Оригинал текста

В связи с рукотворным валом сообщений о пытках в колониях, встает резонный вопрос: а кто, собственно, говоря, пытает? Понятно, что главный подозреваемый – человек с ружьем (или человек в погонах), то есть власть. Но ведь любой риторический вопрос – миф, а миф – матрешка. Под одном обличием – другое. И у человека в форме много идентификаций. Это и русский человек. Ведь только русские в родне, а если кто и влез ко мне, то и тот татарин с бутылкой шампанского в казанском отделении полиции. И православный (ведь теперь все патриоты и почти все православнутые). И мужчина без комплексов. Ведь на видео баб не видать, одни мужики гурьбой на одного.+

Так что на вопрос, кто виноват, кто пытает на Руси, кандидатов в мичманы Панины много (перечислены не все, далеко не), так что есть пространство для маневра.

Про власть – все понятно. Путинский режим добивается сакрального (хрустального) состояния для власти и человека в погонах, в частности. Уголовное наказание за повреждение погона (как для осужденных по Болотному), вся эта карусель из охраны вокруг власти в виде кренделей росгвардии, многочисленных силовиков с гипертрофированными полномочиями – легко читаемый месседж об особом положении госвласти в обществе и безнаказанности человека при должности, который, если и отвечает, то только перед иерархической вертикалью. Так что если сказать, что пытает Путин, преувеличением это не будет. Путин разрешил бить: могут сказать надзиратели колонии.

Но человек с ружьем – плоть от плоти. Он на этой земле, он с молоком матери, с младых ногтей. Он русский человек, как его ни одень. А русский человек, прежде всего, наивен, не острожен, падок на неоправданный риск. Глуп, то есть говоря. Он глуп тотально (исключения в виде отдельных умников ничего не меняют): за тысячу лет построить социальное пространство на рациональных основаниях не сумел. А глупость – синоним беспечного ощущения безнаказанности.

Ему кажется, что никогда не придется отвечать за все ошибки, даже если это ошибки по поручению, эстафете. То есть ссылки на Путина, правильно, казалось бы, понятный месседж, что за Крым, Донбасс, жестокость с несогласными или бесправными заключенными, отвечает как бы Пушкин (об его ответственности тоже скажем), это — обыкновенная глупость. Нарушай закон, но не попадайся (закон корпорации). А они попались. Но даже если ты не попался сегодня, то, скорее всего, попадешься завтра или послезавтра, когда история предъявит к оплате счет за прошлое, и она обязательно обналичит все чеки. Можно, конечно, рассчитывать на лучшее (что тебе поверят на слово: мол, я не знал, тогда все так считали), но умный готовится к худшему: а худшее всегда приходит тогда, когда зонтик, казалось бы, над головой.

Однако даже в головокружении от безнаказанности совсем не обязательно быть избыточно жестоким. А мы постоянно видим жестокость с пеной, перехлестывающей через забор, как сирень. Жестокость с удовольствием, с оттяжкой, наслаждение, кайф от насилия, и здесь почти пополам – русскость и православность. Даже духовность, если присмотреться. Русскость — в любви к кружевам вокруг простого. Наличники резные на окнах. Это, понятное дело, следствие нерационально построенного социального пространства, когда усилия со смыслом не приводят к результату. Поэтому возникает желание не дом покрасить, а резьбу, орнамент сделать изысканным. Русскость — и есть этот узор вокруг тьмы. Тем более что здесь и православие ночевало. А православие в рутинном обиходе, это, типа, я в этой юдоли печали – только странник, жизнь – это тропинка к царским вратам алтаря в золоте и чешуе (потому что именно смерть, ее врата, требует наибольшего внешнего украшения). И это манихейство – одна из причин жестокости. Один человек мстит другому за то, что смертен. За то, что бардак вокруг. За то, что его купили за 5 копеек. За то, что жена – дура и дочь – блядь. Или могут ими стать, если он не притаранит свою тюремную пайку.

Примерно об этом писал Горький, пока был наблюдательным аутсайдером, фиксируя в обиходе гражданской войны избыточную жестокость человека, заблудившегося в трех соснах. «В русской жестокости чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами «психоз», «садизм», словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют… Можно допустить, что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях. Если б факты жестокости являлись выражением извращенной психологии единиц — о них можно было не говорить, в этом случае они материал психиатра, а не бытописателя. Но я имею в виду только коллективные забавы муками человека».

Горький все сводит к крестьянскому укладу,  и в русской социальной жизни отчетлив протест крестьянина против городского уклада, в который он не вписывается (как 37-ой год – есть месть за коллективизацию руками румяных следователей из обиженной деревни).

Но русский православный насильник в погонах – еще и мужчина. Здесь есть несколько проекций. Скажем, мисс Марпл повторяла, что мужчина – животное, только притворяющееся человеком. Скорее всего, это была ремарка к мужским сексуальным практикам, подчас шокирующим женщин. Но и расширенное толкование возможно. По крайней мере, все закрытые мужские заведения – и не только советская или постсоветская казарма – источник изощренных издевательств и насилия. Так было в пажеском корпусе (Баратынский), так было в привилегированных военно-инженерных училищах (братья Достоевские). Так было далеко не только в русских заведениях, а во многих (если не во всех) мужских сообществах с наглухо закрытыми дверями. Как заметил писатель в очках: мужчины без женщин глупеют. Правда, и женщины без мужчин грубеют (но о женских чудесах мы здесь не говорим).

Плюс достоверное ощущение, что родина – это такая уютная и вонючая тюрьма. В том смысле, что тюремные порядки понятны и очкарику с лысиной со стеснительным зачесом и жлобу в потертой кепке «Harvard». То есть среди авторитетных эталонов мужского поведения – основной — брутальный мачо. И этот мачо может быть профессором лингвистики со знанием 8 африканских наречий или оператором газовой котельной на Лиговке. Он знает, что плывет по морю культуры, очертания волн которой подчиняются закону «Кто сильнее, тот и прав».

Однако если мы утверждаем, что насильник – русский мужчина-мачо с православным крестом на потной волосатой груди и с золотыми погонами на небесных погонах, то как же здесь без Пушкина. Ведь кто-то должен отвечать за то, что русский чел, коли смотрит на себя в зеркало культуры, то видит такого рыжекудрого, мягко бородатого, немножко лукавого кряжистого ангела в плюшевой толстовке, такого Платона Каратаева с прокладками с крылышками. То есть народобесие – почти полное отсутствие реальных изображений (Лесков и Щедрин стоят у белого рояля в кустах), это ведь почти вся русская классика с ее имперской спесью и засахаренным образом богоносца в эполетах с лукошком клюквы в руках.

Так что в Ярославской колонии пытали Путин, Пушкин, святитель Руси князь Владимир (та еще сволочь и живодер), плюс бригада полоумных мужланов с кропотливыми привычками семейного деспота (или – не менее часто – подкаблучника) и социальной наивностью, что хуже воровства.

Оригинал текста

Поведение Трампа, напоминающего городского сумасшедшего, во многом является отвлекающим маневром. Не потому, что он намеренно поднимает над своей деятельностью яркий купол ненормативных манер и слов, дабы в тени остались незаметными те или иные его шаги. Ничего на самом деле не скрывается. А то раздражение, которое вызывает его кажущаяся демонстративной и вызывающей повадка, не позволяет сфокусироваться на том, что вполне поддается рационализации. А рационализировать в политическом стиле Трампа и его политике как таковой, можно многое. По крайне мере, стоит попытаться. Тем более что некоторые ответы лежат, возможно, на поверхности.+

Сами манеры оставим на потом, а обратим внимание на то, что этим манерам соответствует. Каким бы неуклюжим и противоречивым клоуном Трамп не казался, можно увидеть последовательность во всех его поступках и решениях. Трамп – есть олицетворение националистического протеста против либеральной толерантности (читай космополитизма, оценивающего национализм как опасную и неприличную архаичность). И в этом националистическом дискурсе Трамп более чем последователен.

Наблюдатели из либерального лагеря обращают внимание на то, что Трамп толерантен с автократами и диктаторами и, напротив, ведет себе подчеркнуто оскорбительно с представителями демократических государств. Акцент критиков приходится на то, что Меркель или Тереза Мэй – главы государств, многолетних союзников США, в то время как Ким корейский и Путин пошехонский – противники, если не враги Америки. Но в том-то и дело, что для Трампа все не так очевидно, а проще говоря – совсем не так. Как националиста (как этот термин понимали с середины позапрошлого века по середину – конец войны – прошлого), ему понятны и импонируют другие националисты. Прежде всего, Нетаньяху, инициаторы Брекзита в Великобритании, Путин, тот же Ким, Орбан, националисты в руководстве Австрии и Италии.

Вениамин Иофе, политзек советской поры и кропотливый наблюдатель, рассказывал мне когда-то о том, как лагерь деформирует (изменяет) убеждения сидельцев. В отсутствии репрессивного давления те или иные убеждения формируются более-менее случайно и свободно, а тому же совку можно было оппонировать слева, со стороны общечеловеческих и демократических ценностей, а можно и справа, со стороны попираемых традиций русского православного фундаментализма. Эти два потока и шли в лагеря. Но вот в лагере, под давлением обстоятельств убеждения либеральные, демократические, на самом деле умозрительные, очень часто не выдерживали проверки временем. В то время как националисты всех мастей не только крепчали в своей тяге к крови и почве, но и вполне миролюбиво уживались друг с другом. То есть русские и, скажем, украинские и казахские националисты легко понимали друг друга и находили непротиворечивую область пересечения интересов. Понятно, что мир националистов – до поры до времени, пока они в загоне, но об этом и речь.

Для большинства националистов всех стран сегодняшний мир – такой же советский концентрационный лагерь. Национализм третируется, унижается как маргинальность и девиация, подвергается цивилизационному выдавливания и вытеснению на обочину. Именно поэтому националисту Трампу импонирует националисты Нетаньяху, Путин, Орбан, Ким и другие. Он их понимает и уважает их интересы. А Меркель, Макрон, Трюдо, все эти либеральные изобретения в тренде глобализации вроде ЕС и НАТО – вызывают искреннее раздражение. Не потому, что они враги Америки, они, кстати говоря, совсем не обязательно враги, как тот же Нетаньяху или Орбан, а потому что они выразители либеральной традиции, национализм отрицающей и шельмующей.

Более того, Трампу вполне может импонировать и их протест против Америки, как выставочного полюса либерализма и толерантности. Трамп вполне способен вычленить их понимание его самого, как такого же противника «либерастов», и резонно полагать, что националист националисту глаз не выклюет. То есть Путин и Ким не враги националистической Америки, стремящейся изолироваться от обязательств либеральной глобализации, а враги именно этой либеральной глобализации, которой и Трамп тоже идейный враг.

Если смотреть на политику и поведение Трампа в этом ракурсе, то многие противоречия снимаются сами собой. Трамп – враг всех глобальных образований и союзов, и напротив, если не друг, то понимающий партнер всех, кто отказывается принимать все эти либеральные догмы про права человека и примате этих прав над интересами нации и государства. Все наднациональное, по меньшей мере, вызывает подозрение или протест. Все это либеральное квохтанье над судьбами мигрантов или угнетаемых меньшинств: для националиста Трампа этого всего, мигрантов и меньшинств с их претензиями на равенство, просто не должно быть как класса. И он здесь понятен всем другим националистам, без ссылки на их уточняющую прописку.

Кстати говоря, точно так же можно интерпретировать и поведение Трампа, кажущееся ненормальным для либералов. Оно и является ненормальным, намеренно эпатажным, потому что оно нарушает нормы того либерального мира, демпфирующего и подавляющего протесты против него (неважно: на индивидуальной или националистической основе), в котором Трамп-подросток ощутил себя чужим на либеральном празднике жизни.

Трамп постоянно акцентирует это поведение, как петух боевую окраску, надувает щеки, расправляет перья, трясет крыльями и гордится своей ненормативностью и яркостью. И именно так эта ненормативность и ненормальность воспринимается его многочисленными почитателями. Они просто видят совсем не то, что видят критики поведения Трамп в роли клоуна или психа. Они видят и то, что для них не нуждается в рационализации: политику крайне правого националиста, не упускающего ни одного шанса, дабы оскорбить и унизить очередного либерала (не важно – это либерал во главе государства или правозащитной организации, журналист или просто представитель говорливого меньшинства). Мы полагаем, что Трамп – плохо воспитанный жлоб и дурак набитый, а его сторонники в Америке, России и Израиле видят не просто родственную душу, а своего сторонника, каким он на самом деле и является.

Понятно, что тебе, Вова, под кагэбэшным зонтом казалось, что ты — такая кошка у Хэма под дождём. Мол, только меня Сечин и Патрушев любят и яйца лижут, а все остальным на своих хозяев насрать и забыть» — «Не гони, Доня одинокий, волну. Мне ещё в пионерлагере говорили: сорок один — ем один. Сорок восемь — половинку просим. Пусть Макрону и бабе ентой Тереза Мэй зонтик в зубах вместо хуя держит. У нас другая народная смекалка: дружба дружбой, а кабачок врозь». «Ну ты, блядь, Вова, и крошечка-хаврошечка. Где ты эту мудрость из совка хранил? Держи ноги в тепле, а жопу в холоде. Мол, была у зайчика из Кремля избушка — лубяная (то есть с Лубянки), а у лисы из той же Хорватии — ледяная». — «Ну, Лубянку-то зачем, Доня, приплёл, это тебе не с фейк-ньюс из CNN сражаться. Это тебе не Мюллеру-шулеру кричать: мокни, мокни волчий хвост Обамы, береги честь смолоду, а Хилари». — «В такую погоду, Вова, как ты раздачу призов устроил, и поганый хозяин ни одну Монику из Белого дома не выгонит. Знаю я вашу народную мудрость: американец рядом, бей его прикладом. И как в колхоз пошёл единоличник. Но мог бы джентельмена из себя состроить: не сахарный — не растаял бы. А так: сложишь — клин, развернешь — блин. На вас и дождя мало. Или тебе, Вова, лучше зонтик в руке, чем ОБХСС на пороге: где деньги, брат, в какой виолончели?» — «Чья бы корова, Доня, сорок пять — едим опять. У тебя импичмент на пороге, у тебя русские в постели с Меланией круглые сутки.Ты без пяти минут пациент палаты номер «6». А туда же: и хорваты на кровати, и французы на велосипеде, а за ними МРОТ задом наперед. Не пугай, Доня, пуганные, у нас самих пенсионная реформа в уме». — «Ну, Вова, тут двух смертей не бывать, а одной Яровой с клюкой не миновать. Одним минетом не отделаешься. У нас, знаешь, как? Кто злодея не боится, я тому Макрону подарю две кроны. Не в зонте, брат, сила, а в противогазе в Солсбери. Не пей вина, Гертруда, коли Луговой на пороге. Как там говорят: кто не спрятался, тот не Скрипаль. Скрипи, скрипи, телега».

Оригинал текста

Некоторое время назад мы ждали посылку, отслеживая ее путешествие по tracking number. В какой-то момент сайт, на котором можно было проверить ее местоположение, стал сообщать о технических проблемах и настоятельно просил зайти позже. Поэтому мы решили зайти на почту и узнать, что происходит.

На почте никого не было, служащая отделения выслушала наш вопрос, показав легкой гримасой, что понимает наше беспокойство, полезла в компьютер и сообщила, что и у них с утра сайт с tracking number не отвечает, увы. А что случилось? Работница почты, оглянулась, дабы удостовериться, что ее, кроме нас, никто не слышит, и сказала вполголоса и с доверительной улыбкой: что вы хотите, у нас теперь Трамп, это только начало. Мы вместе посмеялись, хотя я и подумал мельком, а как она узнала, что мы – демократы? Ведь даже если по акценту она поняла, что мы – русские, это совсем не то же самое, что демократы, скорее, наоборот.

Но меня больше поразило другое. Она пошутила по поводу жизни при Трампе, выразила свои политические предпочтения, что противоречит правилам общественного поведения. Мало того, что о политике здесь до самого недавнего времени не было принято говорить с незнакомыми людьми, она еще была государственным служащим, который не должен вступать в политические дискуссии, тем более по поводу действующего президента.

Однако ситуация вокруг президента Трампа давно уже вышла за пределы обычного. Трампа половина страны не просто критикует, Трампа ненавидят так, как на моей памяти никогда не ненавидели правителя в России. К Брежневу, несмотря на все сиськи-масиськи, всегда относились с примесью иронии. Как, впрочем, и ко всему неприятному. Смягчая иронией острые углы. Стеля себе соломку. Путина, конечно, ненавидят, но локально, это какая-то вполне себе частная история: улица, очередь, театральный зал вполне ему лояльны, а то, о чем говорят в соцсетях – это их частное дело.

В ненависти к Трампу объясняются непрерывно с газетных страниц, экранов телевизоров, театральных сцен, университетских кафедр, о нем говорят не просто нелицеприятно, а намеренно оскорбительно, как о том, чего не должно быть и смириться с чем невозможно никогда.

Мне сложно сравнивать, была когда-либо в Америке такая ситуация с политической поляризацией и яростным неприятием избранного президента половиной страны? Возможно, при Никсоне, который пришел к власти после долгой, казавшейся бесконечной череды демократических президентов. И после почти непрерывной либерализации общества. Президент — республиканец, что тоже, скорее всего, воспринималось некоторыми как сбой системы и, возможно, как контрреволюция, пришел на фоне студенческих волнений, социальных и расовых протестов, демонстраций против непопулярной войны во Вьетнаме, после убийства Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, что еще больше усиливало диссонанс. Его тоже непрерывно критиковали, к нему тоже приклеился лейбл «политик без принципов». Его, в конце концов, подвергли импичменту. Но была ли поляризация общества столь отчетливой?

Возможно, так противники ненавидели президента Линкольна. Его избрание стало поводом для гражданской войны, его стремление отменить рабство раскололо общество, а победа северных штатов над южными заставила смириться с ходом истории в формальной-правовой плоскости, но психологически противостояние только ушло на бОльшую глубину и стало одной из причин убийства Линкольна.

Понятно, что Линкольн – почти полная противоположность Трампу и политически, культурно – не ходил в церковь, не молился, был олицетворением прогресса (а не реакции, как Трамп), но уровень раскола общества, возможно, был сопоставим.

Наверное, понятно, к чему я веду. О Трампе, как представителе консервативного поворота во всем мире (после, казалось бы, необратимых либеральных изменений) написано много. О его более чем эксцентричной натуре – тоже. Но я предлагаю взглянуть на ситуацию с точки зрения идей позднего Лотмана, который, в определенной мере оспаривая тезис о том, что история не терпит сослагательного наклонения, в нескольких работах писал о влиянии на историю уже пройденных развилок. О том, что нереализованные возможности развития продолжают существовать в политике и культуре.

Любимый пример Лотмана (статья Исаченко) – противостояние Москвы и Новгорода, в которой Новгород, воплощавший республиканско-демократическую традицию и идеи Реформации, был разгромлен Москвой, как символом жестокого самодержавия и великодержавия с идеями изоляционизма и консерватизма. Если бы в этом противостоянии победила не Москва, а Новгород, развитие России пошло бы по совершенно другому пути, а эта победа не была предрешенной, она была во многом делом случая (хотя закономерностей было больше), особенно влиятельного в бинарной системе, к которой Лотман относил Россию.

Однако сегодня мы можем взглянуть на идеи Лотмана не только как на умозрительный эксперимент, но как на вполне рациональное влияние, казалось бы, отброшенных, отвергнутых вариантов развития на ход последующей истории. Можно увидеть, что нереализованные возможности продолжают существовать в истории и культуре, как полюс не доминирующего, но как бы оппонирующего движения. И этот полюс не просто влиятелен, он обладает утопической притягательностью такой силы, что способен повлиять на реставрацию, казалось бы, отвергнутых идей и политических сил.

Если говорить о Трампе, то с определенной долей редукции, можно увидеть в его успехе реставрацию идей, казалось бы, проигравших в Гражданской войне более полутора веков назад. Либерально-демократические идеи победили, но консервативно-реакционные продолжали развиваться, и в противостоянии сегодняшних республиканцев и демократов мы видим почти ту же географию и типологию сил. Те же южные штаты, отстаивавшие Конфедерацию, защищавшие рабство, поддерживают сегодня реакционную контрреволюцию Трампа, а северные штаты, не нуждавшиеся в рабской силе уже в середине позапрошлого века, отстаивают идеи демократии и равенства. Понятно, что некоторые константы изменилось: место рабов заняли мигранты, партии, отстаивающие либеральные и консервативные идеи поменялись названиями, но общее противостояние традиционализма-фундаментализма-изоляционизма и либерализма самого широкого профиля остались неизменными.

В некотором смысле Гражданская война не кончилась, та развилка, которую история, казалось бы, прошла и которая не терпит сослагательного наклонения, на самом деле продолжается. Продолжается борьба Севера и Юга, продолжается дискуссия по поводу рабства, расового, конфессионального равенства, и появление Трампа — отчетливое напоминание, что в определенном смысле в Гражданской войне победить невозможно. Она продолжается и спустя века, только использует другие инструменты для продвижения своих ценностей и интересов.

Если же посмотреть на Россию, то и здесь типология сохраняется. И здесь Гражданская война не закончилась. Это война не между белыми и красными, и даже не между западниками и славянофилами (как считал, скажем, Мамардашвили), это война между Москвой и Новгородом. Сторонники республиканско-демократического Новгорода испытали на себе возвышение Путина, как реставрацию – после короткого периода надежд на возможность республиканско-демократического развития – реакционных идей самодержавия и великодержавия с неизменным продвижением принципов изоляционизма и «своего пути». Понятно, что и Россия, точно также — страна, не изжившая идеи рабства, у нее точно также место крепостных заняли мигранты со всеми понятными поправками. Иначе говоря, в истории любые победы не являются окончательными, проигравшая сторона, поддерживая ту или иную традицию, участвует в политической конкуренции и имеет совершенно иную интерпретацию истории, не как череды закономерностей, а как развилки возможностей, сохраняющих привлекательность.

В этой ситуации у Трампа и Путина есть много шансов понять друг друга и договориться, как представителей типологически сходной реакции (при всей разнице политического и культурного ландшафта представляемых ими стран). Но и Новгород, растоптанный и, казалось бы, уничтоженный, не стерт с карты исторических возможностей. Гражданская война в каком-то смысле – перманентна, а победа в ней в определенном плане – временна.

Оригинал текста

Жён у Кривулина было пять – о первой я уже писал, о влиянии на него Тани Горичевой сказал, мне все были симпатичны и интересны, каждая по-своему, как колоритная часть Кривулина. Его внутренние зеркала. Как, впрочем, и пассии, из них помню троих, одна родила Витьке сына, очень на него похожего. Другая — дочку по имени Ника. В принципе он и дня не мог быть один, тетки на него вешались, забывая об очередности, одна волна сменить спешит другую, не дав Вите, чтобы очухаться, и полчаса.

Но лучше других учёт кривулинских жён вела Н.Я., вот у кого надо расспрашивать все подробности. Ее интересовал, прежде всего, уход: кто как Витю кормил, кто унёс с собой простыни, оставив одно рванье; и так получалось, что с точки зрения домоводства, у Н.Я. ко всем Витиным зазнобам были претензии.

Кстати, сама Н.Я. приезжала к Кривулину раз в неделю и забирала написанные за это время стихи. Она боялась, что в том несусветном бардаке, которым представала ей жизнь Кривулина, драгоценные тексты пропадут. И они, конечно, пропадали. Так, когда Миша Шейнкер стал собирать собрание сочинений, выяснилось, что у меня есть автографы стихов, которые он, главный его знаток, никогда видел. Я же был не единственным, кому Витя дарил свои сборники регулярно, так что и это тоже проблема.

Все его жёны начинали, как робкие монастырские послушницы, и смотрели на него с трепетом и обожанием, как на наместника бога на земле. Потом это, понятное дело, проходило. Танино «Витя, схромай  за чайником» вошло в анналы. Чайник был на кухонной плите, в конце длинного коммунального коридора. Витя брел по нему, шатаясь в стороны, как китайский болванчик, и легкими касаниями стен поддерживал равновесие. А зато как он плавал, как рыба-меч.

Света, третья жена, тоже начинала с собирания рукописей и попытки вести учёт и контроль. Типа, мы выпиваем и разговариваем, а она со строгим видом запихивает в папку машинописные страницы. Кривулин смотрел на неё с хитрым любопытством, в котором читался вопрос: насколько, интересно, эту хватит? Кончила она тем, что с утюгом и без копейки денег улетела в Индию, рассчитывая утюг продать и жить там на вырученное от сделки. Потом она приезжала, с Кривулиным продолжала общаться, хотя тот жил уже с Наташей Ковалевой, по какому-то делу мы встретились на Невском, и она мне сказала: вас, Миша, не затруднит называть меня мать — и дальше шло какое-то невероятно длинное индийское имя, типа Брахмапутра. Нет, сказал, я могу называть вас Светой или не называть никак. Она спокойно кивнула. Она вообще была очень спокойная и немного флегматичная.

А ведь ее с Витей Левка родился с моим сыном с разницей в несколько месяцев, наши жёны сначала ходили с животами и обсуждали разные женские, а потом детские проблемы. Помню, как Света показывала, как лечила Левку от простуды: она взяла его, девятимесячного, за ножки, перевернула вниз головой и потрясла, и все сопли как бы вылились.

В принципе о каждой из жён я мог бы написать роман, но надо ли?

Он знал, что я буду писать о нем. Мы с ним много раз по этому поводу шутили, кто о ком будет писать некролог (он, кстати, незадолго до смерти написал по заказу известной немецкой газеты ряд некрологов на живых знакомых: газете нужна была уникальная информация и низкий старт на всякий случай. Я не суеверен, но мне не понравилась эта история). Кто уйдет раньше, это тогда 7 лет разницы в возрасте казались Днепром, который не перелететь, а вот теперь, когда я на десять лет старше Вити на момент его ухода, давно понял, что все и здесь относительно. Я несколько раз, особенно, когда он последний раз заболел, а я не знал, о чем с ним говорить, ведь он все знал и понимал лучше меня, пытался уговорить его написать мемуары, хотя у него уже не было времени, да и никогда он этого не хотел. «Другие напишут», — сказал он, не выговорив, но показав бровями: «ты и напишешь». Тем более, я уже писал о нем в «Момемурах». Да, у меня сохранилась среди Витиных писем и рукописей одна забавная расписка. Мол, я, Виктор Кривулин, обязуюсь передать Михаилу Бергу все доходы от своих публикацией, если разглашу содержание его романа «Момемуры». Вот в такие играли игры: все равно все растрепал, всем, кому можно, рассказал, но это и так понятно.

Кривулина уже нет ровно столько, сколько было его сыну Левке, погибшему за год до смерти Вити. Я много писал о нем, хотя все долги так и не отдал, да и не понял еще очень многое. Не знаю еще больше. Например, как и когда все началось? Сам Кривулин считал днем своего рождения как поэта 24 июля 1970, когда, по его словам, он понял, как нужно писать, что нужно писать и зачем писать. Определенным итогом стал знаменитый «Вопрос к Тютчеву», от которого он вел свою поэтическую биографию, хотя на самом деле поэтика этого стиха и последующих нащупывалась намного раньше и корректировалась впоследствии неоднократно. Но эти вопросы: как нужно писать, что и зачем – вопросами остались. Я попытался дать свою версию ответов, но как бы ответил сам Кривулин, не пожелавший уточнять, ибо хотел, чтобы ответы искались среди его строк, я не знаю. Естественный путь.

Это отрывок статьи, которая полностью выйдет в 9 номере «Звезды» в этом году