Есть достаточно противные (почему противные, ещё скажем) и кажущиеся правильными слова о том, что мы ответственны за тех, кого приручили. Они вроде бы имеют определенное отношение к тому, что получилось у американцев в Афганистане, а слова противные, так как под благородным макияжем заботы у них комплекс превосходства, предполагающий, что есть возможность относиться к другому или другим, как к животным. Или к низшей расе.

Конечно, никого американцы в Афганистане не приручали, они ввели в эту страну ограниченный контингент войск, потому что Бушу надо было избираться, а лучше избираться в тоге удачливого полководца, восстанавливающего справедливость, чем терпилой от международного террора, выдуманного Бушем же на радость всех автократов.

Это не означает, что талибы, душившие Афганистан на корню, достойны были какого-то особенного отношения, но война — простая вещь: ты неправ, начиная ее, даже если на чаше весов лежит желание отомстить или ответить. Война делает неправым почти любого, тем более если с мотивацией, как было у Буша в Афганистане, и тем более в Ираке, далеко не все в порядке.

Есть вещи, которые недопустимы всегда: высокомерный взгляд сверху вниз. Вот это: мы ответственны за тех, кого приручили — из этого набора. Но и начинать войну, потому что твоего врага приняли как брата твои идеологические враги — не намного лучше. Идите лучше ордой на Саудовскую Аравию или Пакистан, которые спонсировали террористов из числа тех, кто атаковал Башни Близнецы. Нет, даже двадцать лет спустя не могут, так как там долгие и тесные денежные отношения, крепче родственных.

Двадцать лет американцы платили за желание Буша предстать перед избирателем в виде маленького Наполеона, и именно это и есть то, что представляется наиболее сомнительным в моральном смысле. Понятно, что американцев обманывали все афганские президенты, они все были воры вместе со своими министрами и советниками, они изображали государство, которого не было. Но это из серии: любой каприз за ваши деньги. И это казалось удобным объяснением. Экспорт демократии по причине того, что демократии между собой не воюют и это кажется патентованным способом превращения врага в друга.

Конечно, Байден вынужден отвечать за ошибки других, прежде всего Буша, но и он теперь никогда не выйдет из этого состояния, санкционировавшего унизительное поражение для Америки. Трудно сказать, были ли у него другие ходы, но тот, который он выбрал, точно оказался неудачным.

Очень может быть у него вообще не было козырей в этой игре с талибами и коррумпированным правительством Гани, изображавшим иллюстрации к роману «Мертвые души», но он сел играть с шулерами, он говорил гордо и совсем не то, что должен был говорить более сведущий и осторожный политик. И теперь он нанёс демократам ужасный удар перед ноябрьскими выборами в следующем году. И времени вернуться после нокдауна может не хватить.

Американцы тщательно помнят ошибки своих президентов, для этого у них двухпартийная система, и никто из республиканцев ни Байдену, ни демократам этого унижения не простит. Я это говорю со стороны, презирающей Трампа, как мичуринского уродца демократического выбора, и тем более печально сознавать, что конец военного присутствия в Афганистане по Байдену будет очень трудно забыть и исправить.

Довод, что выйти из этого положения достойно было невозможно, вряд ли состоятелен. Вышли все равно недостойно и пытаться уравновесить это поражение сомнениями в том, что лучшие ходы вообще были вряд ли возможны, неуместны. Есть определённая справедливость в том, что за многолетнюю имперскую политику пришлось отвечать, возможно, наименее имперскому среди американских президентов. Но это и есть урок истории: к доске вызывают не тогда, когда ты все знаешь на зубок, а когда единственный раз не готов, и ничего изменить нельзя.

Понятно, что в Афганистане потеряла лицо не американская армия, а то во многом пафосное обозначение Запада, как гуманитарной миссии. На самом деле Байдену выставила счет история, он платит за Киплинга, за миссию белого человека, за Черчилля и Британскую империю, за политику колониализма и правительственные перевороты в Латинской  Америке, в том числе в Чили. Это и есть ирония истории, что за грехи других должен платить тот, кто не без греха, конечно, но менее всего повинен именно в грехе высокомерного поучения как соуса к поискам нефтяных скважин и золотых приисков.

Не менее важно, что платить будем все мы: потерпев поражение в Афганистане, Запад, как всемирная корпорация, поневоле перераспределит свои потери среди всех тонким слоем ответственности. После этого поражения желание экспортировать демократию пропадёт надолго, если  не навсегда, а что может спасти нашу дурацкую Россию, как не экспорт демократии, других желающих, кажется, просто нет.

Так что это не Байден проиграл, это проиграли противники Лукашенко и Путина, оппоненты фундаменталистов всех стран и континентов, сторонники светскости в Иране и смотрящие с надеждой на закат в Азии.

Плохой, некрасивый уход из Афганистана аукнется ещё ни раз и станет во многом трендом, которому возрадуются диктаторы и со стоном откликнутся их нестойкие противники, потому что стойкие уже в узилище и скоро не выйдут, если выйдут вообще.

Так что по кому звонит колокол Афганистана, —  не вопрос, а ответ. Валдайский колокольчик. Банальность местоимения можно опустить.

Любому, пытающемуся размышлять сегодня о политическом в России, приходится сталкиваться с бурным потоком ощущения, что политическое стремится к полному исчезновению, если вообще осталось. Ценность размышления о политическом покоится на фундаменте убеждения, что между мыслями о политике и знаниями политических обстоятельств, есть связь с будущим. Ну как бы стропила (выше стропила, плотники). А сегодня вполне отчетливо понимание, что будущее России не находится в области политического. Оно почти исключительно лежит в области антропологического: какие-либо значимые изменения зависят только от смерти первого лица. Да и после его смерти политическое вряд ли проявится, так как первое лицо, способствовавшее исчезновению политического, может умереть, а вот обстоятельства, приведшие его восхождению, останутся. Король умер, да здравствует народ, королей воспроизводящих как инкубатор цыплят, считаемых по осени.

То есть Путин, к счастью, смертен, но его смерть, даже если она будет насильственной, что вряд ли, не сможет реанимировать политическое, то есть вполне рутинное в других обществах противоборство разных его частей. Противоборство, конечно, возникнуть может и даже возникнет в борьбе за путинское наследство, и в этой борьбе тем, кто будет бороться, как жиронда с горой, понадобится поддержка; и за этой ложной поддержкой нужно будет обращаться к обществу. И это вроде как реанимирует политическую борьбу, которую иначе и домкратом не поднять.

Но куда, скажите, деть это сегодняшнее отчетливое ощущение, что происходящее есть не насильственные действия чего-то внешнего по отношению к русскому обществу, а его, общества, реальное функционирование? Которое как бы не воспаряло в пубертатных мечтах периодически вместе с поллюциями, неизменно оказывается на рельсах, ведущих к русскому самодержавию на имперской подушке, и это в меньшей степени политическое, а куда больше антропологическое.

Понятны мечтания о политическом, о преодолении законов тяготении русской ментальности; и, пожалуй, последним большим мечтателем был Навальный, полагавший, что те или иные политические инструменты (вроде умного голосования) и приемы возбуждения способны изменить те социальные константы, которые воспроизводятся с таким постоянством, что возникает естественное сомнение, а социальные ли они? Но ведь даже если сказать, что русское общество – говно (и мы вместе с ним), мерзкое говно без будущего и вообще субъектности, то это ничего не изменит.

Можно говорить, что попытка Навального гальванизировать труп, пропуская сквозь него электрические разряды в виде разоблачительных роликов, уличающих власть, привели не только к очередному проявлению полового бессилия во фригидном обществе. Я, не умея преодолеть уважение к его самоубийственному самопожертвованию, готов признать, что он сделал то, что мог: на своем примере показал, до какой степени асоциальна и злодееподобна путинская власть. Но ведь и это пропало втуне. Да, говорю я себе, этот скорбный труд не пропадает совсем, когда придет пора искать заполнение пустоты после смерти трусливого ипохондрика на троне, доказанная Навальным выморочность и никчемность власти скажет свое слово. Но все равно это слово будет в антропологическом тренде, который, как часто в России, только прикидывается политическим. И значит, нуждающимся в анализе.

Конечно, какие-то изменения в принципе, наверное, возможны, как яблони на Марсе, но куда реальнее представлять внешнее управление, возникающее после каких-либо чудовищных амбициозных ошибок путинской власти, охуевающей от безнаказанности. Но легче представить нашествие марсиан с демократической повесткой возрождения свободы на отдельно взятой святой Руси, чем реальность демократических перспектив на тех или иных основаниях. Сначала, скорее, православный патриарх примет протестантизм и с томиком Макса Вебера пойдет во главе хмельных толп штурмовать Кремль, чем у политической субъектности на русском горизонте появится что-то похожее на восход. Один закат, перманентный, как ошибки Троцкого. Не перманент, но кудряшки на чучеле.

В тоталитарном или авторитарном государстве (но как бы мечтающем о тоталитарном come back) ценность многого, претендующего на независимость, в том числе оппозиционной деятельности, определяется уровнем репрессий. Силой и очередностью, тем что именно и как обрушивается на голову непокорных. И в какой последовательности.

Если в этом смысле смотреть на репрессии, которым подвергают такие либеральные СМИ как Дождь или Медуза, то многое можно понять, если посмотреть на то, с чего начались репрессии против СМИ и какие это, собственно говоря, репрессии были. Дабы не забегать в доисторический период спора хозяйственных субъектов по поводу НТВ, можно выбрать отправную точку в виде запрета таких оппозиционных сайтов как grani.ru, ej.ru, kasparov.ru. Они и открыли новую страницу в борьбе с независимыми СМИ и установили планку: они стали первыми в месяц после захвата Крыма, когда российский режим только еще задумывался о репрессиях и, пытаясь расчистить себе перспективу, выбивал наиболее неугодных.

Почему запрет трех оппозиционных сайтов не вызвал почти никакого резонанса, если сравнивать это с тем, как воспринимает общество приобщение Дождя к лику иноагентов? Потому что три оппозиционных сайта считались маргинальными, они изначально не придерживались никаких церемониальных правил, они интерпретировали происходящее в России на языке, в котором не было экивоков, не было пространства для маневра, отсутствовала попытка играть в профессионализм и журналистскую корпоративную солидарность.

Я помню одно интервью, если не путаю (а если путаю, прошу меня простить), которое корреспондент Радио Свобода Роман Супер взял у Шендеровича, кажется, и внутри разговора без наигранного недоумения спросил: а зачем, скажите на милость, публиковаться в издании, которое почти никто не читает, это такой прикол (стилистическая огласовка на моей совести, но смысл я передаю более-менее точно). То есть, в то время как авторы оппозиционных политических сайтов из кожи лезли, дабы максимально рельефно описать ужасы наступающего перерождения режима, корреспондент вполне респектабельного издания с либеральной репутацией смотрел на эту деятельность, как на мышиную возню. Предполагая (возможно, не безосновательно), что между этим боевыми листками оппозиции и настоящими журналистами из солидных изданий лежит непроходимая пропасть из профессионализма, резонанса, читательской аудитории и всего того, что и делает человека почтенным либеральным журналистом.

И действительно, разве можно сравнивать резонанс публикаций, скажем, на Эхе Москвы, которые прочитывали десятки и сотни тысяч читателей, с камерной мизерной популярностью авторов оппозиционных сайтов с их десятками, сотнями просмотров и отсутствием гонораров?

По умолчанию предполагается, что сегодня линия отталкивания проходит в российском обществе между проправительственными пропагандистами и либералами, но на самом деле куда большее напряжение имеет место между системными либералами (не только от политики или экономики, но и журналистики тоже) и политическими радикалами. Казалось бы, они вместе противостоят власти, но настолько по-разному, что противоречия между ними куда более непримиримы, чем можно себе представить.

Тем, кто не забыл совок, легко вспомнить, что нонконформисты из ленинградского и московского подполья и тогда куда с большим напряжением относились к советским либералами, культурно подчас близким, чем к советскому официозу. С советским официозом все было понятно: это были либо дремучие, либо совершенно бесчестные и хитрые функционеры, а вот советские либералы понимали все примерно так же, как представители андеграунда, но при этом находили возможность сидеть на двух стульях — и с властью находить взаимопонимание и оставаться при этом культурно вменяемыми людьми (ну, или — почти культурно вменяемыми).

В принципе сегодня ситуация типологически сходная, похожее отталкивается сильнее: и как политические радикалы на дух не переносят политических же приспособленцев, так и системные либералы от политики или журналистики не любят тех, кто своей более радикальной позицией лишает их ощущения собственной смелости и принципиальности.

Некоторое время назад, я обратил внимание, что ведущий популярной новостной программы «Америка» на канале «Настоящее время» Роман Мамонов, вообще-то артистичный и умеющий соблюдать равновесие между невозмутимостью и чувствительностью, заметно напрягается при разговоре с политическими диссидентами и правозащитниками. Скажем, с Каспаровым, которому, что было удивительно, Мамонов чуть ли не хамил, по крайней мере, был неоправданно, неприязненно и демонстративно сух. Сначала я решил, что это комплекс эмигранта, и он не переносит людей с родины или новых эмигрантов (есть такой пунктик в эмигрантском обиходе), но если ему приходилось общаться с действующими российскими журналистами, он демонстрировал подчеркнутую доброжелательность и даже задушевность, на которую в обычной ситуации не был щедр. А вот политические эмигранты из среды радикальной политической оппозиции неизменно вызывали у него напряжение, проявляющееся в трудно сдерживаемом раздражении нервного лая собаки, учуявшей волка.

И это не случайный эпизод. Может, кто-то вспомнит, как на Эхе Москвы интеллигентный ведущий Максим Курников почти также хамил и демонстрировал неприязнь к Навальному, когда того редко, но приглашали на интервью. Конечно, все можно свести к тому или иному аспекту личных отношений, имеющих разную эмоциональную окраску, но для меня это один из ряда примеров того, какие на самом деле напряженные отношения связывают среду российской либеральной журналистики (как в России, так и за ее пределами) и политическую оппозицию из числа наиболее радикальной.

Дабы создать ощущение перспективы, напомню одну историю, рассказанную мне ее участником, о случайной встрече Венедиктова с Сергеем Адамовичем Ковалевым. Они после преувеличенно радостного приветствия со стороны первого обменялись парой симптоматичных фраз. «Что-то вы редко к нам заходите, Сергей Адамович? Брезгуете четвертой властью?» — «Так ведь вы не приглашаете?» — Что за счёты? Всегда рады вас видеть и очень вас ценим!» — «Так пригласите, приеду». – «О чем речь, обязательно!» И, конечно, так и не пригласил (комментарий С.А.). Разговор этот имел место в самом начале 2000-х, но уже после первого дела Ходорковского, когда осторожный Венедиктов сбросил скорость. Вы помните много интервью Ковалева на Эхе или Дожде, думаю, он появлялся здесь неслучайно редко.

Эти примеры – напоминание о том принципиально разном позиционировании, которое характерно для более-менее радикальных политиков и либеральной российской журналистики. У этой разницы несколько уровней, и я бы не сбрасывал со счета возрастную разницу, все-таки журналисты на либеральных каналах другого, отчетливо более молодого поколения, с принципиально другим бэкграундом. Если сравнивать то, что и как писали (и пишут) авторы на grani.ru или ej.ru и на страницах Медузы или Дождя, то можно вроде как сказать, что у авторов оппозиционных сайтов больше публицистики, меньше сдерживающих барьеров и порой больше эмоциональности. В то время как журналистские материалы либеральных изданий более взвешенные, в них нет этого звука рвущейся на груди рубашки и вообще это не публицистика, а журналистика, с профессиональной подоплекой.

Так ли это? Ни на Дожде, ни на Эхе Москвы практически нет новостей, то, что гримируется под новости на самом деле является копипастом новостей, журналистов на местах у них практически нет, они берут факт и тут же погружают его в комментарии. Программа «Здесь и сейчас», именуемая информационной, на самом деле представляет собой раунды комментариев по поводу злободневных фактов, и вся ценность в тех экспертах, которых приглашают для быстрого реагирования на горячие новости.

И, однако, трудно не согласиться, что популярность либеральных СМИ не сравнима с популярностью отвязанных политических сайтов, запрет которых Роскомнадзор – не смотря на систему обновляемыхзеркал – держит на очень низком уровне.

Но если не делать акцент на разнице в языке разных поколений, то возможно главным стоит признать вот эту именно что сдержанность тона, которой придерживаются приглашаемые эксперты, сдержанность, в которой сохраняется конвенция с разными силами российского общества, в том числе и его провластного острова.

Да, все подвергается критике и анализу, но вполне респектабельному, осторожному, без сорванных тормозов, что довольно много говорит о наиболее преобладающей аудитории того же Дождя или Эха: эта аудитории тоже не хочет символизировать себя с полным разрывом, радикальностью и бесповоротностью. Нет, эта аудитория хочет и ищет критики, но такой, какую иногда называют конструктивной, то есть критикой, за которую еще вчера не тащили на цугундер и не лишали возможности общения с читателем.

Понятно, что объявление иноагентами Медузу и Дождь (Эху приготовиться, хотя, может, и оставят как «Колыбель для кошки» у Воннегута), это то, что называется переформатированием общественного пространства, когда еще вчера вполне респектабельное и либеральное, вдруг оказывается недопустимым и запретным. Если помните, в самом начале перестройки была модной система описания России и ее реформ как административной системы, и там показывались этапы использования экспертов, которые нужны в переходный период и от которых неизбежно приходится освобождаться как от балласта на переправе. Либеральная журналистика из извода системных либералов и есть последние могикане этих самых экспертов, которые долго использовались для придания респектабельности режиму, но сегодня режиму не до шуток, он знает то, что не знаем мы, и боится всерьёз, почему и освобождается от балласта.

У ненужного балласта и есть маркировка под названием «иностранный агент». Дело не в том, является ли кто-то или что-то реальным агентом, понятно, что нет, это просто название того, что должно исчезнуть перед тем, как палуба будет полностью очищена от следов банкета из прошлой жизни.

Без сомнения журналисты, объявляющиеся иноагентами, — жертвы политических репрессий и попали под колпак политической кампании по пресечению либеральной журналистики, которая на нынешней этапе признана неактуальной. Это, без сомнения, произвол, и журналистам и СМИ, попавшим под каток, можно посочувствовать. Но вместе с сочувствием стоит кое-то уточнить: они не первые, первые были очень давно, когда им без экивоков перекрывали кислород, когда просто не позволяли найти место для публикаций, пусть даже без гонораров. Но в том-то и состоит общественная уникальность этих СМИ и этих журналистов — то, что они спокойно понимали и принимали все предыдущие этапы репрессий, уверенные, что до них не дойдёт никогда. Как понимали, что готовы заниматься журналистикой только в рамках официального политического поля, и дабы зарезервировать за собой эту непростую позицию, были готовы идти на многие компромиссы с тем, что именуется профессионализмом и политической же вменяемостью.

Можно приводить примеры как самые лучшие из них заметно сдавали назад, когда полемизировали со знаковыми фигурами власти типа Марии Захаровой. Они вдруг теряли остроту и полемический задор, оказывались неготовым к репликам от чиновника-ньюсмейкера, не ставили оппонента в сложное положение, а должны бы были: ибо так вели себя по отношению к тем фигурами, которых не боялись или от которых не зависели.

Понятно, это был не только их выбор, но и выбор владельцев. Поведение Медузы, которая после освобождения из тюрьмы их корреспондента И. Голунова отказалась призвать продолжать отстаивать права тех, кто оставался в узилище, было типологическим, просто руководителю СМИ не хватило ума сказать более обтекаемо или промолчать. Не знаю, несколько обосновано вслед за Навальным назвать эту журналистику ОНП-журналистикой (отбили нашего парня). Но даже если нет, все равно важно понимать, что это не какой-то произвольный выбор позиции, это позиционирование, в котором большая часть российского общества с либеральным словарем в душе узнает себя.

Ведь у нас политика и политическая журналистика – не борьба за власть, а психологический тренинг. Нечто, позволяющее считать себя лучше, чем есть на самом деле, то есть не винтиком и не портянкой, а как бы богатырем на низком старте, который никогда не побежит, не слезет с печи, но это тщательно скрывает.

Именно для этого умозрительного либерала символический пистолет, приставленный к виску либеральных СМИ, это реальная трагедия, потому что рушится или готов к обрушению образ самого себя, умело камуфлирующего за риторикой как бездействие, так и готовность к компромиссу собаки, прикидывающейся волком.

А вот радикалы и сочувствующие им, это какой-то Чацкий на балу в Кремле – неуместный и мало кому интересный.