Борхес, утверждавший, что простые вещи понимаются в последнюю очередь, возможно, имел в виду русскую власть. Или что-то на нее похожее.

Тактически русская власть хорошо понимает тех, кого она именует русским народом. Как, скажем, тот же Путин, который с инстинктом русского же государственника правильно ощутил запрос на консерватизм, патриархальность (как оборотную сторону пониженной инициативности и вообще малой энергичности). Плюс, конечно, великодержавную спесь, не способную конвертироваться в позитивные социальные проявления, ну, как сабля,  которой легко рубить головы, но трудно резать колбасу. И попутно являющуюся чем-то вроде обезболивающего с седативным и умиротворяющим эффектом.

Однако стратегически русская власть постоянно ошибается. Потому что как бы ни был консервативен, пуглив на перемены, неповоротлив русский человек (или комплекс наиболее востребованных социальных стереотипов), он не существует сам по себе. Он как бы в движущейся толпе. Или какая-то часть (бампер, что ли, или задний амортизатор) того устройства, которое и есть цивилизация, а ей противоестественна остановка, как набравшей по инерции скорость. И как бы ни страшно было отказываться от своей уникальной застарелости и косности, двигаться вперед приходится. Но как?

В русской истории можно (конечно, редуцируя) выделить два такта, две разные волны, идущие, однако, одна за другой. Скажем, после освобождения крестьян (а некоторые даже до) прекраснодушные народники ринулись в деревню просвещать этот самый народ, дабы он отчетливее понимал свои возможные социальные интересы. Как отреагировала власть? В соответствии со своим тактическим видением она поставила перед народниками шлагбаум, дала жесткий отпор, боясь просвещения как крамолы. И в итоге, понятное дело, просветительский пафос народников угас, либеральное реформаторство снизу было расценено как пожароопасное. Но вместо них пошла совсем другая волна, с другими приемами, и не словами на устах сахарных, а с бомбами и кинжалами в руках. Никакого просвещения, уничтожить этот режим и его сторонников, как недостойных исторического существования.

Похожее происходило в разных социальных слоях, потому что история с разной скоростью проникает в сознание, и в начале века, когда не менее прекраснодушные рабочие, обиженные на традиционно жадное и недальновидное  начальство, решили пойти с петицией, иконами, словами любви и надежды к царю-батюшке, их встретили картечью, расстреляв иллюзию. Но можно убить людей, а не ход истории (или шум времени): вместо просьб и объяснений в верноподданном восторге, появились другие, или те же, но переродившиеся, жесткие, непримиримые и уже не желавшие повторения предыдущего такта, зато запалившие фитиль нового.

В каком-то смысле в этой логике и соотношение между Февральской революцией, вполне себе мирной, либеральной и интеллигентной, (но она уже не устраивала тех людей, которые пришли вослед просветителям и либералам) и Октябрьской, которую поддержали другие или переродившиеся первые, и сделали это так, как сделали, на свой лад.

Несмотря на разные формации, двухтактный двигатель русской истории продолжает работать. Тот же Навальный, как Немцов, и другие либералы, десять лет назад были вполне удобными соперниками для власти: правые либералы, не ставившие вопрос о пересмотре итогов приватизации, добивавшиеся только одного: права на политическую конкуренцию, совсем не страшную, как мы понимаем, для властей. Но власть поставила жесткий заслон, она с порога отвергла запрос на робкие реформы и почти такой же правый либерализм, разве что персонифицированный не теми, кто уже в обойме, а кто пока вне ее. Но зато с националистическими иллюзиями, что всегда строительный материал для популизма.

Тактически, казалось бы, русская власть была права, поставив на пути неопасных конкурентов надолбы, рвы и траншеи в виде Крыма, Донбасса и русского великодержавного патриотизма. Все было принято на ура. Но ужас в том, что движение неостановимо, и отвергнув конкуренцию в виде вполне травоядных правых либералов, власть накликала себе их перерождение если и в либералов, то уже более левых, радикальных и непримиримых, как тот же Навальный. А потом и совсем не либералов.

Другого выхода ведь нет. Власть ставит заслон на первом такте, пока с ней хотят разговаривать и дискутировать. Дискутантов отправляют в тюрьму, думая, что решили проблему. Но второй такт неминуем: не разговаривать, а убивать, не конкурировать, а полностью сравнять с землей всю эту неправедную власть. Которая думает, что знает народ, но не слышит шум времени и свою незавидную судьбу.

Есть ли плюсы в той невольной распахнутости, обнаженности нутра, которую путинская складка придала блядскому и бесчеловечному русскому государству? Безусловно. Отвечая на убийственные для нее вызовы и нежелательные откровения, путинское государство вынуждено перегруппировываться, и во время этих пируэтов (будто перед кошкой крутят бантик на веревочке) показывает, что, собственно говоря, и является ее сутью.

Не в том дело, что оно демонстрирует, что власть, деньги и главное – бесконтрольность, которую и обеспечивает запрет на политическую конкуренцию, — являются изначально ее мотивацией во всех политических движениях.

То, что заставил демонстрировать Навальный, имманентную преступность, присутствует изначально, но только выступило в этом напряжении всех сил потом на лбу, и инкапсулировано в этом примате государственных (необязательно добавлять «якобы») интересов над тем, что понимается под человеческими. Путинское правление лишь делает это видимым даже тем, кто этого не хочет, кто лоялист по неизбежности своего пути, кто предпочитает декорации принимать за настоящие горы и водопады за окном, а свой конформизм за патриотизм.

Конечно, даже сейчас существует пространство для самообмана, оно существует всегда, до последнего мига, особенно, если путь обратно проблематичен, чреват потерями не только социальными, но собственной жизнью; потому что сегодня лояльность не просто социальный выбор, но соучастие, причем без ограничений на незначительность своего присутствия. Тот сорвавшийся в пропасть рейсовый автобус уже не состоянии дифференцировать водителя и контролера от пассажирки в платке в крупный цветочек с дочкой восьми с половиной лет и кошкой в переноске, всей это якобы массовки с грошовыми или отнюдь немалыми гонорарами за расклейку стенгазеты в импровизированном уголке за туалетом вокзала в Киришах. Повязанные одной цепью, они летят в объятие общего приговора о преступности наличествующего государства, потому что нет выхода в этой инерции. Мало логики, в том, чтобы доказать себе и окружающим секулярность, обособленность своей задачи просвещения или информированности, потому что пропасть – одна на всех. И скидки на место  в проходе не предусмотрены.

— Давай, давай, Димка, креатив, вот прямо сейчас, брейнсторминг, считай, что у тебя час, вот я секундомер включаю, а если не придумаешь, все, кранты, и тебе кранты, и мне полный пиздец, понял?

— А давайте Навального на Марию Колесникову поженим, я Луке уже звонил, он не против?

— То есть, Дима, не понял, как это связано с темой, да и как его женить на Колесниковой, если у него есть эта, как ее, Юлия, то есть?

— А плевать, скажем, что он имел видение, видение, и утром принял мусульманство. Юля остается первой, как бы старшей женой, а Колесникова как бы любимой, и в качестве свадебного подарка, мы им ото широты души, не жалко, мы же русские, зла не помним, дарим тур в Малайзию. Вывозим молодых синхронно, венчает их в онлайне отец Андрей Кураев, ему для этого патриарх сан на день вернет, Лука тоже не против, соединяем прямо в самолете, и все, летите, голуби, летите, баба с возу, кобыле легче.

— Идея хорошая, хотя здесь надо еще обмозговать, но как это помогает решить проблему с дворцом этим, я, блядь, яйца оторву когда-нибудь Вовке Кожину, его гениальная задумка, создать атмосферу для просмотра потенциальных невест, чтобы быстрее соглашались, и куда теперь это все засунуть? Дима, не отвлекайся, у тебя меньше часа, должен придумать, на кого записать эту халупу, дабы объяснить ее охрану ФСО с закрытым небом и пятым полком ВДВ с тремя установками ПВО.

— Тренировочная база, идея такая: нам иногда надо проверять на вшивость наших партнеров, вот, скажем, возникли сомнения, что Шредер отрабатывает те охуительные бабки, что мы тратим на его содержание. И вот, значит, привозим мы Шредера прямиком в Геленджик, заводим молча в хоромы, а потом раз – и никого нет. То есть Шредер есть, дворец есть, но никого из обслуги, кроме дворника Михалыча из сельмага в Праскавеевке: сидит в ватнике на вашем троне и скучает. А Шредер смотрит на него и понимает: ух, не случайно это все, видимо, решили проверить, суки кремлевские, не к добру, ох, не к добру…

— Нет, Дима, не канает, скажут, зачем так сложно, когда можно по-простому, не в ту степь потек, ты должен мне квадратуру круга разрешить? Ты должен придумать, как всю эту ситуацию…

— А если сказать, что это временной колодец, а? То есть все видят дворец, а его нет, он только в проекте, понимаете, лазерная инсталляция; то есть мы его еще только проектируем, строим в уме, но пока не взяли на баланс, мало ли какие у нас могут быть мечтания? Я вот, например, иногда, простите, конечно, думаю, а что было бы, если царем был я, а не вы. Ну, типа, вы: все, устал, ухожу, а вместо меня Дима усатый (кстати, усы могу сбрить, если надо для маскировки) теперь будет. И вот тогда, кстати говоря, все и решить можно, то есть валите на меня, нового президента, мне не жалко, а с вас, старого, взятки гладки. А что я такого размечал на досуге, какие фазенды в глуши моего воображения проектирую: то не вашего ума дела, понял, понял, как я все выстроил, и вы ни при чем, и я при деле и козырем в колоде.

У протестов по поводу издевательств над Навальным есть два измерения. Первое касается опыта несогласованного протеста (ворованный воздух слаще), а разрешенный протест в авторитарном государстве — это вообще какое-то 1 мая, или пся крев (в лексике поэта), или что-то вроде письма по прописям. Индукция, наведённое мужество, активированное Навальным, в некоторым смысле тот самый скорбный труд, который не пропадёт. Жестокую власть им не смести, но и в туне не исчезнет, а может копиться, как аккумулятор, заряжаясь от ненависти медленным зарядом.

Но и при всей симпатичности этой смелости и негодования, есть второе измерение, которое далеко не обнадеживает. Вообще у пессимизма в России куда больше оснований, чем для оптимизма, а здесь кажется, для прекраснодушия вообще нет места. Но это тот случай, когда подробности — не балласт.

Мирные и далекие от массовости, не знаю, арабских, вообще цветных революций, не могут поколебать власть. Они ей досаждают, что немало, они ее пугают (что приятно, но не всегда полезно): не пугай — делай, гласит зэковская мудрость. Но белорусский прецедент доказывает, что и массовость — далеко не гарантия успеха, если силы авторитарно-тоталитарной власти мобилизованы. А путинский режим начал готовиться к протестам двадцать лет назад, когда стал заигрывать с ностальгирующим по совку плебсом и когда последовательно экспроприировал все инструменты разговора с обществом и влияния на него: начиная от СМИ и кончая судами, парламентом и полицией (хорошо хоть ютуба тогда не было).

Как бы не впечатлил многих фильм про дворец Путина, десятки миллионов не просто зависят от режима, в том смысле, что кормятся от него. Эти миллионы имеют все основания подозревать, что слом режима будет катастрофой для их состояний и жизни. Да и жизни детей. И это далеко не только олигархи, депутаты Думы или пропагандисты на баснословном жаловании. Эти вообще смертники, и они это знают. Но резонные и возрастающие шансы опасаться имеют и миллионы силовиков и их семей, чиновников высшего и среднего звена, журналистов федеральных и не только каналов, а также бюджетники, замазанные в подтасовке выборов за долгое годы. И вообще в этой подтанцовке режиму вокруг Крыма и Донбасса.

Поставьте себя на их место. Предположите, что вам повезло или не повезло оказаться в номенклатурном или кадровом резерве путинского режима, вы сделали карьеру или рассчитываете на неё, и вот вам объявляют, что это не карьера, а преступление, и когда режим сметут, вы за все ответите сполна?

Бенефициары путинского режима — а это десятки миллионов людей — будут сражаться тем более остервенело, чем больше потенциально доказуемых преступлений в их анамнезе. А так как у страха плюс к этому и глаза велики, то буквально до последней капли далеко не рыбьей крови.

То есть не существует формы мирного протеста (за исключением такого его разворота, когда следующим шагом будет резня всех, кто в форме, списке Форбс или в справочнике Кремля и сотрудников Первого канала), который способен пошатнуть эти ряды. Не для этого их смыкали плотно двадцать лет, чтобы они расступились от первой же угрозы.

Что могло бы если не сдвинуть с мертвой точки это устойчивое равновесие, то сделать его не таким устойчивым? Простая, кажется, вещь. Чтобы на протест выходили не милые интеллигентные люди, в основном, студенческого возраста и опыта, а люди грубые, пьяные, небритые и злые. Чтобы вместе со студентами пошли рабочие, которые не столь охочи до манер, и не очень рассуждают в терминах причина-следствия. То есть, что мне будет, если я сделаю то-то и то-то. Как на самом деле происходит везде в европейских и американских городах, куда выходят не только заявить о правах на несогласованные демонстрации, а чтобы бить и крушить, уничтожая все на своём пути от ярости.

Но рабочих и тех, кого именуют простым народом, не слишком много на этих протестах. И понятно, почему: российские либералы, особенно правого извода, не слишком любят пролетарскую косточку, они наелись любовью к простым без извилин ещё в совке, и обращаются в основном к людям, ценящим такие абстракции как свобода, мысль, достоинство. Но это не тот слой, который совершает революции: вдохновлять — да, делать чёрную работу готовы другие.

Казалось бы, Навальный с его разоблачением коррупции близок к возбуждению социальной и классовой зависти и вражды, но близок — не означает, достаточен. Да, коррупционеров и лжецов нигде не любят, но между разоблачением коррупции и объявлением о том, как будут поступать с их состояниями в случае победы — дистанция огромного размера.

Может знает кто-то другой, но я не вижу иного способа разрушить путинский режим, перетащив на свою сторону реальное большинство, недовольное, безоглядное и не рефлексирующее, как объявить о пересмотре итогов приватизации, по поводу которой в обществе так и не появилось согласия. А значит, это то, что и способно обрушить путинский режим, привлекая к протесту тех, кто пока от него далёк, но ему необходим.

Два соображения одинаково банальны, но при этом не одинаковы. Нет в мире массовых политических движений, которые бы не использовали одну из главных утопий нашего времени — социальную или национальную. Национальную (в русском варианте — имперскую) в полный рост использует власть. Ей можно противопоставить только антагонистическое — социальную утопию, идею социальной честности и справедливости. И, конечно, наказания виновных.

Нет других новаций для политических движений, претендующих на победу, но если хотите найти что-нибудь русское в этой складке, вспомните, что на протяжении столетий русская интеллигенция прокламировала заботу о тех, кому хуже и кто беднее. Да этот самый пролетарий в красном углу советской пропаганды навяз у всех в зубах ещё в той жизни, но ведь этот пролетарий был точно так же обманут, как и многие другие. Государство только назвалось пролетарским, рабоче-крестьянским, общенародным, но никогда им не было, как не было профсоюзов для защиты рабочих и паспортов у колхозников.

Не вижу другого пути, как вернуться к идеям социальной справедливости и покарать путинский режим и его бенефициаров руками тех, кого они обманули не меньше, чем интеллигенцию. Шампунь и кондиционер в одном флаконе: то, что называется нравственность, и почти одновременно — прагматизм. Хотите победы, выводите рабочих, без них — как пиво без водки: деньги на ветер.