытался инфицировать своими сторонниками суды, в том числе Верховный, а когда и они в решительный момент не встали безоговорочно на его сторону, ни минуты не думая, объявил и их врагами.

А когда на выборах избиратель, поколебавшись, отдал предпочтение его оппоненту, объявил недействительной саму избирательную систему.

И тут выяснилось, то он правильно оценил уровень самообмана, востребованный немалой частью общества из срединной Америки. Против него выступили все те институты, которые он хотел уничтожить, но не успел или не сумел: он надеялся на лояльность и преданность назначенных им судей, чиновников, однопартийцев, но те, поколебавшись вместе с цифрами голосов, отданных за него и его оппонента, и увидев, что очевидной победы нет, не решились вписаться, закинув чепчик за мельницу.

Но и это не смутило его ядерный электорат. По большому счету его слово: слово Трампа, обвинявшего всю политическую систему в том,  то она прогнила и поэтому сфальсифицировала выборы не в его пользу, это слово было против других слов — от тех институций, которые в последний момент не встали на его сторону. Суды, пресса, элитные однопартийцы, которым он предлагал присягнуть себе, забыв обо всем остальном, а в итоговом раунде — сенаторы и конгрессмены:  они не согласились, что его обман, женатый на самообмане фанатов слова «опять», стоит обедни и риска.

Казалось бы, три дня назад провалился путч — такой не вполне путч, не вполне мятеж, у него была другая роль: подтолкнуть нерешительных однопартийцев в Конгрессе объявить его святее Папы римского и остальных институтов. И только когда они не решились, произошли эксцессы со штурмом Капитолия, который полиция защищала с понятной робостью: ведь штурмующие были социально близкие братья по крови.

Но временное поражение Трампа, пусть даже с невнятной перспективой стать постоянным, не меняет главного: запроса на самообман. С ним-то ничего не случилось. Это запрос такого свойства, что страх для него не всегда действие вычитания или деления, скорее, наоборот. Если есть возможность не верить никому, за исключением одного человека, которому в трезвом состоянии ключи от квартиры на минуточку страшно доверять, это значит запрос на самообман достиг того уровня, когда море по колено. И хочется продолжения банкета.

И оно, море, действительно по колено. И от этого обстоятельства импичмент не противоядие: так, мёртвому припарки. От мертвого осла уши. Замучаетесь пыль глотать, как говорится, стуча копытами в сторону этого самого моря.

Нам, преувеличивающим свою индивидуальность, происходящее с нами кажется уникальным. А с другими – где-то там, на другой планете. Но это, конечно, иллюзия.

Два дня и две ночи наблюдая за происходящим сначала на выборах в Джорджии, а потом в Вашингтоне, я ощущал рифму, перекличку с прошлым. Не точную, но какие-то осколки очень ровно совпадали с новым пазлом. Счетчик голосов, сулящий победу то демократам, то их противникам в Джорджии, переносил в тамбур томительного ожидания, когда кто-то с кем-то боролся, скажем, Собчак и его заместитель по прозвищу «водопроводчик» на выборах мэра Петербурга. А случившееся на следующий день – это, безусловно, путч, ГКЧП, беспомощность Лебединого озера, скользящая тенями по глади экрана, когда доминирует ощущение, что архаика топит все под собой, наваливаясь всем своим несуразным дебелым телом.

Но дабы увидеть отчетливее, как происходящее в Америке соотносится с происходящим и происходившим в России, да и не только в ней, стоит посмотреть на две приведенные мной картинки.

На одной — карта Джорджии с распределением партийных пристрастий, огромное красно-коричневое тело, в котором кристалликами слюды тонут/сияют синие и голубые огоньки городов, где концентрируются симпатии демократов. И тут не надо никаких обобщений, все говорит само за себя и не имеет никакой американской уникальности, точно так же в Британии при голосовании за Брекзит, в Турции, когда за фундаменталиста Эрдогана голосует деревня и провинция, а за светский вариант развития – города. И тем более в России, где городская цивилизация, традиционно слабая, не имеющая ни своего средневековья с борьбой за права на вольность городов, ни тем более эпохи Возрождения, так как нечему было возрождаться и возрождать. Но главное в том, что происходящее в Америке – типично, это такая Жакерия, крестьянское восстание, бунт луддитов, протестующих против цивилизации, ГКЧП, пытающийся остановить время, и Путин со своим правлением, это время остановивший.

Это все противоборство разных видов цивилизации, городской и деревенской, националистической и толерантной, продвинутой и основанной на традициях предков, все эти элементы противостояния на слуху.

Вторая картинка, где представлены партийные пристрастия в соответствии с расой, казалось бы, имеют чисто американскую прописку. За фундаменталистов-республиканцев голосуют белые, а за демократов – черные, латинос и прочие (эта графа стыдливо скрывает за собой китайцев, корейцев и прочих азиатов).

Здесь не хватает третьей картинки, но она не нуждается в воспроизведении, все и так знают, что число белых неуклонно уменьшается, а небелых растет. Но это не чисто американская история. Потому что замените белых – коренным населением, а остальных – условно говоря, инородцами, мигрантами и меньшинствами, и вы опять получите совершенно универсальное распределение сил.

Здесь любое лыко в строку: перед нами картина противоборства почти в любой точке мира, и уж точно, в России и Европе (а тем более в Израиле, где архаика закреплена в государственном устройстве), где коренное население уменьшается, а понаехавшие, мигранты, меньшинства, рожающие в рамках демографического перехода куда больше, теснят националистов и традиционалистов, держащихся за привилегии крови и памяти предков, потому что больше не за что держаться.

Конечно, это вторжение провинциалов, этой деревенщины в роскошные залы Капитолия, этот яркий парень топлес со шкурами и рогами на голове, как и развалившиеся в кресле чуждые и нелепые в этой обстановке фигуры другой цивилизации – не просто варвары, они и пьяная матросня в Зимнем дворце, они путинская Дума, с умными физиономиями изображающие законодателей, они вообще Путин и его кооператив «Озеро» вместе с электоральной базой.

Но они не просто корова на льду, они не только нелепы, но и жалки, но жалки не с исключительно презрительной, унижающей коннотацией. Национализм – это как бы ледяной якорь, за который цепляются те, кто не могут противостоять технической цивилизации, ощущают свою немощность и вынуждены фокусироваться на архаике, национализме, вере предков, традиционности. Срединная Америка, реднеки, над которыми летают с одного побережья на другое, может/могут только поднимать свое лицо в небо, следя за тем, как жизнь пролетает над головой. Но это ситуация не уникальная, а типологическая. Путинское правление – бунт архаики, не получившийся с ГКЧП, но осуществленный с помощью ползучей архаической контрреволюции.

Христиане-евангелисты, составляющая большую часть срединной Америки, вылезшей из своего кокона на сцену в Капитолии, это — путинский электорат, многодневная очередь к мощам, крестьянское восстание, победившее в России и берущее реванш в Европе; это две цивилизации, которым невозможно договориться, потому что они говорят на разных языках. У каждого язык своего времени, своей эпохи, и здесь нет никакого противоречия, кроме того, что скрыто за мутной метафорой течение времени.

Кажется, выпадает из строя способ коммуникации, ведь Трамп и его фанаты коммуницируют с помощью твиттера, социальных сетей, оставляя телевизор и газеты, те самые фейковые СМИсвоим противникам. Но это противоречие кажущееся. При своей технической продвинутости социальные сети – это самиздат. Это как бы неофициальная культура, подполье, андеграунд, возможность общаться между собой, создавать группы со своими интересами и ценностями, своими кумирами и лидерами, вне контроля и официально признанных авторитетов. То, что крестьянское восстание, восстание деревни против города, фундаменталистов против модернистов, архаистов против новаторов, националистов против сторонников толерантности используют социальные сети для своей репрезентации, говорит только о том, на что мы не обращаем внимания. Все эти фейсбуки, твиттеры, телеграмы и инстраграмы – есть техническое воплощение протеста против истэблишмента с огромным запасом архаики.

Кстати, в американской культуре, в том числе из-за присутствия в ней христиан-евангелистов, есть и такая вполне архаическая нота, как мстительность, явно ветхозаветная. Понятно, в форме как бы обостренного стремления к справедливости, но все равно основанная на мести. Неслучайно от любого, кого приговаривает к наказанию американский суд, требуют дополнительного раскаянья, казалось бы, не имеющего отношения к юриспруденции, но и имеющего тоже. Это к тому, что расплата за матроса Железняка, развалившегося в кресле главы Конгресса, будет неминуемой, последовательной и жестокой. Трамп это уже понял, но его понимание ничего не меняет. Как и того, собственно говоря, что он лишь симптом, катализатор, лакмусовая бумажка, проявившая то, что существовало помимо него и будет существовать после.

Этой архаики на самом деле полно не только вокруг нас, но и в нас, в нашем сердце тоже борется не Добро и Зло, а все то, что так отчетливо проявилось в поляризации на выборах в Джорджии и вообще в Америке,  вчерашний день и сегодняшний, разные инструменты реализации и защиты себя. Так что не спрашивай по ком звонит колокол. Обком, обком. Джон Донн. Дин-дон.