Оригинал текста 

Любить народ совсем необязательно. Тем более что это архаическая абстракция, пафосное, с придыханием обозначение численного выражения «все, кто есть». Но не учитывать интересы большинства, дистанцироваться от него, выстраивать политические стратегии игнорирования его, как неуклюжего балласта, политически нерасчетливо. Без использования, как иногда (и некоторым) кажется, тупой, инертной силы этого громоздкого и неповоротливого облака людей политическая победа невозможна.

Живо откликается это большинство на два вызова. Почти мгновенно клюет на патриотическую лесть, и на это ловят свою добычу правые. В российском варианте – власть (или то, что мы под этим словом понимаем). С помощью патриотической наживки они рекрутируют и мобилизуют своих сторонников, собственно, во всем мире, Россия здесь не исключение. Но не менее живо откликается преобладающая часть этого большинства на призыв к восстановлению социальной справедливости. Социальная несправедливость существует всегда и везде, везде есть аутсайдеры социальной конкуренции, недовольные ее правилами и требующие их изменить.

Так организованы политические полюса в большинстве обществ, не отрицающих на законодательном уровне идей демократии. Если демократия конституируется, есть возможность строить свои стратегии, привлекая сторонников с использованием левой или правой мобилизации. Но Россия сегодня, кажется, единственная страна в Европе и в Америке, где отсутствует влиятельная левая сила. У власти давно находятся исправно ловящие на патриотический самодур, хотя тот переход, которые иногда обозначают как контрреволюция, смена ельцинской эпохи путинской, легко интерпретируется на языке замены наживки.

Перестройка состоялась, прежде всего, потому, что ее инициатором удалось привлечь на свою сторону многих именно идеями социальной справедливости, которую идеологи перестройки олицетворяли с заменой коммунистического строя капиталистическим с его демократическими процедурами и прокламируемым равенством возможностей. Но как только власть в руках бенефициаров перестройки стала устойчивой, наживку для модернизации подвергли ревизии, идею социальной справедливости, естественно, не достигнутой, но постоянно прокламируемой, сменила идея патриотизма и великодержавия, патентованного способа воспроизводства легитимности для консервативной власти.

Российский казус состоит в том, что оппонируют консервативной и правой власти правые же политики, не решающиеся или не имеющие возможности использовать идею социальной справедливости и вынужденные призывать лишь к более демократичной процедуре выборов (если то, как это организовано в современной России попадает в окрестность, пусть и удаленную понятия выборов и прилагательного демократичный). А также к весьма трудно формулируемой идее свободы и упрёкам существующей власти в поголовной коррупции и воровстве. То есть правые оппонируют правым, делая акцент на личностных характеристиках, мол, мы хотим примерно такого же строя, такого же социального устройства, таких же социальных правил конкуренции, но только с заменой нечестных чиновников, честными.

Понятно, почему оппоненты нынешнего режима не решаются или не могут использовать тот или иной вариант идеи социальной справедливости. Они опираются на интересы слоя крупных и средних собственников (последнее утверждение требует доказательств, и скорее всего, апелляция к средним собственникам является риторической). Но не интересы социально незащищенных и более всего страдающих от существующих правил социальной конкуренции. Иначе и невозможно, все либеральные средства информации, а также оппозиционные интернет-издания спонсируются олигархами или очень богатыми людьми, для которых идея социальной справедливости синонимична идее пересмотра итогов приватизации 90-х, когда и возникла основа нынешних крупных состояний. Поэтому призывы к свободе, подкрепляемые реальным участием в протестах, более чем мирных, но жестоко подавляемых и преследуемых властью, не находят отклика в том равнодушном, как природа, большинстве, которое откликается только тогда, когда его задевают лично за живое.

Почему те силы политического спектра России (вроде коммунистов Зюганова или чуть более современных активистов, поддерживающих Удальцова), которые, казалось бы, используют левую повестку, трудно отнести к числу левых по европейскому образцу. Потому что они чаще всего являются фиктивными оппозиционерами, на самом деле поддерживающими власть (поэтому даже социальные лозунги у них беззубые и нестрашные для власти), и вместе с левыми лозунгами используют патриотические, великодержавные, а иногда и религиозные способы мобилизации сторонников. Но патриотические, великодержавные, религиозные ценности перпендикулярны ценностям социальной справедливости, для которой нет ни эллина, ни иудея, ни патриота великой России, а есть лишь социальная солидарность, имеющая горизонтальную ориентацию, в отличие от вертикальной ориентации (от неба до почвы и крови) правых идей.

Да, в противодействии с нынешней властью левые Удальцова и Зюганова используют и призывы к свободе и демократии вместе с упреками власти в создании режима манипулятивной, имитационной демократии, но, даже если представить себе поражение режима в этой борьбе, отсутствие соединения идей свободы/демократии с идеями социальной справедливости может привести к замене персоналий во власти, но не кардинальной смены правил функционирования общества.

Почему существующая власть не может согласиться с проведением честных выборов, судов, которые могут выносить справедливые решения по принципиальным проблемам, имеющим политическое измерение (или измерение социальное, касающееся собственности) и так далее? Потому что они опасаются, что эти решения и эти выборы лишат их властных полномочий, которые охраняют их неприкосновенность и неприкосновенность их состояний, размеры и происхождение которых не подлежат публичному рассмотрению и тщательно скрываются. А почему эти состояния тщательно скрываются, потому что, с точки зрения правил европейского или американского правосудия, эти состояния не имеют подтверждения своей легальности. Мало какой собственник из числа крупных способен в России документально подтвердить честность и прозрачность накопления своих богатств, и с точки зрения беспристрастного суда, эти состояния являются сомнительными.

Не только внутренняя, но внешняя политика России на протяжении последней четверти века является попыткой отгородиться от возможности проникновения на российскую территорию европейского или американского права. Для этого был выбран именно такой вариант приватизации (отсекающий иностранных инвесторов от возможности участия в процедурах приватизации: в отличие от приватизационных процедур в других странах бывшего социалистического содружества и даже бывших советских республиках типа стран Балтии). Выборы 96-го года, когда впервые был зримо применен административный ресурс, были результатом страха получить систему власти, способную поставить под сомнение большую часть накопленных к этому времени состояний. Вся политика нулевых, с мюнхенской речью и суверенной демократией, — это не только усиление патриотической мобилизации, но и дистанцирование – под видом великодержавности – от европейского и американского права, вряд ли благосклонно оценившего бы способы и правила накопления первоначального капитала в перестроечной России. То, нагромождение изоляционных барьеров, которые мотивировались якобы ответом на санкции Магницкого, были удобными способами дистанцирования от юридических правил, не совместимых с признанием легитимности большинства российских состояний.

Крым и Донбасс – точно такие же двуликие Янусы, это и способы рекрутирования слабых на патриотический передок и дополнительные приемы дистанцирования, удаления от окрестности беспристрастного права. Поэтому и поддержка этих приемов последовала не только от патриотически наивных социальных низов, но и от социальных верхов, которые точно так же не заинтересованы в распространении на Россию юридического законодательства по европейскому образцу. Кстати, внесение в американский санкционный список Магницкого практически всех (или большинство) владельцев крупных российских состояний без обиняков подтверждает, что их существование и цивилизованное право не возможны в одном правовом пространстве. Именно поэтому, поддерживая из-под полы либеральные протесты, российские олигархи будут это делать (а они это делают) только до той поры, пока уверены, что российские либералы не активируют опцию комплекса идей социальной справедливости, которая синонимична вопросу о легитимности постперестроечных состояний.

Таким образом, постперестроечные либералы, которые реализуют, казалось бы, совершенно справедливые и разумные требования, подкрепленные их личным участием в протестах, обречены на то, чтобы стать сознательными или слепыми пешками в чужой игре, по замене персоналий в нынешней дискредитировавшей себя власти, но с сохранением большей части правил социальной конкуренции и социальных полюсов. Более того, именно те требования, которые вдохновляют и мобилизуют протесты, прежде всего, и окажутся нереализованными. Те косметические перемены, на которые рано или поздно согласится режим, будут, конечно, сопровождаться пафосными объявлениями о наступившей, наконец, эре свободы и возвращении демократии и права в цивилизованные границы, но ничего принципиального измениться не может. На справедливый суд по европейскому образцу владельцы крупных состояний пойти не могут, европейское право все равно будет несовместимо с процедурой приобретения этих состояний, а значит, выборы и право останутся по большей части манипуляторными, сколько бы подвигов и крови не было пролито для завоевания этих во многом чужих вершин.

Нет, все жертвы для восстановления бОльшей демократичности выборов и права не будут напрасными, в движении к правилам по цивилизационной выкройке есть смысл, потому что у тьмы есть градация. Но без активации идей социальной справедливости, без привлечения представителей социального низа, который в состоянии откликнуться на призывы исправления и улучшения его социального положения за счет ущемления более богатых и успешных, российские либералы остаются обреченными либо на поражение, либо на успех тех, кто хотел бы поменять свое положение, переместившись с галерки государственной кормушки в партер. Только став левыми по европейскому образцу, постперестроечные либералы приобретают шанс занять вакантную позицию с перспективами на будущее.

В пандан сегодняшнему шествию по московским бульварам в центре Бостона прошел националистический марш «Straight Pride Parade» под американскими и израильскими флагами, с протрамповской символикой и лозунгами, в окружении полицейских на мотоциклах, велосипедах, вертолетах, на огороженной улице, вдоль частокола тех же бравых стражей порядка в защитной экипировке. Потому что за ограждениями стояла, билась от нетерпения, булькала и кричала толпа протестующих и негодующих от вида бородатых реднеков (откуда они только взялись в демократическом Массачусетсе), представителей так называемых white-supremacists и alt-right. На первой фотке я показываю хвост шествия, а больше снимал публику, собравшуюся для противодействия нацикам, где в первых рядах антифа с закрытыми лицами и готовностью пиздить и гнать в хвост и гриву нацистов и трампистов, а также разнообразные меньшинства и просто те, кого бы в России назвали бы демократической общественностью. Столько полиции я вообще никогда не видел, как в Москве на Болотной, свезли, кажется, изо всех городов большого Бостона, потому что для полиции нет более страшного дня и большей головной боли, чем уберечь белых нацистов от столкновения с антифой и гей-активистами, мощными накаченными ребятами. По тому напряжению, в котором пребывали стражи порядка, а также боевики анитифа, было понятно о кипящем масле в котле ненависти, которой копы всеми силами не давали выплеснуться наружу, а в остальном сплошная толерантность и буржуазная лепота, которую я тоже снимал, потому что она была.

Оригинал текста

Затухающая энергия протеста неукоснительно влечёт за собой один и тот же, но всегда неприятный вопрос: в чем причина отсутствия солидарности в российском обществе? Почему ценности, стоящие за московскими протестами последнего времени, не являются широко употребительными? Почему за арестованных и задержанных оппозиционеров, говорящих разумные слова о праве выбора для всех и каждого и идущих за это под дубинки, не встаёт вся страна огромная, а лишь просвещённая продвинутая публика? Или всем остальным то, что называется, политическая и прочая свобода — не в коня корм?

Ведь вроде резонно отвечает автор стратегии умного голосования: если выйдет две-три сотни тысяч протестующих, то арестованных быстро отпустят? А если выйдет, условно говоря, миллион, то тут же будет отменена суверенная демократия за ненадобностью, как костыли после ранения, и явочным порядком наступит демократия по существу. Но Навальный это говорит, как бы мягко и ненавязчиво упрекая (не Бабченко, чай), что вот, из-за вашей пассивности, лености и отсутствия политического и прочего любопытства, все стоит, не шелохнувшись, как вода в затхлом пруду.

А чем, казалось бы, лозунги за свободу и право на выборы отличаются от лозунгов  против шестой статьи Конституции и партийных и других привилегий, под которыми в начале перестройки выходило и поболе миллиона?

Лозунги на самом деле концептуально похожи, а вот аудитория протеста принципиально отличается: если вычесть из тех, кто выходил в конце 80-х—начале 90-х, тот социальный срез, который соответствует выходящим сегодня, то в минусе окажется очень понятный социокультурный контингент. Его можно обозначить весьма условной категорией вроде  простой народ, разочарованный перестройкой и не воспринимающий все правильные слова про право на выборы и свободу, как имеющие отношения к его интересам.

Нет ничего проще, как оценить это массовое недоверие к словам пассионарных либералов, выступающих против манипулятивной, иллюзорной демократии, а также против очевидных политических репрессий, как реакцию людей отсталых, недалеких, не понимающих, что их разочарование в низком уровне жизни есть следствие этой самой манипулятивной политической системы, в которой удобно только тем, кто использует инструмент коррупции по назначению.

Но вот удивительно, даже яркие разоблачительные ролики про коррупцию сверху донизу, регулярно выдаваемые фондом по борьбе с коррупцией, вдохновляют негодованием только уже известный слой просвещённой продвинутой молодежи, которая осознаёт, что все пути наверх открыты только для конформистов и без лести преданных. А вот та самая народная гуща, которая массой валила на митинги против семантически схожих партийных привилегий, остаётся равнодушной и скептически взирающей на столичные протесты.

Что случилось, в чем смысл произошедших изменений? Почему политическая активность начала перестройки обернулась политической апатией сегодняшнего дня?

Я хотел начать или даже озаглавить эту статью риторическим вопросом: почему постсоветские либералы не победят уже никогда? Потому что, по мнению тех, кого безответно ждут и зовут на улицах и площадях, они уже победили и находятся все эти почти тридцать лет у власти.

Как, справедливо возмутится кто-то: молодые, хорошо образованные, отважные и честные интеллектуалы, продвинутый городской класс, студенты, их преподы и хипстеры с журналистами и девушками, выступающие против злоупотреблений власти, состоящей, по сути, из членов одной корпорации и членов одного дачного кооператива, плюс номенклатура постперестроечного общества, есть то же самое, против чего они выступают? Абсурд.

Но не так все просто и примитивно в представлениях тех, кто презрительно, недоверчиво, как на чужих и чуждых, взирает на отважную борьбу против завравшегося и оторвавшегося от людей режима. Когда их ветром перемен, как сухие листья, сгребало на московские площади в начале перестройки под похожими лозунгами против шестой статьи конституции, они ощущали, что ещё последнее усилие, пусть ценой собственной жизни, и наступит чудо социальной целесообразности, правильности  и справедливости. Легкие площадей дышали ненавистью к коммунистическому обману и верой в то, что построенная по новым и современным (как у людей) политическим правилам экономика сделает их всех собственниками и, чем черт не шутит, рантье, как в какой-нибудь европейском или американском раю.

А вместо этого перемены, прокламируемые как свобода и ее последствия, обрушили их в нищету и унижение, в то время как другие вдруг в одночасье стали богатеями и нуворишами, смотрящими на них как на неудачников и нищебродов, которые потому и бедны, что глупы.

Совсем не обязательно, чтобы разочарование было оформлено именно в такие слова (или вообще оформлено и сформулировано более-менее внятно), но то, что так называемая народная собственность вместо того, чтобы стать и их тоже — как в какой-нибудь Норвегии или где-то ещё южнее — стала основой богатства сумевших вовремя получить свой кусок приватизационного пирога, дополненного впоследствии неправедной прибылью от залоговых аукционов и прочих номенклатурных игр, это было как бы понятно многим.

Как и то, что все это происходило под аккомпанемент трескучих слов про недопущение коммунистического реванша, про построение общества равных возможностей, про либеральную экономику, и то, что эти совершенно правильные слова стали ширмой, за которой делилась государственная собственность и рассовывалась по бездонным и ненасытным карманам бенефициаров перестройки.

А кто, собственно говоря, был автором и трансляторам этих слов? Это были замечательные либеральные экономисты, политологи и журналисты, лидеры мнений. Ведь та номенклатура второго эшелона, которая, пододвинув первый эшелон, пришла после перестройки к власти, а затем быстро конвертировала свою власть и свое положение у кормушки новой конфигурации, была бессловесна как му-му. Им надо было обосновать право на своё как бы с неба свалившееся преимущество, но у них не было соответствующего словаря, способного убедить разинувшего рот бедного, что вдруг образовавшееся богатство вчерашних троечников — это такая расплата за труды праведные. Нет, для этого должны были появиться люди, способные сформулировать, почему после перестройки, обещавшей всем по части пирога или, по крайней мере, по две чёрные райкомовские волги, все превратилось в неконвертируемые бумажки плюс возможность смотреть, как в палатах каменных живут и поплёвывают на них сверху те, кто воспользовался их простодушием, и это как бы хорошо и правильно.

Именно постсоветские либералы, очень быстро оценившие смысл своего предназначения, пошли в услужение безмолвному классу новых русских собственников из умевшего только мычать по-советски начальства, научив их словам, которые позволили просто открывающей рот рыбе стать златоустом на безрыбье, уверенно поучающим обманутых и обворованных, что кусок хлеба стоит зарабатывать в поте лица, и каждый труд имеет свой коэффициент. Если ты такой умный, почему ты такой бедный?

Да, либеральные специалисты стали не олигархами, а их интеллектуальной обслугой за процент от прибыли. И все это под правильный ритм слов о необходимости не допустить коммунистический реванш, что было первым предвестием символического Крыма и Донбасса, то есть первой волной мобилизации. И они же, постепенно врастая в новую номенклатуру, первыми приветствовали новое время, агитируя за Путина в Кремль и Кириенко в Думу.

Вы скажите, что это были другие либералы, эта были как бы либералы из поколения отцов, а теперь новые совсем либералы из поколения сыновей или внуков опять произносят правильные слова о невозможности жизни без институтов, без честных выборов и политических свобод, но те, кто не стал массово бенефициаром перестройки (и их дети и внуки), не в состоянии пока уловить разницу.

А что если под лозунгами про честные выборы и недопустимость коррупции у власти вместо одних номенклатурных олигархов, проворовавшихся до мозга костей, придут другие олигархи, сегодня не стоящие в первых рядах у кормушки и агитирующие за все хорошее против всего плохого только для умной рокировки? Разве эти новые либералы как-то дистанцировались от тех, кто создавал ширму правильных слов, за которой номенклатурная сволота пилила гири? Или, может, эти новые либералы говорят о том, что итоги несправедливой приватизации должны быть пересмотрены? Не говорят, потому что сказали бы, и вода дырочку найдёт, вы прошепчете, кто надо услышит, и может, в очередной раз поверит, что это не зонтик из правильных слов для неправедных дел, и впишется в вашу комбинацию?

Потому что посуху, под одни лозунги из прописи кое-кого и демократическим домкратом не поднять. Разбитое корыто.

Режиссёр  Богомолов, человек довольно-таки противный, похожий на юного художника Шикльгрубера эпохи акварелей, с противными руладами в защиту права жить при диктатуре без последствий на культурную ренту, довольно внятно представил свои доводы в пользу доблести конформизма, на которые у журналиста Пархоменко, казалось бы, из близкой к нам песочницы, не нашлось убедительных контраргументов. У вас просто  другой бизнес, сказал коварный и малохольный режиссёр с усиками корпускулентному журналисту, мучившемуся от желания быть миролюбивым и светским и не нашедшему вовремя ответа. У вас другой бизнес — и только эхо в ответ. 

Оригинал текста

Кажется, одним из наиболее заметных аспектов противостояния государства и части российского общества является статус лжи (или того, что называется ложью). То есть аспектов этих множество, но если разбираться в структуре и смысле каждого и конкретного эпизода противостояния, обострившегося после фактического снятия с выборов ряда кандидатов в московские депутаты, то окажется, что шестеренками противоречий являются два разных способа реакции на ложь со стороны, которая обобщённо маркируется как власть.

Результаты графологической экспертизы, закрытой для проверки, ошибки в регистрации, которые все равно интерпретируются как ошибки кандидатов, а не регистраторов, идентификация митингов и шествий как массовые беспорядки, несмотря не отсутствие явлений, перечисленных в соответствующем законе, избиения и грубые задержания, которые фиксируются в протоколах как нападения на правоохранителей или как сопротивления при задержании. Протестующие и сочувствующие им интерпретируют весь репрессивный накат, как нечто, построенное на фундаменте лжи. Но сторона государства, оставаясь немногословной как Пиндар, использует старый прием, суть которого уже стала паролем: не пойман не вор. А вы докажите! В суд, в сад, в Воронеж – не догонишь.

Понятно, что это замкнутый круг: в суде проштампованные, написанные под копирку протоколы, воспринимаются как свидетельство истины, как и подписи мертвых душ, а протокол не может лгать, он же – документ. То есть инструмента для фиксации лжи на любом по сути дела уровне просто не существует. Вернее, единственным инструментом, который позволяет признать что-то, имеющее актуальное общественное значение, ложным или истинным является сила. Сила – это единственная и одновременно последняя, окончательная инстанция, удостоверяющая статус любого общественно ценного события или факта. И понятно, что именно здесь то, что мы понимаем под властью, находится в состоянии консенсуса с обществом или его преобладающей частью. Только сила обладает способностью выводить на чистую воду событие или информацию, она тот проявитель и закрепитель, который проявляет любой негатив, придавая ему статус позитива или оставляя негативом, по своему выбору.

Но интереснее разбираться не в публичном статусе силы как таковой, хотя и здесь есть интересные повороты, но в общественном статусе лжи. Ведь как бы ни использовала сила под именем власть свои инструменты для  придания информации, которая очень похожа на ложь, статуса правды, это вряд ли было бы реально, если бы к самой лжи (или тому, что очень похоже на ложь, как генпрокурор без трусов) в обществе не было перманентной и вполне комфортной для многих толерантности. Ведь даже если то, что очень похоже на ложь, упаковывается в стандартные белые одежды правды и невинности, общественного согласия на это, казалось бы, неустойчивое равновесие, не было бы, как бы ложь не воспринималась большинством влиятельных в обществе групп, как вполне допустимый прием типа военной хитрости или ловкости.

Мол, да – понимает некий усредненный наблюдатель из недр глубинного народа возле Саратова или Экибастуза, — власть, конечно, врет, но это понятно и легитимно, ибо она не может сказать то, что думает, так как на нее смотрят не только со стороны пятой колонны, но и те, кто может усилить или ослабить гремучие санкции. Власть не может сказать правду: что она не допустит никакую пятую колону до выборов, потому что они тут же изберут своим президентом врага народа из Госдепа, а потом распродадут Россию по частям, как детали испортившегося механизма. Для того им и нужны великие потрясения, а не великая Россия от Белого до Британских морей всех сильней.

Иначе: та ложь, которая интерпретируется частью общества, как обыкновенное преступление, интерпретируется властью и бОльшей (или большОй) частью общества, как ложь во спасение. Мол, власть не может сказать правду, так как после этого вся Россия превратится в град Китеж на дне унитаза с нижним сливом.

Но и это было бы вряд ли столь употребительно, кабы ко лжи, как способу формирования сообщений, не было бы в нашем обществе той терпимости, которая, кажется, не поддается измерению. Ложь (или то, что называется ложью за пределами русского мира) является, если не основой, то, безусловно, скрепой для российского государства и общества. Конечно, врут не только русские. Скажем, президент Трамп врет самозабвенно, ежедневно и безостановочно, но это, конечно, особый случай. Поэтому, кстати, он не может дать показания под присягой, потому что он врет как пишет в твиттер (или как Лева пишет), но вот присяга моментально вывела бы эту ложь на тот уровень, который этот способ фиксации информации имеет в протестантском обществе. Для протестантов ложь (как и отказ от труда) оскорбление того, кого они именуют богом, и имеет отчетливое уголовное измерение. То есть отдельный человек и даже отдельная институция может соврать и периодически врет, но статус лжи остается совершенно неприемлемым для бОльшей (или большОй) части общества, называемого цивилизованным (может быть, именно потому такой низкий статус у информации, если она интерпретируется как ложь). Человек, совравший под присягой (или уличенный во лжи) не только получает возможность проверить надежность американской, немецкой, финской судебной и тюремной системы, но и получает вечный несмываемый знак на лоб, как родимое пятно у Горбачева.

Имеет смысл как-нибудь подробнее разобраться в причинах  того, что в российском обществе терпимость ко лжи почти такая же, как к дождю, идет и идет, у природы нет плохой погоды, только зонтика от нее нет. Не вдаваясь в подробности можно предположить, что высокая толерантность ко лжи есть часть того, что именуется православным анархизмом. Ложь, как и террор – оружие слабых. Если ты находишься в окружении, легко интерпретируемом как вражеское (хотя бы потому, что оно иноязычное и иноверное), то ты лжешь, интуитивно интерпретируя свою ложь как ложь во спасение. Есть, возможно, народы прямые и гордые, как маленькая птичка, но если ты в орде как в узде, в полоне и крепостной зависимости, как у Христа за пазухой, то ты врешь, чтобы выжить, и ценишь ложь, как прием типа форточки в душной комнате без окон, без дверей, полна горница людей. Ложь, таким образом, становится символом национального выживания, национальной идей продолжения рода, духовной скрепой и приемом уворачивания от прямого попадания протестантской прямоты. Той прямоты, которая близка поговорке про простоту, которая хуже воровства.

Ну, таковы особенности рельефа. Каков есть, вполне достаточный, чтобы плодить собственных платонов и невтонов, чтобы изразцами окна разукрашивать, чтобы мерные кружева на радость людям доброй воли плести и тень наводить на плетень в облачный день. Одна проблема: конструкции типа римского права там, суда, парламента и прочие смешные изобретения иноверцев из иноязычия не стоят никак, а падают, как игрушка-неваляшка. То есть ты вроде и здание построил, и конституцию принял, и выборы, не к ночи будут упомянуты, провел через муниципальное ушко (через которое легче верблюду пролезть), а все по-нашенски выходит, кривобоко, криворуко, суверенно, по традициям предков. И пока кулак не покажешь, никто не узнает – это вправду у нас все небо в алмазах или этот ряд покосившихся, как зубы первоклассников, сараев и есть их хваленные европейские институции?

Такой рельеф на нашей местности, такая у нее, не побоюсь этого слова, своеобычность, не подмажешь – не поедешь, Византия, так сказать, непротивление лжи насилию. Да и потом: кроме лома – нет приема, окромя другого лома.