Скорее всего, несколько иной ответ на ультиматум, который Путин, как мятежный демон Кремля, получил от Белого вождя из Вашингтона, заставляет многих формулировать метафизический вопрос в терминах: что это было? Было – не имеет обязательно прошедшего времени, скорее Present Perfect, в смысле было и сейчас есть и, возможно, будет завтра или еще какое-то время в далеком или недалеком будущем.

И популярны два ответа: первый, что кремлёвский демон просто шантажировал Вашингтон, надеясь что-то получить взамен, и пока не получил или просто еще не вечер. А может и получил, неизвестно. И второй: никакой это был не шантаж, и все угрозы, все стрелы  из колчана еще полетят в цель, а вот в какую и когда, не вполне еще ясно.

Эта развилка из двух возможных ответов кажется очень близкой к другой, которую поэт обозначил как выбор между ворюгой и кровопийцей. Ворюгой, конечно, в расширительном смысле, так как вор в старой транскрипции – это тот же разбойник, только с улыбкой на челе. И отличает его от кровопийцы по сути дела лишь наличие или отсутствие мрачного садизма в мотивировочной части. А вот по поводу веселого садизма, вполне, кстати, русского свойства, если вспомнить одну статью первого пролетарского писателя, и здесь все возможно.

То есть поэт, противопоставляя одну ипостась другой, возможно, и противопоставлял мрачного разбойника на католический, например, лад, веселому разбойнику, эдакому Пушкину от заплечных дел мастерства. То есть разбойнику от православия.

Но если возвратиться к конкретному Путину, то здесь все равно есть как бы два берега у одной реки. Сама Москва-река течет себе как нитка за иголкой. А вот берега у нее разные: на одном больше прагматики (это, наверное, мрачный громила-католик), а на другой больше понтов как из выражения: кидать понты, колотить. То есть выбор между двумя ипостасями кремлевского демона идет как бы между выражениями: пиздИт как Троцкий или пИздит как Сталин.

И здесь, пожалуй, та самая загадка о развилке между ворюгой и кровопийцей становится более понятной. Путину – в первом варианте — просто нравится мрачный троллинг, когда кто-то подписывает в трусы при кашле, а он говорит своим: я вам обещал, что они забудут о своем Навальном, так вот уже близко.

Но здесь есть одна важная деталь. Ведь кого не выбирай, ворюгу или кровопийцу, то есть руководителя страны, который врет как сивый мерин (а мы все как бы в виде хора мальчиков, которые верхами подчеркивают линию баса), или готов ответить утвердительно на вопрос, мне ли чай пить или миру провалиться в тартарары, то разница только кажется антагонистической. Потому что такой руководитель – огонь, знаете, как говорят: Абрам Семенович – огонь в этом деле, начнет — и все у него в руках горит.

Так вот у огня, любого на самом деле, всегда есть дымоход. И никакой огонь без дымохода не разгорится (и не я виноват, если вы здесь услышите обертона разбитного анекдота из цикла про армянское радио). И значит, если кто-то собрал вокруг себя любовь пространства, услышал будущего вой, значит, поэт ошибался относительно выбора, и ворюга совсем не противоречит кровопийце, они просто разные формации социализма, и мрачный и веселый разбойник могут подменять друг друга, как сменщики, если это вообще не одно лицо.

И остается только вопрос: как быть с дымоходом? Что обеспечивает бесперебойность пламени, почему оно не гаснет, а если и кажется, что погасало, то на самом деле тлеет. И тлеет так, что обязательно разгорается вновь. Не вчера, так завтра, не завтра, так в четверг. Потому что если есть дымоход, то вопрос пламени – вопрос времени. Гори-гори ясно. Чтобы не погасло. Да оно и не гасло никогда, и не собирается.  

Конечно, это кино сняли англичане. И, конечно, оно примерно в такой же степени о России, как «1984» не о Британии, а о вонючем и ужасном СССР.

Формально, в Munich: The Edge of War (Мюнхен. На пороге войны) режиссера Кристиана Швохова (режиссера сериала Корона, метко родившегося в ГДР,) речь идет ситуации накануне подписания Мюнхенского соглашения Чемберленом и Даладье с Гитлером и Муссолини. Но то ощущение сфокусированной беспомощности и бессильного отчаянья тех, кто видит и понимает, к чему ведет попустительство сумасшедшему во главе вчера слабой и раздавленной страны-изгоя, а сегодня наглой и упивающейся своей силой европейской страны, это, конечно, о Путине, его угрозах раздуть мировой пожар, давно и вольно гулящий по крови злого шута на троне.

Кстати, Гитлер постоянно называется именно сумасшедшим, злым шутом, он есть выпадение из нормы, нормальная ненормальность. И в фильме полно сцен, демонстрирующих ситуацию поддержки его теми, кого сегодня именуют электоратом. Вот, в еще как бы мирном 1932 в очередной мюнхенской пивной, два бывших однокурсника Оксфорда спорят о будущем, и один из них, немец, обращается к веселой компании молодых людей за соседним столом: вы за кого будете голосовать и почему? И ответ ложится как две копейки в прорезь советского телефона-автомата: за фюрера, конечно, он же вернул возможность гордиться своей страной.

Понятно, с высоты сегодняшнего момента не нужно никакой особой зоркости, дабы увидеть, как Россия в 2022 повторяет многие черты Германии 1938. И как естественная близорукость и самоуверенность европейских политиков позволили вырастить в пробирке гомункула-убийцу. Который был бы никем без этой готовности покупать русские нефть и газ теми самыми странами, которым сегодня надувшийся от чужой крови клоп грозит пальцем возмездия и смерти. Этого нет в фильме, но мы прекрасно помним, что американские – в том числе – деньги рекой текли в Германию, и последние миллионы долларов были посланы даже тогда, когда немцы уже входили в Париж. То есть сами выкормили свою смерть, дабы потом недоумевать, откуда эта беда взялась на нашу голову?

Конечно, есть и разница – уровень охраны Гитлера, вокруг которого один или два беспечных охранника, и никто не проверяет входящих в помещение, где сидит фюрер, — это, наверное, смешно для тех, кто осуществляет сегодня безопасность Путина. Кто сбивает мух-дрозофил и комаров на дальних подступах к Москве или Сочи, или любой другой точке нахождения русского фюрера на своей территории. Поэтому дополнительная сюжетная линия про молодого немца переводчика, сначала доставшего протокол тайного заседания, на котором Гитлер без обиняков объясняет, почему он планирует захватить всю Европу, а не только чешские Судеты, как надеется Чемберлен (но и этот протокол не впечатлит английского премьера). А потом решающего убить Гитлера, благо у него есть доступ к телу.

И вот эти несколько мгновений, пока герой потной ладошкой сжимает пистолет за папкой, прижатой к груди, и примеривается к тому, чтобы выстрелить, есть как бы момент истины. Мы ведь прекрасно знаем, что никто в Гитлера в день подписания Мюнхенского соглашения не стрелял, что Гитлер не погиб от руки отчаянного смельчака, что дальше все будет так, как будет. Но удивительным делом ужасно хочется, чтобы герой преодолел страх и ужасную тяжесть истории, и прервал то, что прервать, увы, не удалось, да и никогда почти не удается. История непобедима, но нам показывают мгновение, в котором еще ничего не решено и все вроде как возможно. Не зрелость, но детство.

Смешно надеяться, что такой герой есть в окружении Путина, отправляющего всех, с ним встречающихся на двухнедельный карантин, ездящего по миру со своей чашкой, своей ложкой, своим сортиром, чтобы драгоценное говно не попало в руки европейских специалистов, способных определить его здоровье и его венценосные болезни. А про повара и вообще еду, от преломления хлеба-соли до стакана воды, и говорить нечего. То есть шансов на выход кого-либо на дуэльную дистанцию с русским злым шутом на троне ничтожно мало, да и вообще их, кажется, нет.

Но это не отменяет вот эту загипнотизированность мгновением, способном изменить историю. Ведь мы не знаем, что будет не только через год, но и завтра. И понимаем, что остановить Путина посложнее, чем Гитлера. Но фильм как раз об этом: о случае, о волшебном ощущении возможности изменить то, что предрешено. Об этом набухании в капле, в промежутке между двумя дверями, между окнами, между сейчас и потом, которая словно весенняя почка, что набухает беременностью от неизвестности, ложной неизвестности, но все равно неизвестности.

И это бессилие и беспомощность маленького человека (то есть нас с вами) в прицеле истории. Перед злой волей и ужасной перспективой, где ни ум, ни знание — не оружие, увы. Где нет защиты от катка. И сумасшедшего с бритвою в руке. Это, конечно, о нас.

Мы, конечно, пристрастны по отношению к России, вообще к русскому, как прилагательному и существительному, потому что это порой единственное, до чего нам есть дело почти всегда. И мы не первые понимаем, что никакой припадок русофобии не является избыточным, что нет той спазмы ненависти, которая здесь преувеличение. Нет того наказания — от случая ли, истории, человека, что перебор; и даже те, кто ненавидит или боится русских до потери адекватности в языке, все равно лакировщики действительности. Потому что то облако или туча, что именуется правдой, ещё более чревато и беспросветно.

Да, русофобия — страх нашей ненаглядной родины и духа русского, который настоен не на водке, табаке и чесноке, как в сказках о бабе-Яге, а на той смеси комплекса неполноценности и комплекса превосходства, что всегда вместе как дуля. И они когда поочередно, когда одновременно, создают странную вытяжную трубу, когда из человека, в обычных обстоятельствах в обиходе неплохого и, возможно, незлого, лезет как жирная паста имперская спесь и азартная попытка унижения других в виде защиты от чувства сплошных неудачников этой жизни.

Это какая-то эстафета ментальной дедовщины: унижение от власти заставляет искать тех, кому можно всучить это унижение, как преходящий приз, кто ещё хуже нас или слабее, но своим поражением возвышает нас в собственных глазах, будто чужое несчастье животворно. Россию и русских ненавидят почти все вокруг — кто из страха, более чем оправданного, кто из презрения к высокомерию от неудачников бытия, талантливым и постоянным только в жестокости и неумении жить. А если и любят, то опять же за это.

Конечно, хочется все списать на власть, на людей вокруг и на троне, они, мол, портят людей и заставляют их быть хуже, чем могли бы быть. Мол, это слепой Запад вырастил маломерного гомункула, мечтающего о мировом пожаре в крови и божьем благословении на убийство и самоубийство. Но ведь это не так. Или не совсем так. Ведь вот прямо сейчас, когда русские опять хотят войны со всем светом или согласны на нее, ибо это тот случай, когда отказать труднее, чем согласиться, они не хотят вакцинироваться и ненавидят тех, кто их заставляет. Вплоть до демонстрации чувства, ужасно похожего на гражданское, хотя это другое. То есть никакая власть, никакой Путин в ангельских доспехах не могут заставить делать то, что не хочется по-настоящему, как не хочется носить маску и принимать чужой приказ о здоровье. Потому что здесь что-то важное, какая-то граница между частным и общественным, разница между свободой и волей, на которую не насрать.

Но когда какие-то кукловоды из телевизора или телевизионного Кремля уговаривают отдать жизнь за право смотреть на окружающих сверху вниз, ибо этим окружающим страшнее умирать и они больше ценят жизнь, то здесь опять — энтузиазм миллионов и готовность умирать за родину, последнюю в списке.

И все потому, что и власть, и вроде как подневольные из казармы пьют из одного источника мертвой воды великодержавного русского патриотизма, смысл которого — мы всех так любим, что ради распространения этой любви любого замучаем и убьём, потому что иначе не можем.

Мы все, конечно, разные, и при этом в каждом (как во мне и в тебе) есть и толика эмпатии, и социальной вменяемости, но в сумме это выглядит исключением, потому что когда перина на перину, подушка на подушку, кирпич на кирпич – вылезает одно злое и облупленное от старой краски дуло, готовое стрелять по всему, что движется. Неслучайно подвиг половины православных святых – странная или ранняя смерть.

И это никогда не кончается, как рифма от песни ходит по кругу, ничему не учась и не боясь повторений. Те, кто полагает,  то Россия когда-нибудь обязательно сломает себе шею, скорее всего, ошибаются. Этот наглядный пример аппендикса, гниющего внутри, социальной неприспособленности и удивительной жестокости, эту неспособность тщетно затушевывающей, должен, возможно, существовать, как образец, как камертон, как колодец, из которого попьёшь и обязательно козлёночком станешь.

Увы, ненависть, самая обоснованная, не убивает. Убивает как раз любовь, неразделенная и безответная, с какой русский смотрит на себя в зеркало и ничего не видит в перспективе.

Ну что, Игореха, не проканала твоя предъява америкосам?

Не проканала, Владимир Владимирович.

Зассали америкосы?

Ещё как зассали, Владимир Владимирович, ух как зассали!

Зассали, но красные линии не готовы пока?

Не готовы, не готовы пока, но я считаю…

То, что ты считаешь, Игорек, засунь себе куда подальше. Но ты меня уверял, что старикан мериканский наложит в штаны и хотя бы на словах передаст, что ни-ни, никакого расширения на Восток. Было такое?

Было, Владимир Владимирович, но здесь…

Что здесь, Игореха, что здесь? Меня дураком выставил, Россию, пидор ты гнойный, подставил, а?

Но тут, если послушать Лаврушу, то получается…

Что тебе Лавруша напел, я представляю, но ведь по-другому могло получиться? А? Ведь ты по сути дела выставил старую, вышедшую в тираж блядь и потребовал, чтобы америкосы задокументировали ее невинность?

Именно что, Владимир Владимирович, именно так. Но расчёт-то был в том, чтобы опустить их ниже плинтуса, поставить на карачки возле параши, и тогда…

Но, Игорек, каков резон? Ты что своей подружке гименопластику, операцию по восстановлению девственности провёл, заплатив из бюджета? Или омолодил ее стволовыми клетками? Нет, Игореха, ты заклеил ей пизду изолентой и так девственность показал? Что американцы совсем без головы, чтобы изоленту от плевы не отличить? Тем более, что ты поленился искать телесную, в цвет, а взял обычную, синего цвета и выкатил своё пирожное на блюде?

Так ведь на это и расчёт был, Владимир Владимирович, что они — ссыкливые, америкосы, то есть. Они как увидит нашу синюю изоленту у тети Мани из Тамбова между ног, то сразу обделаются от страха и признают ее непорочной в трёх поколениях, потому что…

Ну так признали, Игорек, есть у нас ещё одна православная святая, могу я героя вешать на грудь Лавруше, ведь ты его, как я понимаю, под видом тети Мани выдавал за трепетную невинную лань? Так вешать орден или погодить?

Погоди, Владимир Владимирович, потому что…

А если погодить, то давай на время ожидания отправлю тебя жопой работать в публичный дом для вышедших на пенсию талибов в Кабуле? Можешь каждый день заклеивать жопу синей изолентой и изображать мальчика? Хочешь так, Игорек? Ведь ты меня подставил, уговорил на авантюру, выставил идиотом, который грозит войной за непризнание старой  бляди непорочной девой Марией из Тамбова. И что мне теперь делать, объявлять войну, объявлять Лаврушу матерью Марией или отдать тебя туда, куда обещал?

Владимир Владимирович, не суди строго! Как лучше хотел, чуйка была — ссыкливы америкосы, ссыкливые и оказались, совсем чуть-чуть не хватило, не додавил Лавруша и его бабий батальон, совсем малость осталось, может ещё получится, не вечер, то есть?

Эх, Игорек, гарика ты неприкаянная. Америкосы — это тебе не по сеньке шапка, это тебе не Улюкаева колбасой кормить, а потом миллион за неё требовать. У тебя один только вариант для реабилитанса — либо ты, либо Лавруша с заклеенной жопой должны принести мне живой и мёртвой воды, дабы 24 год прошёл без сучка, без задоринки. И чтобы я цветы на могилу старикашки в Вашингтоне как у себя на Донском возлагал. Чтобы был Вашингтон поселковым центром Тамбовской области. Принесёшь, забуду твой афронт, не принесёшь, лучше тебе на себя в зеркало не смотреть, все равно не узнаешь.

Хотя в произошедшем и происходящем в Казахстане остается много неизвестного, доминирующие интерпретации в приличных российских либеральных СМИ (о государственных говорить еще более бессмысленно), по меньшей мере, однобоки и осторожны до уровня, искажающего смысл.

Наиболее удобной и популярной транскрипцией происходящего стала межклановая борьба, то есть борьба бульдогов под ковром или на ковре, мол, именно эта борьба вывела на улице тех, кого либеральные политологи называют радикалами, бандитами, выстраивая следующую примерно схему. Сначала на улице появились мирные протестующие с преимущественно экономическими требованиями понижения цены на сжиженный газ. Вышли ли они сами или их вывела рука политического манипулятора, по этому поводу российские интеллектуалы еще не определились. Или специально хотели бы оставить эту ситуацию в тени. Но вот следующие два потока – мародеров, бросившихся грабить магазины на машинах без номеров, а затем – радикалов, ставших штурмовать государственные здания в Алматы, а потом давать отпор полиции — это либо силы, предназначенные для дискредитации мирных протестующих, своеобразные титушки (если использовать украинскую рифму). Либо криминальные банды или вооруженные формирования на службе одного из кланов, задача которых сбросить один клан и восстановить в правах другой.

В этой разобщенной картине незыблемым остается только точка зрения обывателя, Обывателя с большой буквы, объединяющего тех, кто, конечно, хотел бы перемен к лучшему, как экономических, так и политических, но не любой ценой, а только с помощью мирных, трижды мирных протестов. И с отчетливым осуждением любого насилия, в том числе против существовавшей в Казахстане власти.

Однако стоит посмотреть на происходившее и происходящее совсем с другой стороны и увидеть, что в первую неделю года в Казахстане имело место антитоталитарное, антиавторитарное восстание. И тогда участники его и их роли становятся иными. Да, совершенно нормально, что все началась с экономических требований и возмущения по поводу вдвое подскочившей цены на сжиженный газ. Но дальше, на фоне замешкавшейся полиции и неопределившейся власти, к протестам присоединились куда более радикальные силы, которые начали штурмовать государственные здания, отнимать оружие у полиции и давать ей отпор.

Имеет ли значение мотивация этих радикалов – играли ли они свою партию за гражданское общество или за олигархический клан, их нанявший? Имеет. Но если рассматривать происходящее как антитоталитарное восстание, то совершенно естественно, что врагами этой власти могут и были совершенно разные силы. С разными интересами, в том числе противоположными. И их не устраивало само ядро власти, и даже если радикалы рушили государственные символы и вступали в бой с полицией во имя только им известных целей, они разрушали несправедливое государство, уничтожившее все возможности для демократических перемен. Государство, которое почти никогда не сдается мирным протестам и боится только и именно того, что и происходило в эти дни в Казахстане. Когда против действующей власти поднялись разные по интересам и ценностям, разнообразные по уровню допустимого насилия, разнокалиберные по приемам и способам объяснения своей мотивации. Как любая волна, все сгребающая со дна.

Понятно, что либеральные по преимуществу российские СМИ и российские политологи по сути дела сразу встали на точку зрения Обывателя: мирные протесты – легитимны, а вот радикалы и мародеры – дискредитируют этот протест и изначально были задуманы именно для его очернения. Но революционный механизм, если его запустить, начинает работать по своей схеме. Предположим, вы видите, что какие-то вооруженные люди штурмуют Кремль, окутанный дымом, здания на Старой площади с выбитыми окнами и горящие районные отделения полиции, которая точно так же, как их коллеги в Алматы, попрятались от греха подальше. Потому что ощутили, что власть, кажется, готова упасть прямо в эту пыль, поднятую ногами.

Конечно, можно увидеть здесь руку кукловода, предположить, что это обиженный не на шутку Дмитрий Медвед вывел на улицы (на которых московская полиция разгоняет вышедших встречать Навального студентов и креаклов) своих боевиков, подготовленных на базах Волоколамска и домах отдыха в Твери и Клину. И желает взять реванш у обманувшего его Путина. Но какая здесь половая разница, зачем и почему кто-то штурмует путинские твердыни и расшатывает его авторитарную власть? Может, это кронштадтские матросы, питерские бандиты, не согласные со способом деления общака, вообще марсиане, которым Путин спать не дает, и они хотят его власть свергнуть к хуям собачьим?

Да, между мировоззрением бандита и муниципального депутата – разница огромная. Но диктатура не может быть свергнута мирным экономическим протестом, мирный протест может чуть увеличить ту плату за молчание, покорность и бездействие, которую авторитарная власть готова платить народонаселению. Не более того. И только когда против нее поднимается волк и ягненок, солдат, матрос и недовольный депутат Думы из партии, вчера еще лояльной, а сегодня – враг этого режима, только тогда появляется шанс режим этот низвергнуть.

Но в том, что российские либеральные наблюдатели встали на сторону Обывателя и отчетливо дистанцируются не только от мародеров и радикалов, но и от самой интерпретации происходившего и происходящего в Казахстане как антитоталитарной революции, есть своя социокультурная правда. Российские либералы никогда не хотели и не хотят жестокого низвержения своего путинского авторитарного режима. Они боятся восставших простолюдинов больше, чем путинскую полицию и путинский неправедный суд. Они тоже на самом деле за стабильность: да, Путин оборзел, попутал рамсы, и Путин принципиально ничем не отличается ни от Назарбаева, ни от Токаева, ни от Лукашенко – это разновидности диктаторов и тиранов, использующих в зависимости от обстоятельств разные механизмы репрессий.

Но либералы, оценивающие сегодня попытку восстания в Казахстане, куда больше на стороне стабильности и ее гаранта – авторитарного правителя, чем на стороне тех, у кого кончается терпение, и они готовы на революцию, которая в русской транскрипции имеет исключительно отрицательные коннотации.

Кстати, о мародерах, которые под прикрытием или вместе с протестующими бросились грабить магазины, поняв, что власть слиняла в три минуты после первого выстрела в ее сторону. Да, можно, конечно, изображать этих мародеров такими полудикими крестьянами или пролетариями, у которых ничего нет за душой, кроме обиды. Но на самом деле и мародерство – вполне естественный и сопутствующий процесс любой ситуации, когда начальство ушло.

Солженицын любил попрекать бездуховный Запад известным эпизодом, имевшим место 14 июля 1977 года, когда из-за погасшего в Нью-Йорке света город оказался на несколько часов в руках грабивших все подряд магазины. И как потом стало известно, грабили не представители социального дна, а в том числе вполне респектабельные дамы и джентльмены среднего и более высокого социального статуса, у которых просто сработал инстинкт безнаказанности, отсутствия власти. И хотя Солженицын использовал этот случай, как аргумент в любимом у него обвинении Запада в бездуховности, никакого отношения мародерство к духовности или бездуховности не имеет. Грабежи в ситуации, когда власть, словно прибой, отступает, оголяя дно, не имеют отношения ни к протестантизму, ни к католичеству, православные грабят и мародерствуют точно так же. Главное, чтобы власть испарилась, как она испарились из Москвы 16 октября 1941 году, и все, все инстинкты сознательности и законопослушания отступают и проявляется то, что Розанов описал лучше других.

В любом случае ни мародерство, ни жестокость радикалов, давших отпор власти, не бросают тень на мирных протестующих, потому что, если власть и будет с ними считаться, то только потому, что произошло после них, с помощью мародеров и радикалов, показавших на самом деле, чего стоит эта власть. И только этого она испугалась и получила урок.

А то, что российские либералы как всегда с Обывателям, не только открывает дорогу имперским путинским миротворцам из ОДКБ, но и со всей отчетливостью объясняет, с кем эти мастера культуры. Они как всегда на стороне силы и стабильности. Даже если эта сила и стабильность автократа.

На первое наше русское рождество в Америке пришлась очень теплая погода. Мы тогда жили в Нью-Йорке и поехали на Union Square, где многие были в шортах и футболках, что только усиливало ощущение несоответствия. Американцы вообще с готовностью облачаются в летнее при любом потеплении, а мы, привыкшие к отключению отопления и прочим сюрпризам, куда осторожнее и инерционнее при смене сезонной одежды.

А сегодня первый раз выпал снег, и сразу, как здесь называют — snow storm, с отменой занятий в школах и работой учреждений, хотя на русский взгляд – снег и снег, сантиметров 15, ничего страшного.

Вообще зимняя погода в Новой Англии еще та инфернальница. Вчера было плюс 10, завтра ночью минус 12, и в таких колебаниях пройдет зима – карикатура на суровый русский холод. И вчера я после долгого перерыва опять снимал бездомных –  возле Boston Common в центре города и на Harvard Square в Кэмбридже. Было холодновато, плюс северный ветер, почти все мои модели попрятались, в некоторых проемах дверей они устроили себе что-то вроде шалаша в Разливе, поставив неверный заслон холоду и ветру, так что снял я немногих.

Перерыв был вызван сменой камеры и переездом с квартиры на квартиру. Плюс еще одним обстоятельством, о котором я умолчу. Мы, конечно, не покинули наш замечательный дом в бывшей Pierce school, а просто перебрались с этажа на этаж, существенно выиграв в пространстве. Нам еще не поменяли кухонную мебель, а так за полтора месяца многое успели благоустроить.

Новая камера пришла за неделю до нового года, это тоже Sony, но более новая модель. Я не думаю, что мои фотографии станут теперь лучше, но камера существенно удобнее, я рассказываю о ней в ролике, который я прикреплю к первому комментарию. Так как я в момент получения камеры прибаливал и не выходил, то в качестве примеров снимков взял фотки своих новых интерьеров, если кому-то любопытно, можно посмотреть.

Относительно же переезда, я заметил закономерность, в общем очевидную и даже банальную: нашей первой квартирой была однушка в Веселом поселке, и по выходным после вдохновенной субботы у нас порой оставалось столько народа, что спали вповалку на полу, укрытые чем бог послал. А дальше – все как у всех – увеличение пространства и удобств было обратно пропорционально числу потенциальных гостей, способных остаться после разговоров и возлияний на ночь. И выпиваю я заметно меньше, так как давно заметил, что из двух радостных последствий омовения внутренностей алкоголем – эйфорического эффекта и релаксирующего, первый практически исчез, а расслабляться у меня нет потребности, я более ценю сосредоточение.

Поэтому (в том числе) кандидатур на две гостевые тахты в гостиной немного, но я это фиксирую без сожаления: мне совершенно не охота возвращаться назад в прошлое, потому что в нем было много неясного. И только перестройка, как беспощадная фокусная система, показала, кто есть кто, и следственно представлять удовольствие от лицезрения чьей-то фигуры, с очертаниями Карадага и бухт в рельефе одеяла, не стоит игры в угадайку: все уже известно.