Товарищ комдив, а можно спросить? — Спрашивай, Петька, у нас, почитай, равенство теперя. — А фули вы людЯм, так сказать, возраст пенсиона повысили до края забора, просто западло или по дурости несусветной? — Так раненных лошадей, набравших кредитов, пристреливают, не правда ли, вестовой из деревни Чудово? А правильно, так снимай гармонь, и гуляй, рванина. — Дяденька, подай копеечку, богородица жрать твой компот не велит, — Это можно, это мы хоть куда, нам для вас, люди добрые из колхоза «Лучи Ильича Рамирыча», бумажного добра не жалко, жалко у пчелки, а у нас этого вообще нет, — Господин президент, тут какой-то кент в пижаме из Амстердама руку тянет — наверное, хочет, чтобы мы отрезали, чтоб ничего не выросло. Резать сразу или ответите с подъебкой? Ах, ответите, так он спрашивает (я читаю): вот птичка пролетела, и ага — это к дождю или опять Гиркина с того света вызывать? — Понимаете, Миша (это я так издалека к кенту амстердамскому подбираюсь): мне, как русскому патриоту и православному кидале со стажем, дорогА любая жизнь, даже комара на вашей  бедной попе, но, кто на Боинге к нам прилетит, тот от Боинга и погибнет. Это не я, это — срать-пердеть — народная мудрость из сказки про Китеж, муляж которого помог нашим предкам внутри Ледового побоища понять, что лучший швед — это мертвый немец. — Тут, вот, редакция газеты «Из-за Острова на Стрелку», что в Нижневартовске на Оке просят подарить самокат Хуавэй дочери мэра города Экабастуза Алине, по батюшке, Скабаевой, вы, кстати, ей ещё на прошлой прямой линии обещали ковёр-вертолёт и сапоги-говноступы, так как ей до ее сельпо, где она продавщицей пиздой торгует, по слякоти не добраться, или вертолёт вставлять, или в говноступах через наши моря и окияны. — Товарищу Алине наш крымский физкульт-привет, нам, вышедшим  из скучных коридоров КГБ прямо на снег и поля родины, что вертолёт, что говноступы однохуйственно, пусть вставляет, что хочет, нам, как и всему петербургскому казачеству, все равно, главное, чтоб с ног сшибало. — Тогда последний вопрос, все, караул устал караулить каракули и выхухоли в вашем, граждане, требовательном мозгу. Вот господин из последнего ряда с плакатом: «Хочу ебать коммунистов при первых проблесках коммунизма» — спрашивает: дарагой ты мой человех и пароход, Пупкин и твою мать, кэхда вся ента поибень накроется, бля, медным тазом, так сказать, и пайде искать виход из тутошней волшебной карусели или вихода нет? Потому что тут диалектика, если виход ещё не проработан, так чтоб ты сдох, хнида в синих сатиновых трусах. А если есть — то остановите землю, я сойду — Ничего на это ему Пупкин не сказал, только говорит: при приближению к заре будущего всегда, понимаешь, сначала идёт первый бархан. Большой такой бархан, как твой карман, а потом сразу раз — и Чемодановка, ты ждала зарю, раскрасневшись на  морозе, а тебе просто мокрыми подштанниками в харю, и специальный дядя строго спрашивает: вопросы ещё есть, а то, у нас список леденцов, кажись, кончился, а список прогулок по внутреннему дворику на Литейном, 4,  ещё открыт, как рот. Мы вообще открыты для вопросов, даже открытку выпустили: летите, голуби, летите.

Каждый раз, когда кажется, что стул под режимом начинает качаться или просто обнадеживающе скрипеть, новый импульс получает обсуждение «списка Путина» — тех, кого после обрушения режима будут судить, подвергать люстрации, а может, и просто вешать на фонарях: кто знает, какой оборот примет история?

Очередной поворот в теме ответственности за происходящее в России появился после довольно частного эпизода. Один из участников форума Свободной России в Литве Марат Гельман энергично и эмоционально запротестовал против включения в пресловутый список Олега Кашина. А потом Александр Морозов написал о том, что сама идея списка Путина кажется ему более-менее здравой, но конкретный список, гуляющий по сети, представляется ему бестолковым: критерий внесения в него грешит психологической окрашенностью и процессуально мало обоснован.

Мол, имеет смысл вносить в список тех, кто несёт политическую ответственность за формирование и функционирование путинского режима, а не просто какую-то обслугу этого режима, типа телевизионных идеологов и журналистов. А вменить «политическую ответственность можно только лицам, которые а) располагая значительными административными или иными ресурсами, б) действовали прямо против духа и буквы Конституции и совершили то, что можно квалифицировать как «преступление против республики» <…> в) действовали при этом не просто как конформисты, а как убежденные фанатики путинской системы».

Хотя такое отношение к ответственности за происходящее всего лишь частный взгляд политического аналитика, нельзя не отметить, что в каждом пункте присутствует не только (и не столько) критерий, по которому тот или иной персонаж может быть включён в список Путина, сколько фильтр, позволяющий не включить в него целые сословия и отрасли народного хозяйства.

Включение только тех, кто располагал «значительными административными ресурсами» позволяет исключить из списка целые классы путинских чиновников — судей, которые превратили судопроизводство в мрачный фарс, следователей, издевающихся над правом, сотрудников полиции, составляющих фиктивные протоколы задержания, подвергающих пыткам арестованных и задержанных. Неохота дальше растягивать меха возмущённого пафоса. Но примерно понятно, кто, благодаря этому пункту, пролетает мимо денег справедливого возмездия.

Но этого мало. Второй пункт представляет собой ещё большее сужения пространства замаха карающего меча предполагаемого правосудия. Даже если тот или иной персонаж обладал значительными административными ресурсами, то политолог предлагает пропустить его деятельность через фильтр, квалифицирующий его общественное поведение, как противоречащее Конституции.

Скажем, на протяжении десятилетий идёт спор по поводу — соответствует ли букве и духу Конституции запрет проведения мирных массовых манифестаций, которые власть требует согласовывать, а в случае выхода на несогласованные акции позволяет себе бить их участников дубинками, пинать ногами, задерживать по ложным протоколам, осуждать потом с помощью бессовестных судей, выполняющих приказы символического Кремля и так далее. То есть вопрос о конституционности или не конституционности того или иного действия, конечно, правомочен, но он имеет настолько отвлеченно теоретический характер, что вряд ли может претендовать на статус здравого политического критерия.

Легко представим какой-нибудь Сечин, который в той печальной и ненадежной перспективе, которую для него может представлять наше рассмотрение, заявляет, я, блин, никакой Конституции не нарушал, я газом народным торговал, чтобы было чем пенсии людям платить и пиво покупать.

Но взглянем и на третий пункт, позволяющий вычеркнуть уже почти всех, так как он говорит об ответственности не «конформистов», а тех, кто (или кого) можно позиционировать как фанатов системы. Это настолько неправовая и отвлеченная субстанция, что не вижу корректного способа отделения конформистов от фанатиков, кроме того, что автор наброска идей будущей люстрации явно демонстрирует смирение и желание повернуться доброй стороной души к заблудшим душам путинских сановников, сторонников и приспешников. Кто не достоин прощения, пусть кинет в Морозова камнем.

Понятно, что любой, кто будет рассуждать о политической и прочей ответственности путинского правящего класса, его репрессивного аппарата, его обслуживающего персонала из числа пропагандистов и журналистов должен будет говорить о волшебной и очищающей силе суда. Иначе как через сито суда, естественно, обновлённого, с судебным преследованием и люстрацией всего судейского сообщества (продолжаем мечтать), не имеет смысл говорить о каких-то критериях определения вины.

Но ведь это, как и в какую сторону потечет история, для крутого поворота которой пока слишком мало оснований. Скажем, американская фемида уже сформулировала критерий этой политической ответственности. В свой список она включила практически всех обладателей крупных состояний и высоких чиновничьих постов. Будучи далека от мерок революционной законности и марксистской предубеждённости она, эта фемида, видит вину, в равной степени поделённой между агентами власти и денег. По принципу справочника абонентов Кремля и Торгово-промышленной палаты.

Конечно, нам Америка не оракул и не указ. Но ведь тут многое зависит от того, когда и по какому поводу гикнется путинский режим. Что успеет ещё совершить и в какой момент прервётся его лебединая песня. Иначе говоря, кто именно будет определять степень вины и соучастия и в каких целях. Потому что если вспомнить о процессе денацификации, через мясорубку которой была пропущена вся нацистская Германия, то ничего общего с критериями снисходительного Морозова нет и в помине. Мало того, что кара настигала всех членов нацистской партии («Единая Россия», все парламентские партии, КПСС в анамнезе?), но и, конечно, подвергали репрессиям не только высшее руководство, но и непосредственных исполнителей. То есть этих самых рядовых полицейских с круглыми деревенскими лицами, бойцов Росгвардии, ОМОНА и т.д.

Понятно, что радетелям снисходительного отношения к той самой политической ответственности кажется справедливым уточнять, что путинский режим несравним по уровню преступлений с нацистской Германией. У Гитлера на совести были миллионы, у Путина — все лишь десятки, сотни, тысячи (если судить по числу сегодняшних политических заключенных). Но это опять же — как считать и с каким коэффициентом (входа во тьму или выхода из неё). Можно приплюсовать и сотни тысяч предпринимателей, которых сажали в рамках отжимания бизнеса не какие-то монстры и фанатики, нарушающие букву и дух Основного закона и обладающие огромной административной и прочей властью, а просто рядовые чиновники, полковники Захарченко, которых тьмы и тьмы, как скифов. Они тоже вне игры в люстрацию будущего?

Украинцы или грузины могут припомнить погибших при агрессии России и выставить свой счёт по павшим и убитым, как и по украденному и присвоенному. Здесь и сирийцы успеют подтянуться, и счёт может стать уже внушительным. Безнаказанность — причина инфантильности.

Да, конечно, все будет зависеть, кто будет сидеть в судейской мантии и властно стучать судейским молотком — здесь, безусловно, возможны варианты. И я могу согласиться, что велика вероятность того, что в результате очередной перестройки к власти придут те же олигархи рангом пожиже и стеснительные конформисты, не слишком примелькавшиеся в ящике, и им будет невыгодно вообще кого-либо судить, кроме нескольких козлов отпущения, которых удастся задержать в трусах и с чемоданом в левой руке на полосе аэродрома Внуково. Да и критерий срока давности никто не отменял, для того они и тянут время, дабы с большим основанием спросить, вы ещё за поджог Москвы при наступлении Наполеона с нас спросите?

Но есть одно соображение, которое, конечно, не заставит ничьё сердце биться быстрее, но все же. Русский человек потому и не смог добиться, чтобы в окружающем его социальном пространстве проложили рельсы права. Он par excellence трусоват, малодушен и рвёт рубашку на груди только при жаркой поддержке аплодирующей аудитории с баяном в толпе, то есть в подавляющем большинстве. Поэтому он настолько терпелив, что даже вождь народов досадовал и пенял ему, тайно восхищаясь. Но у этой трусости и малодушия есть чреватая оборотная сторона, раз в сто лет, войдя в резонанс по воле обстоятельств, он начинает крушить и громить все на своём пути, вымещая на первом встречном-поперечном всю свою накопленную жестокость, умноженную на досаду от собственного долготерпения. И уже после удивленные наблюдатели начинают сетовать на беспощадность и непоследовательность русского бунта. Хотя все как раз последовательно и осмысленно, но поздняк метаться.

Поэтому и стоит это попытаться предотвратить, соорудив спрос со всех по справедливости, пока эта справедливость не обернётся красным петухом.

Плюс, жирный такой, очевидный и как бы беспроигрышный — выпустили человека из узилища. Плюс, скажем так, гуманистический. Автор формулы о слезинке ребёнка может взять с полки пирожок.

И рядом почти такой же: прецедент — а целку-то товарищу полковнику сломали, штопать долго будет.

Третий плюс, конечно, поменьше, но все равно размашистый: буря и натиск из предыдущего абзаца вызвал общественное общечеловеческое негодование ранее невиданного тембра, которое проявило то, что подразумевалось, но измерению не подлежало. Ментов у нас ненавидят люто, до головокружения, готовы их подозревать даже когда они вслед за партией и правительством повторяют таблицу умножения. Или бутылку шампанского в фольге покупают в гастрономе на Новой год. Все, гады, врут. Знаем эту бутылку. И попутно подтверждается, что сообщество гадов (если нас много, мы ломим, гнутся представители крапивного семени) — в общем, все чиновники без разбора, вся эта блядская клоака. И если бы протест нарастал, а силы прибывали в ритме наводнения, то зрение становилось бы все более острым, суровым, крупнозернистым  с кровавыми мальчиками в глазах: жажда крови, как известно, приходит во время еды.

Уже понятно, как всё когда-нибудь будет: начнётся с подозрения в той или иной детали, а кончится требованием казней египетских всех по списку телефонного справочника Кремля, Думы, Торгово-промышленной палаты, да и вообще всех, кто хоть раз смотрел на мир из окна персонального автомобиля.

Но это будет, возможно, не скоро, потому как на той стороне люди, пусть и не хватающие звезд и предпочитающие звезды на погонах под пиджаком, но опасность чуять умеют, как ноздри души, и бороться с ней тоже.

Как они борются со встречным ветром показала ситуация с освобождением Голунова. Как только кремлевские перископы зафиксировали, что протест не остановить, они его не столько возглавили, хотя возглавили тоже, сколько переформатировали прямо на ходу. Мол, какие-то оборотни в погонах решили заткнуть честному журналюге глотку, и это, по правде сказать, настолько редкое и невиданное событие, что против него восстали все от мала до велика, от тайги до британских морей. Захарова, Симоньян, Скабеева тож, этих ребят за ту же зарплату и домкратом не поднять, артисты и известные люди, Парфёнов уже, Ургант, святая женщина Раппопорт.

Именно эта массовость позволит в дальнейшем сказать: вот видите, когда происходит настоящее невиданное преступление в рядах наших доблестных органов, то встают все, невзирая на политические разногласия. А если не всем миром, не всем, по доброму говоря, кагалом встают, то все не так, друзья, очевидно, и самый гуманный российский суд во всем-во всем рано или поздно с лупой по экрану разберётся.

Так что первый и важный минус — тот же плюс: разношерстный протест. Потому что его массовость и разношёрстность есть возможность превратить его в уникальное и неповторимое событие. Власть постарается не допустить его повторения и будет трогать журналистов за жабры нежнее и тщательнее.

Теперь о символическом шлейфе. Потому что просто протест — это половина дела, даже четвертинка, если не восьмушка, а парус у него — его символическое толкование. И тут опять власть, скорее всего, победила, ее толкование, так или иначе, оказалось последним. Потому что для многих выходившихся и голосивших за Голунова — это было дело против преступной власти, именно так фабрикующей дела против тех, кого хочет. А власть настаивала только на сцене из фельетона об оборотнях в погонах. Кое-кто у нас порой честно жить не хочет.

И надо правду сказать, что даже те, кто видел расширительный смысл в противостоянии с властью в деле Голунова, их тоже поманила возможность такой интерпретации: в случае чего всегда можно сказать, что мы не против власти выходим, а против нарушения вами ваших же дурацких законов. Исполняйте свою конституцию, пидоры. А это совсем иной коленкор, очень на самом деле привычный, мы не против вашей власти, мы против того, чтобы кто-то иногда порой нарушал ваше замечательное законодательство во сне. Не политические мы, не против Крыма, а только против перегибов на местах.

Но самым главным минусом является другое. Двадцать два раза уже повторили, что журналистское сообщество испугалось, что их, обыкновенных пролетариев мозга, пера и микрофона можно прессовать, как обыкновенных дачников или друзей народа и Навального.

Я думаю, в эти дни Пупкину сразу несколько голосов в разные уши пели одно и то же: журналисты — наши люди, они делают самую важную работу, даже когда критикуют и выводят на божий свет казнокрадов и лихоимцев. И что, недоверчиво отвечает Пупкин, нам за польза, если все будут знать, сколько в месяц крадет наш Игорь Иваныч и ваш Дмитрий Анатолич, и как они потом это наворованное приватизируют? Какой здесь профит, когда один убыток для репутации нашей бедной и много раз безуспешно стиранной. Да нет же, Владимир Владимирович, не совсем так, помните, как я вам объяснял, почему нам полезны разные прикормленные правозащитники вроде Федотова и Лукина? Да, они как бы корят нас за нарушение законов, это вроде как минус. Но есть и жирный плюс: ведь они словно подтверждают, что все сложнее, чем при совке, есть у нас не только репрессивный аппарат, но и вполне лоснящиеся правозащитники в костюмах, которые вполне себе свободно выступают в Кремле, не забывая, понятное дело, об ответственности за базар. И на это смотрят наши друзья в Европе, и получают дополнительные доводы для доказательств, что у нас не авторитаризм замшелый и старорежимный, а сложное общество модерна, где то да се, и всё как бы есть.

А журналюги-то причём? Да они ещё больше нужны, ВладимВладимыч! Ведь там, где тираж, на телеэкране — у нас все схвачено, и Киселев-Соловьев и Скабеева с придурковатым Шеиным мазу держат крепко. А вот в малых тиражах на презренной бумаге разные там умники создают глубину и правдоподобие сложности нашей политической действительности, так сказать. Опять же все есть: и разоблачения, и расследования, и взяточники с мздоимцами, то есть борьба мнений, жив, жив ещё курилка, наша суверенная демократия, дай бог Славе здоровья. И вот, смотрите, мне пишут: как же так, ведь в деле Голунова под ударом оказались самые нужные нам люди, никак не меньше нужные, чем соловьи федеральных каналов. Те за нашу правду глотки рвут, а эти создают прибыль от иллюзии сложности, расписывают задник нашей действительности, добавляя ему правдоподобия, это дорогого стоит.

Поэтому мне внедренные товарищи на местах пишут: как же так, вы своих добровольных помощников, подсобляющих делать вид, что мы не Гондурас, не Нигерия в снегах или православный, прости господи, Иран, а нормальное такое правое национально ориентированное общество традиций отцов и прадедов, типа Венгрии или Италии в мечтах, где обязательно должны быть и как бы либералы, и как бы патриоты, ибо любому карасю место есть.

Понял, понял, понял, милок, не дурак, слушай, а давай Колпакову и Тимченко орден дадим? Не Первозванного, конечно, но Отечества последней степени, раз они такие нужные нам люди? Не, не, ВладимВладимыч: орден — это перебор. Парень и так счастлив, что всего два ребра клиенту сломали, а не выебали во все дыры, он пьянящему воздуху свободы рад, пусть живет; напротив, для поддержания его авторитета, мы брови нахмурим, дурилок, которые не послушали его мудрого предостережения, пошинкуем мелкой теркой, про западных подпевал добавим нахмуренным басом, что ему авторитету только добавит.

Главное послать им всем, так сказать, месседж: ошибку исполнителей поняли, ценность труда журналиста на ниве создания сложной и правдоподобной картины противоречивого и многомерного общества осознали, и своих больше трогать не будем. Ибо кто тогда все эти кракелюры рисовать будет. Соловьева с Киселёвым микроскопом гвозди забивать не поставишь, только пальцы себе прищемят и разобьют, на одни лекарства потратимся. Своих беречь надобно, свой он не обязательно волки-волки в первый день с утра пораньше кричит. Он вообще не кричит, он говорит: а давайте завтра выпьем немного. Так, для настроения, для будущего, то есть.

Разжать волчий капкан чугунных челюстей и заставить русскую репрессивную систему выплюнуть пятого-помятого, может только страх аннигиляции.
Тем более имеет смысл подумать, что же было необходимо, дабы пизда-с-зубами расслабилась на миг.
Надо не быть чеченцем, как Оюб Титиев.
Не быть украинцем, как Сенцов.
Не быть политически озабоченным, как Леонид Волков.
Не быть анонимом и не заступаться за женщину, как Мохнаткин.
Не быть Чацким на балу и чуждым журналистскому сообществу, которое сквозь магический кристалл чужой судьбы способно прозревать свою. Даже если вы -пропагандон, и видите белый свет в копеечку.
Быть трогательным и не суровым, таким, кому помогать легко и приятно.
Быть не забуревшим от гонораров фрилансером, которого не берут в штат, не смотря на все его расследования (теперь возьмут), и понуждают делать самую чёрную опасную работу, на которую штатный работник не согласится никогда, так как хочет жить, чувствовать, свершать открытия.
Попасть в резонанс, когда вступаясь за другого, защищаешь свою перспективу, то бишь поставить на зеро, которое просто никогда не выпадает ни при каком повороте сюжета, а тут вот.
Стать каплей, что долбит камень как дятел, не силой, а частым падением, но при этом оказаться последней, чего просто нельзя предвидеть.
А что можно?
Да то, что как только челюсти разжались, так желание вписываться не за своих и себя тут же пропало, как эрекция после коитуса.
Все же уже произошло? Поэтому будем праздновать, как во время долгих зимних каникул в болотном деле. Ведь переговоры с мэрией по поводу завтрашний акции зашли в тупик. Поэтому наше предложение: завтра не протестовать, а немного выпить.
Ведь мы не водопроводчики, не велосипедисты, не пожарные, а журналисты, а журналиста уже выпустили, и мы так победили.

Вчера снимал на бостонском гей-параде и уже который раз заметил, как лицо занавешивается улыбкой в преддверии снимка. Казалось бы, понятно. Улыбка — реверанс, знак вежливости и уважения, сигнализирующий о вхождении в роль, которая защищена церемониалом. Запрос о перемирии. Но не только. Я давно хотел написать, что улыбка (и смех) совсем не симптом радости и счастья. Тогда бы она нам не нравилась с такой легкостью. Нам проще сочувствовать горю, чем разделять чужую радость. Улыбка сигнализирует о смущении и неловкости. Насмешка над собой и признание своей слабости. И если расшифровывать улыбку именно так, то становится понятнее, почему мы с удовольствием воспринимаем чужую улыбку. Во всех культурах преодоление гордости и самомнения (а что противостоит самомнению, как ни смущение и неуверенность) почитается правильным.

Да, в улыбке может быть порция радости, но — от преодоления гордыни. Радуешься самоумалению. И отдыхаешь от позы, принимая другую. И, конечно, защищенность, потому улыбающийся прячется за улыбку как собака, что переворачивается на спину перед более сильным соперником и показывает незащищённый живот в качестве просьбы о пощаде. Лучшая защита, придуманная культурой общения. И этот тот случай, когда сексуальная ориентация, социальное положение, политические взгляды, национальность и конфессия почти не имеют значения. Смущённая улыбка — это универсальный пароль, обеспечивающий ту презумпцию доброжелательности, на которую способен ее адресат. Да, есть улыбка высокомерия и презрения, издевательская и наглая, но даже в этом случае можно заметить, что наглость, высокомерие и насмешка — это контрабанда, которая въезжает на загривке смущения в рай.

Потому русским улыбка даётся подчас с таким трудом, когда ты изображаешь статую Командора в бане, не до смеха.