Но, конечно, удобнее все валить на глупую безнравственную власть, захватившую в полон наш наивный народ русский и вообще наше общество без навыков к демократии, чем видеть и помнить, что именно постсоветские либералы были те, кто формировал и язык, и политику, и пропаганду на киселе Путина. Не один какой-нибудь Павловский, который теперь главный как бы критик Кремля, они все, как только их из Кремля попрут, сразу переквалифицируются в критики. Нет, далеко не только он ответственен за укрепление конструкции путинизма, теперь, понятное дело, главный эксперт по операции выковыривания Путина из дупла. Несколько редакций Коммерсанта и других либеральных изданий, став чуть-чуть позаметней, шли работать в Кремль и учить его наябывать простых людей, а некоторые до сих пор там.

Конечно, не все продались на корню. Но если еще найдёте в редакции либерального издания того, кто ни разу, да и вообще ни за какие олигархические бабки никуда не ездил и нигде не выступал. Какой смысл в тысяча первый раз проклинать бесчеловечный режим, он же от этого человечней не станет. Или станет?

Может, продуктивней разбираться с тем, почему этот режим установился, на чем держится, на каких китах и ещё как долго и почему держаться будет? Может, это осмысленней, чем перемывать этому режиму косточки, обеляя собственную позицию или, по крайней мере, уводя ее в тень?

Так что на вопрос, кто посадил Навального, кто его по совершенно издевательскому обвинению пытается закрыть на пару лет? То не те ли, что голосовали за лозунг: Путина в президенты, Кириенко — в Думу?

Вы и закрыли-с. Из-за вас и сидеть будет. По вам звонит колокол, по вам.

Россия переживает происходящее в Америке как символическое продолжение себя. В той его части, которая отвечает за собственное будущее. То есть смотрит на Америку как ребенок смотрит на взрослого, представляя себя на его месте, не сейчас, но когда-нибудь потом.

Но так как в русской культуре прошлое и будущее приближены к настоящему, а иногда заменяют его, эти переживания непосредственны и мучительны. Ребенок, проецируя на себя взрослого, примеряет одежды свободы, интерпретируя детскость как зависимость. И несовпадение Америки с образом взрослого, вызывает настоящий протест.

Шоком стало отключение Трампа и его наиболее эмоциональных сторонников от социальных сетей. А потом Илларионова, откликнувшегося на происходящее в конспирологическом, протрамповском ключе, уволили с работы в американской институции. Русские наблюдатели воспринимают это в русле отказа от свободы и цензуры. И понятно, почему.

Русская постперестроечная интеллигенция — правая по преимуществу, и даже если не сочувствует открыто Трампу, то все равно ощущает свою близость именно с правыми идеями, так как представляет собой либо бенефициаров приватизации, либо интеллектуальную обслугу их. И поражение американских правых под давлением левых (при всей условности этого деления) неприятно, так как ослабляет символические (и не только) позиции внутри России.

Но российское позиционирование может не использовать Америку в качестве представления о собственном будущем, порой, напротив, это символический и реальный оппонент, и его проблемы, убывание силы или дискредитация ее – то, что воспринимается по правилам качелей: один конец опускается, другой поднимается. Здесь можно встать в позу ложного сочувствия, с трудом скрывающего радость, но уравнение остается.

При этом Америка может быть и просто образом символического рая, не в политической или экономической плоскости, а в области того воображения, которое имеет отношение к части убеждений, именуемых идеалистическими. И тогда несовпадение с реальностью мифа об Америке, а также о свободе, которую Америка как бы воплощает, а этот миф – есть один из тех слонов, на которых стоит черепаха русского мировоззрения, особенно болезненно.

В случае с Трампом и одним из его многочисленных сторонников – Илларионовым, Америка повела себя не так, как ожидалось. Почему? Общественная система в результате неожиданно сильного воздействия популистских идей ослаблена. В ситуации спокойной, уверенной силы вполне возможно такие радикальные реакции, как тотальный бан в соцсетях воинственных националистов и популистов, не были бы использованы. Равновесия можно было бы достичь и не размахивая столь широко руками, но не в этот раз, интерпретируемый как исключительно опасный.

Есть и вполне не экстраординарные, а рутинные представления о свободе, которые в Америки и России (взятых во всей неточности подобного обобщения) принципиально не совпадают. Русский вариант свободы – свобода от стесняющих ограничений, узды правил и мешающих установлений. Американский – почти противоположный: следование правилам, и свобода исключительно в траншеях, прорытых законом, на рельсах, предоставляющих движение, внутри правил, обеспечивающих большую свободу от меньшей.

Русское сознание, униженное бесконечным и многовековым давлением сурового государства, свободу интерпретирует как освобождение от давления, в том числе в рамках православной догматики, где мир сей – как бы узаконенное мучение, а освобождение от него – на метафорических небесах. В том числе американских.

Но протестантское представление принципиально иное: свобода – это воплощение закона. Даже если не брать здесь такое устаревшее представление о свободе как воплощение любви к богу в виде работы (при условии, что для русских работа, как у Даля, в лес не убежит), разница очевидна.

Те, кто имеет американский опыт, знают, что здесь законодательно прописано почти все. Буквально до миллиметра, как в правилах дорожного движения, где свободы от правил нет нигде – ни в чистом поле, ни в лесу, ни на загородной дороге, ни на проселочной. Все расчислено и размечено. А если не размечено, то символическая разметка все равно подразумевается как план.

Но точно так же и во всех остальных аспектах социального существования. Возможно, русский бы изумился, узнав, что американец не свободен (в русском понимании) даже дома, на своем участке земли. То есть у вас есть земля и свой дом, но вы не можете без разрешения добавить ступеньку к крыльцу, не можете срубить ни одно дерево или куст. Да, это ваша собственность, но дабы сделать самую мизерную пристройку, вы должны составить план и утвердить его, иначе оштрафуют, а бдительные и доброжелательные соседи донесут, что вы решили прибавить к дому полтора метра лоджии или крыльца. У русских с их анархизмом это – донос, а у американцев – законопослушание. Над собственностью и над личной свободой находится свобода и представление о ней общества, которое на очень коротком конце делегирует это вам, но не освобождает от необходимости следовать общим правилам.

Да, многие правила колеблются между статусом писаных или неписаных, и государство не может карать условного Илларионова, если он обретается в рамках давнего дрейфа в сторону настолько правого либерализма, что это уже не либерализм, а какой-то сектантский вид конспирологии. Но корпоративные правила не только позволяют, а требуют соблюдения и неписаных правил, несоблюдение которых чревато выходом за пределы, этими правилами регулируемыми.

Конечно, Илларионов попал под лошадь. Не переживай Америка экстраординарной атаки со стороны популизма идолопоклонников, ему в знак почтения его многолетнего оппозиционного позиционирования спустили бы с рук его бред. Но не в этот раз. Сейчас общественная американская система будет перестраиваться, дабы не допустить возможности повторения этого бунта непослушания со стороны правых и националистов, раз они настолько подвержены популизму.

Здесь нет никакого отхода от общего представления о свободе, как следования в фарватере правил и такой трансформации этих правил, дабы общественная свобода сохраняла свое пространственное удобство и смысл. Многолетний тренд, обладающий влиятельностью мировой моды, состоит в усилении толерантности и всего, что поддерживает и исправляет прошлую несправедливость по отношению к меньшинствам, и как бы условная Собчак не заламывала руки, этот тренд будет только усиливаться.

Ревнители консерватизма в России призывают проявлять осторожность, то есть не добивать противника, зашедшего в популистскую фазу обратной стороны Луны, и оставить его в дееспособном состоянии. Но это опять же от непонимания американской общественной системы. У тренда, особенно испытавшего стресс и сбой, подобный трампистскому, нет ни обратного хода, ни опасений по поводу потери полюса противостояния. Националистическое и консервативное противодействие будет уничтожаться столь же планомерно, насколько это допустимо законом, как писаным, так и неписаным.

Точнее в том неминуемом переходе от неписаных правил к писаным, которые есть основа американского законотворчества. Консерваторы либо примут правила игры и вернутся к цивилизованному макияжу, либо станут маргинальным аппендиксом, удаление которого дело времени и техники. Если не отсохнет сам в рамках эволюции.

И никаких опасений или сомнений здесь нет, потому что это свобода не от правил, а внутри них. И здесь либо Америка, либо Россия – другого (по меньшей мере, для русского дихотомического сознания) не дано. Либо православное презрение к миру и мечта о свободе от него, а над головой небо, беременное интерпретациями; либо построение этого мира по правилам, которые почти все русское интерпретируют как незаконное. Как не от мира сего. И над головой не небесный свод, а свод законов. Писаных или неписаных – вопрос очередности.

Эшелонированная защита русскими интеллектуалами Трампа от цензуры Твиттера (да и не только) естественным дождем вылилась и на страницы сайта «Эха Москвы». Не говоря о таких записных трампистах, как Латынина, здесь отстаивают свободу слова для Трампа Венедиктов, Илларионов и Навальный.

Но мы, защищая кого-то, всегда защищаем себя. То есть вроде бы разворачиваем зонт над головой клиента, но так, чтобы он своей длящейся в пространстве крышей защитил от потенциальной непогоды и нас.

В данном случае речь идет о легитимности правой идеологии, к которой как отметившиеся на «Эхе», так и многие другие, неровно дышат. И явление Трампа с его беззастенчивой националистической повесткой как бы сдвинуло шкалу измерения вправо, придав большую легитимность и менее экспрессивному выражению симпатии к националистическим и консервативным идеям. Многие говорили (или думали): да, я отстаиваю комплекс идей русского (или еврейского) просвещенного национализма, но примерно с таким же набором консервативных ценностей сегодня многие вполне известные и легальные политики в Европе и Америке. А некоторые вообще так возглавляют правительства.

И действительно, вслед за Трампом националисты и популисты с правой идеей на разверстых устах пришли к власти в Европе и Южной Америке, а те, что уже были у власти, как тот же Путин, Орбан или Нетаньяху, получили больше оснований, дабы не стесняться и продвигаться вперед решительней. Словно дополнительный фундамент под постройку. Или мотор под капот.

Известная теория «Домино», очевидно, работает и в обратную сторону: упавшие и придавленные обстоятельствами и давлением либералов правые националисты стали восставать из своей позиции тотального поражения и пребывания если не на свалке, то в униженном состоянии маргиналов; восстали из мертвых (или полумертвых политиков в ранге «спящей царевны»), и один за другим своими перпендикулярами изменили политический рельеф окрестности.

Более того, совсем не обязательно было быть махровым националистом, можно было просто использовать правую идею, как один из инструментов в состоянии быстрой потенциальной возможности. То есть по оперению каких-то стрел из колчана быть вроде как либеральным политиком, но при этом не отталкивающим и националистов разных мастей, обозначая свое сочувственное понимание их позиции.

И Трамп, как тот самый зонт, развернул над их головами непромокаемую символическую крышу, под которой сразу появилось пространство для маневра между разными спектрами и клавиатурами, что было удобно и комфортно.

И атаку на Трампа, даже не атаку, а такое обрезание, что ли, вполне в духе столь симпатичного для Трампа иудаизма, когда, вырезая ту часть Трампа, которая существовала в твиттере и других социальных сетях, инициаторы этой операции выставляют Трампа голым, обрезанным и как бы невидимым. Ибо он, как и все мы, видимы сегодня настолько, насколько присутствуем/ет на информационной сцене. То есть та цензура, которой Трамп был подвергнут, это как бы вдруг – по щелчку тумблера – выключенные прожекторы, обладавшие магическим светом: все, что в этом мягком луче, существует, остальное только подразумевается.

У меня есть кузина, живущая в Бруклине, недалеко от Брайтона. Она, конечно, республиканка и трампистка, как многие русские здесь и там, что сузило пространство для нашего общения. Но порой мы перезваниваемся, и она, как рыболов на далеком берегу, дергает периодически удочку, проверяя, не изменились ли мои взгляды? Ведь для нас наши взгляды настолько естественны, мы с ними сжились, как с кальсонами в зимнюю пору ненастную, даже не с кальсонами, а если и кальсонами, то небесными, уже давно ставшими частью нашей кожи, естества, того, что просто так не отберешь. И поэтому она спрашивает ненавязчиво, не подобрел ли я к Трампу, не осознал ли его значение и роль, не такими, конечно, словами, но именно так, как проверяет рыболов удочку, не клюет, не сел еще на крючок?

Я в ответ отшучивался с присущей мне деликатностью родственника и говорил, типа, твоего Трампа рано или поздно посадят в клетку, будут возить по городам и весям, дабы обыватели на площадях могли тыкать его через решетку веточками, проверяя, жив еще курилка или нет? При всей чудесности этой картинки, я понимал, что ее сформировал мой мозг в виде быстрой реакции на воспоминание о Пугачеве и надругательствах над ним со стороны победивших его московскихвластей.

Потому что определенным разворотом своей натуры Трамп похож на изделие ума русского анархизма, к которому мы все в той или иной степени неравнодушны. То есть не обязательно олицетворяем в себе анархическую матрицу, но есть в Трампе этот понятный нам без слов разрыв не столько с истеблишментом, сколько вообще с приличиями и правилами жизни, сформированными за последние столетия либеральной программой допустимого в публичной сфере.

Трамп, не будучи человеком слова, был не в состоянии сформулировать многое из того, что было ему симпатично и на руку в его противостоянии либеральному давлению. Но в своих реакциях, в своих позах, разворотах кокетливых плеч, в своем явлении городу и миру, он в определенные моменты казался этаким махровым анархистом, которому по боку не только все эти правила приличий, которые ни что иное, как рельсовая дорога на либеральный лад. Но и вообще все эти сорок веков цивилизации с их итогом побеждающего во всем мире либерализма на рыбьем меху.

Почему на рыбьем? Потому что либерализм, это не либеральничаянье на русский лад, не программа: пусть цветут сто цветов, я ненавижу ваше мнение, но готов отдать жизнь, а довольно-таки жесткие правила, жесткость которых не внутри, внутри-то все естественно мягко, как в теплой дружеской компании, но ребра у этой мягкости – жесткие и вполне непримиримые.

И те русские интеллектуалы, что стали поборниками свободы слова для Трампа, в той или иной форме это ощущают. Либерализм, как каток по Фукуяме, дал, понятное дело, сбой, наехав на бревно, лежащее на дороге. И когда попытался прокатиться над ним, бревно одним концом восстало и полетело в лоб, то есть в лобовое стекло, отчего каток этак остолбенело застрял, завис и как бы остановился. То есть колеса крутились, но по воздуху, без сцепления с землей. Это была совершенно не предусмотрено программой, записанной в подкорке машины: сбой системы. И четыре года каток когда угрожающе рычал, когда беспомощно и обидно свистел прокручивающимися ремнями на работающем вхолостую вентиляторе, но в нем ничего не изменилось.

Разве что в программу были на всякий пожарный вписаны и случаи, наподобие того, что преподнес Трамп, который был лучшее, что можно было себе представить, дабы делегитимировать саму потенциальную возможность его идеологии. Из статуса неприличной она становится невозможной в публичном пространстве; нам показывают, как это будет происходить, когда пробкой бана затыкается рот не только Трампа, но и его наиболее решительных последователей. Если мы правильно понимаем происходящее – это программа маргинализации правой, националистическойповестки. Ей показывают место, рельсы, в рамки которых она должна втиснуться, всунуть себя сама, дабы остаться легитимной, без каких либо ответвлений радикальности, исключительно для самоуспокоения, без планов возвращения на сцену.

Насколько это все в состоянии повлиять на русские расклады, учитывая, что во главе страны стоит такой стеснительный националист, осуществляющий консервативную программу, как всегда с двумя ногами: пряного национализма для бедных и откровенной поддержки богатых, когда никто не видит. Конечно, окажет, хотя бы в символической сфере, где многое будет объявлено неприличным, и значит придется подтянуть ноги под себя, на разваливаться на лавке с такой беспечной вольницей.

Но без консервативной повестки Путина вообще как бы нет, поэтому будут осуществляться приемы цивилизованного макияжа; зато те правые, которые сегодня у власти в Европе и в том же Израиле, быстро ощутят как холодит время темя, и нужно по-скорому переобуваться и переодеваться. Но получится ли это в политическом разрезе? В большинстве случаев нет, законодатели политической моды, где-то там за океаном, где из хлопьев шторы шьют, Трамп из парохода-человека с анархией и национал чувствительной душой пересаживается то ли на паром с застрявшим тросом, то ли ржавый буксир, который какое-то время еще будут тянуть, накручивая канат на скрипящее колесо. Дабы символическая казнь была понята окружающими, как последнее стонеизвестнокакое китайское предупреждение. Здесь такие не ходят. Здесь для этого нет информационной и прочей инфраструктуры. Вам, маргиналам, место под выношенной подушкой, под матрасом с подозрительными пятнами на подматраснике, занимайтесь онанизмом, потушив свет и выключив инет.

И те, кто скажет об опасности маргинализации оппонента, даже из лиц вполне неприятной наружности, будут, наверное, правы. Если не проветривать портянки, завоняют, отравят воздух. А как тут с программой проветривания?