Трудно не симпатизировать тому, кто решается бороться с многократно более сильным противником, особенно, если этот противник ещё лживый, жирный, бесчестный и бестрепетно жестокий, как российское государство. Да ещё и имеющий репутацию институции (если можно так сказать), не озабоченной репутацией, ибо печатей уже некуда ставить.

В некотором смысле стратегия участников нынешних протестов из-за запрета участия в выборах в Мосгордуму и против невиданной в постсоветское время жестокости силовиков, похожа на стратегию советских диссидентов. Практически единственным действенным инструментом и тогда, и сейчас является предложение себя в качестве жертвы и свидетеля нарушения закона. Не нарушая закон (соблюдайте свою конституцию), участники протестов (как и советские диссиденты) заставляют нарушать закон власти предержащие, что их дискредитирует и заставляет нарушать закон ещё более откровенно. Что по идее должно рано или поздно сказаться на соотношении сил.

Да, репутацией российских властей можно пол в туалете на станции Боровичи мыть, грязнее не станет, но кого-то вдруг ужаснёт, кто-то отшатнётся, заставит тяжко задуматься о будущем детей и так далее. Но есть ли что-то большее, чем жертва собой во имя того, чтобы на дырявой тряпке из сиреневых панталон появлялись новые и новые дыры? И вряд ли кому-то приходило в голову мечтать, чтобы этот или следующий митинг, акция, шествие могли что-либо радикально изменить в расстановке сил.

А что могло? Есть ли что-либо, способное заставить российские власти, уже выбравшие путь углубления колеи репрессий, испугаться до белого флага или начала переговоров? Обычно, в этом месте говорится что-то о переходе количества в качество, мол, если бы на акцию в защиту кандидатов в депутаты Мосгордумы (или против жестокости ОМОНа и космонавтов) вышли бы не три-пять-десять тысяч, а сто-двести-триста, то власти бы, как миленькие, поменяли бы тон. А если бы миллион или два, как в начале перестройки, то власть собрала бы вещички и рванула бы с незастегнутым чемоданом на эскадрилье ВВС Сечина в Северную Корею под защиту Кима.

И тут, конечно, неизбежно последует какой-нибудь упрёк по поводу традиций русского народа, которому только на печи лежать и ждать исполнения желаний от золотой рыбки в мелком пруду. Что, казалось бы, имеет под собой вполне убедительную основу: русский человек — кто угодно, но не революционер. И даже не реформатор, не протестант, а заскорузлый консерватор. И без его крымнашизма, его географического патриотизма, его архаической традиционности, никакой самой хитроумной власти не удалось бы так легко выдать свои интересы за интересы государства, покупая на самодур патриотизма бесплатную поддержку и энтузиазм миллионов.

И что? Что с этим делать? Здесь, наверняка, кто-нибудь вспомнит или подумает о необходимости отвечать силой на силу, о Желябове и Савинкове, о том, что только с опасным и сильным соперником ведут уважительные переговоры. Но я, полагая, что и эту тему когда-нибудь стоит обсудить, скажу просто: сила — как эрекция, либо есть, либо нет. И красивыми картинками, призывами и посулами дела не исправишь. Но самое главное — есть и вполне себе легальная стратегия победы (или ее призрака), и связана она опять же с числом и качеством протестных акций.

Ведь кто выходил на эти последние акции в Москве? Это студенты и школота, гуманитарная интеллигенция, задыхающаяся в атмосфере сортира общественной жизни, это продвинутые активисты из опять же хорошо образованной среды, понимающие бесперспективность тупиковой траектории газонефтяного развития, это люди, которых в том или ином смысле зовут солью нации. Может быть, соль есть, а где мясо?

Посмотрите, как устроены все крупные политические партии и движения. В них есть интеллектуальное ядро, но есть и куда более многочисленные и многообразные слои тех, кто пусть не генерирует идеи, не столь креативен, как молодые интеллектуалы, но без кого движения или партии просто нет. Они поддерживают партию или движение, потому что она (оно) представляет их интересы.

Скажем, если взять для примера американский политический ландшафт, то нетрудно заметить, что республиканские функционеры мобилизуют ту бедноту, которая падка на патриотическую риторику (сделаем Америку вновь великой) и рабочих добывающей промышленности, которую экологическое движение поставило на грань вымирания. Да, есть и бенефициары — толстосумы, которые получают выгоду от понижения для них налогов. Но без десятков миллионов падких на патриотический самообман реднеков и рабочих, опасающихся потерять все на фоне требований экологов при глобальном потеплении, Трамп бы в кустах рыбу удочкой ловил в белой панаме или хлопал по заднице длинноногих девиц на конкурсах красоты его имени.

Но и демократические функционеры и интеллектуалы вряд ли что-то могли бы противопоставить правым, если бы не раскидывали свои широкие сети для многочисленных мигрантов и социально незащищенных слоев. Не имеет значения, в какой степени искренни первые и вторые, важно, что право на борьбу за победу обеспечивают не только современные идеи, но и поддержка огромных социальных слоев океанического масштаба.

А что у нас? С чем, собственно говоря, выходят и за что получают дубинками (а теперь и перспективу оказаться в тюрьме на пару лет) в Москве? Протестанты постоянно выполняют, так сказать, программу минимум. В авторитарной стране с неизжитыми традициями тоталитаризма они говорят о важности свободы и закона, о повальной коррупции нынешних российских чиновников сверху донизу и необходимости заменить их новыми и честными людьми. И все? В общем и целом — да.

А есть ли месседж для тех слоев, которых за океаном окормляют республиканцы, и тех, кого в свою очередь окормляют демократы? Да, этот месседж и есть — поймите, без свободы и закона не будет ни социальной, ни правовой защищенности, ни нормальной экономики, ни образования и медицины. Они это говорят, кричат, готовы гибнуть (и гибнут уже) под ударами судьбы в виде дубинок и прямо сейчас подписываемых обвинений и сроков, но их как будто никто не слышит, и только посмеиваются неприязненно над чисто московскими разборками.

Понятно, что можно опять затянуть песню про народ наш, ленивый и нелюбопытный, о том, что за Крым и дешёвую водку он не только непонятную ему свободу отдаст, но и вообще душу пропьёт, если не пропил ещё в прошлом веке. Но если посмотреть опять за океан, то я не думаю, что миллионы, голосующие за Трампа, чем-то принципиально отличаются от жителя Новгородской или Свердловской области, полагающего, что Красная армия всех сильней. Такие же крымнашисты и сталинисты только на американский лад. Тем более что их российских собратьев на патриотическую приманку легко ловит сегодняшний российский режим, попутно не забывая покупать лояльность бюджетников и прочих социальных аутсайдеров, поддерживая их неохотно и из последних сил.

Но уже ситуация с повышением пенсионного возраста показала, что просто одним Крымом сыт не будешь, и буквально миллионы бывших патриотов закачались тревожно, заворочались внутри своей государственно ориентированной позиции, ощущая, что неладно как-то все в нашем королевстве. И что, как на это ответил оппозиционно настроенный креативный класс? Навальный стал использовать слово «профсоюз», за что сразу получил упрёк по поводу заигрывания с левой повесткой. И почти все. Миллионы грозно ворчат от социального неудовлетворения и обиды, а креативный класс продолжает дудеть в свою трубу, что свобода лучше, чем несвобода.

Но без того, чтобы к интересантам благотворности свободы и права добавить миллионы социально обиженных, никто на ваши протесты за просто так не выйдет. Никто не проломит щиты космонавтов, не разнесёт в щепки, не разорвёт до пены, не испугает до усрачки власти, ибо, когда вместе со студентами, гуманитариями и школотой пойдёт пьяный гегемон, обиженный и обворованный мелкий лавочник, неудовлетворённый бюджетник, вот тогда будут и сотни тысяч и миллионы, как в Париже. Потому что у социальных интересов нет национальных отличий. За свою копейку глотку порвать каждый горазд, и тогда это будут уже не одинокие голуби, Яшин с Соболь, а грубые небритые люди без сантиментов и манер. То самое мясо протеста, без которого интеллигентская соль — что-то на краю тарелочки с голубой каемочкой.

Оригинал текста

От возрастающей гаммы жестокости, от всей этой картинки греческой хунты, разгоняющей студентов в черно-белой «Хронике дня» в «Титане», пострадали, прежде всего, системные либералы. Не только они, конечно, но они, как пограничные столбы на нейтральной полосе, прежде всего. Только что там ещё росли какие-то необычайно красоты цветы вместе с репейником и чертополохом, можно было спорить, а если не они, то кто тогда олицетворял бы степенную вменяемость и рутинную сдержанность попутавшей берега власти. А тут раз — и они уже понуро ждут первой оплеухи от тех, кто в незапамятные времена, именовался «мировым сообществом». Богомолову стоит опасаться демонстраций протеста на его зарубежных гастролях, как это происходит у Гергиева, если эти гастроли, конечно, будут; но не только он внезапно обрёл статус «соловья Генштаба в сухарях и маринаде». Весь слой как в ночном кошмаре увидел себя в зеркале в эсэсовском мундире и фуражке с высокой тульей и с ужасом заметил вспышки фотокамер: то, что они кокетничали с создателями лагерей смерти, узнала публика.

Понятно, что сдвинутые границы радикально изменили позиции не только их. Ведь избиение лежащих (из благородных целей, сказал бы я, да не могу), эти крики: «бей по коленям», — это были удары не по беззащитным тонким щиколоткам ботаников, спасавших пожилого человека, не по лежащим в пыли манекенам суверенной демократии, выкинутым за ненадобностью, а по государственному слою, персонифицированному в разных биографиях и позициях людей на подсосе режима. А чтобы не было сомнений, что это не карикатурная греческая хунта или полиция Пиночета с недосыпа, — родной и для Пушкина русский мат, как check in или невольное уточнение геолокации.

Некоторое время назад была модна тема люстрации и будущих наказаний в России будущего, и, казалось бы, резонно звучали призывы различать тех, кто принимал переломные геополитические решения, и так сказать, обыкновенных конформистов, которые просто наваривают на патриотической или великодержавной волне, как обыкновенные серфингисты. В качестве возражения звучало: многое зависит, от того уровня преступности, к которому сумеет спуститься режим. Потому что при одном уровне соучастие начинается с высоты благонамеренности, а в другом — с того уровня, которого в другом случае хватило бы для обыкновенной люстрации.

Закрытые лица, как наивно показалось кому-то, надежно защищают исполнителей, делая их анонимами. Но это фиктивная анонимность, просто ответственность с личности козла отпущения переходит на корпорацию. Вся корпорация исполнителей (как и корпорация отдающих приказ, и корпорация, занимающаяся предоставлением услуг легитимности первым и вторым) оказывается под ударом. Сплошным, как солнечное затмение. И это тот случай, когда эхо выстрелов расстрельной команды слышно не только в отдаленных горах.

Я не преувеличиваю долговременность влияния произошедших событий: власть умеет переключать внимание на пожары, расстрел посетителей супермаркета в Техасе и Бари Алибасова с жидкостью «Крот» за пазухой. Но общественное восприятие подчиняется законам массовой культуры. Если фильм начинается с убийства жены и дочери героя, проницательный зритель понимает, что это нужно, дабы Том Хэнкс в широкополой шляпе с бОльшими основаниями и беспощадностью наказывал плохих парней, потому что лицензию на кровь он уже получил в первых кадрах ленты.

Я ничего не скажу о победе добра над злом, я в неё не верю, в российских обстоятельствах для этого ещё меньше оснований, чем где бы то ни было ещё. Я готов сомневаться в возможность победы постсоветских либералов, тем более в идеалистических формах правого либерализма, но речь не о победе добра над злом, а в том, что политическим силам, вообще-то находящимся по большей части вне этической парадигмы, редко удаётся предстать в костюме почти театрализованного и малодостоверного зла. Российской власти это, кажется, удаётся. Возможно, и некоторым из нас удастся досмотреть этот ролик до титров на экране.

Я снимал парад пуэрториканцев напротив Boston Common и в очередной раз подумал, что католики, особенно с южной кровью, очень похожи на православных. Та же страсть к безбрежным понтам и красивостям разного толка, только без извечной русской хмурости и простонародного хамства, но во многом похожий градус распиздяйства. Я неделю проездил по Пуэрто-Рико на машине, бедная страна, неслучайно рвущаяся стать 51-м штатом, но самое знаковое впечатление, это поездки в автобусе, на котором мы от нашего отеля добирались до центра Сан-Хуана, где рассматривали древности и снимали местных бездомных. Пуэрториканские бомжи – это свой поворот в проблеме. В них больше трагикомического и театрального, так как на них не давит осуждающий пресс протестантского окружения. Один, в самом центре, получив доллар, с готовностью сорвал бейсболку с головы и, склонив шею, показал углубление в черепе, в котором бы уместилось яблоко небольшого размера. И посмотрел на меня с надменно-веселым вызовом, как Настасья Филипповна, бросившая в огонь кучу ассигнаций.

Но более всего запомнился автобус, где люди говорят громко, как на коммунальной кухне, ощущая публичное пространство частным, ведут беседы всей компанией, не исключая водителя, смеются, а могут и спеть. В принципе легко было представить, что это автобус Боровичи — Удино с остановкой в Кончанском, похожий уровень затрапезности, если заменить субтропический пейзаж за окном на низкорослые кусты и чахлые перелески средней полосы, а тяжелое молчание опрокинутых в собственную жизнь пассажиров на бесшабашное веселье, на которое русский способен только после литры выпитой. Но этот Юг и эта Ницца в колониальном испанском обличьи и есть в каком-то смысле сорокаградусный допинг, позволяющий выбраться из-под панциря разухабистости, которая здесь растет сама, как бенефит от солнца и исторической подоплеки.

Оригинал текста

Жесткий разгон вполне себе мирного протеста москвичей и гостей нашего города, недовольных откровенными нарушениями при регистрации кандидатов на выборы в Мосгордуму, позволяет еще раз задать, казалось бы, очевидный, риторический и во многом абстрактный вопрос: а почему? Не только почему не разрешили зарегистрировать кандидатов и зачем с импульсивной, избыточной жестокостью разгоняли вполне себе мирных и интеллигентных протестующих, а в принципе: почему российская власть против демократии по существу?

Почему, собственно говоря, не согласиться, чтобы пять-десять депутатов с неканоническими для госвласти взглядами появились в ничего не значащем московском парламенте? Потому что появится прецедент: победили (не победили в смысле «победили», а победили в смысле «появились») на выборах в Мосгордуму сегодня, а завтра попробуют победить на выборах  и в Госдуру.

А почему это так страшно? Потому что появятся горлопаны дешевые в Думе, нарушится ощущение единственно правильной политической линии, где народ наш мудрый и распрекрасный любит взасос власть, а всех этих наймитов международного капитала на дух не переносит, потому как им надо только поураганить и пополнить запасы проворовавшихся хозяев, а на народ им плевать с высокой горки с прибором. Но почему не доверить народу самому выбирать между плохим, очень плохим и просто ужасным, если другого выбора как бы нет? А потому что народ наш – конечно, исполин и Илья Муромец, но наивный до простоты, которая хуже воровства, и во всех этих хитросплетениях и разночтениях между означаемым и означающим, между словом и делом, между предвыборной риторикой и злободневными интересами без полбанки не разберется до завтрашнего утра. Да, то, что наука понимать и различать обман политиков дается только с потом и опытом, мы слышали от критиков нашей суверенной демократии, но это все – обыкновенная разводка со стороны заокеанских кукловодов, ни уха, ни рыла не понимающих в наших традиционных ценностях, где все держится на невидимой, но духовной связи между народом нашим глубинным и правителем нашим голубиным, настоящим моментом мобилизованным и призванным.

Эти капустные листы можно долго и даже бесконечно разворачивать, но кочерыжка она все равно есть, даже если сам процесс разоблачения кажется бесконечным и бессмысленным, как бунт, по версии поэта. Но мы с упорством, достойным лучшего применения, все равно спросим (не кого-то, себя), а почему все-таки наша суверенная российская власть не может согласиться на выборы хотя бы такие, какие имеют место во многих странах из нашего ближайшего окружения, в бывших странах так называемой «народной демократии» (Польше, Чехии и иже с ними) или в наших бывших республиках Прибалтики, это если не охота вслед за Шендеровичем сравнивать наши выборы и выборы в Швейцарии или Франции, а то и холодной Голландии с королевской Швецией?

Потому что наша власть готова проводить любые выборы, но только не те, при которых она может проиграть. А почему власть в той же Польши (курица – не птица) может себе позволить проиграть (и проигрывала в новейшей истории многажды), а власть в России проиграть не может, хоть ты ее режь на куски? Потому что не может допустить, дабы к власти пришли люди, которые начнут разбираться, а не совершила ли предыдущая власть те или иные преступления, не имеющие (или имеющие) срок давности? А почему власть, не знаю, демократов в благословенных западниками США может позволить себе проиграть оппонентам, а власть в России не только не может себе этого позволить, но даже сам факт появления реальных, а не фиктивных оппонентов считает смертельно для себя опасным, как корь в отсутствии прививки?

Можно еще зайти на круг с вопросами про преступления, совершенные нашими властями (и отсюда, мол, недетский страх) и не совершенными другими. Что, получается, российская власть – единственная (кроме других авторитарных и тоталитарных режимов), где власть сдуру скрывает совершенные преступления, а другие, умные, как Маша,  власти их либо не совершают, либо все равно не решаются отказаться от замены демократических процедур тем плацебо вместо демократии, которые предлагает росвласть своему подведомственному народу?

В чем отличие российской власти от власти в других странах, которые изобличаются шутниками как демократические? А в том, что современная российская бюрократия обрела власть в результате не выборов, а назначения, а еще раньше в виде мягкой революции под названием «перестройка». Но перестройка-гласность-отмена шестой статьи – это общий как бы модуль изменений и всех других стран бывшего советского блока, но далеко не во всех из них власть воспринимает демократию по существу, а не в виде плацебо, как смертельную для себя опасность. Почему?

Мне жалко бумаги, потому как и дальше можно было бы сдирать с кочерыжки покров за покровом, задавая вопрос сфинкса: что за великая и страшная тайна находится внутри яйца российской власти, левого яйца и заодно правого яйца, что показать ее власть не может даже во время демонстрационного сеанса любви с народом нашим возлюбленным? Ну, была перестройка-перестрелка, была гласность и отмена шестой статьи, ну, проявил народ-исполин свою волю и отверг путчистов за три дня, пока совок не слинял, ну, пошел он (исполин) против партийной номенклатуры, потому как народ наш очень даже любит экспроприировать экспроприаторов, его хлебом не корми, дай только что-нибудь экспроприировать или скоммуниздить.

Но в том-то и дело, что под соусом борьбы с коммунистическим реваншем в разбойные 90-е, ничего скоммуниздить не удалось, кроме бесплатной приватизации своих хрущоб, в то время как  другие князи из грязи выросли в нормальных таких миллиардеров-толстосумов, между которыми  и хрущобой расстояние как до Марса с яблонями в цвету. И если эту ноту взять на баяне предвыборной агитации, то народ наш простодушный может поддаться пустобрехам и сурово так, как он умеет, с шутками и прибаутками, озадачить: а вы, господа хорошие, куда это, стесняюсь спросить, скоммуниздили народную собственность, а ну-ка слазь, кто теперь власть.

Вот она причина и дума печальная, которая не дает спать доброму молодцу в Кремлевских палатах на печи. Вот она причина, почему невозможно согласиться ни на суд, непредвзятый и скорый, ни на выборы, самые что ни есть чистые и прозрачные, как слеза комсомолки, потому что не просто от власти отрешат сволочи красные, но задумчиво так спросят, а не в результате ли поддельных залоговых аукционов и приватизации, тайной и нестрогой, вы получили ту часть пирога, которая принадлежит Илье Муромцу и всем остальным на широкой, как русская душа, печи? Потому что стоит только задать этот вопрос внутри предвыборной агитации, как всё, суши весла, снимай штаны и беги за комсомолом, где комсомол с косами на том свете давно ищут и ждут. Сказка сразу кончится, народ наш тут же окажется не исполином и отцом нашим, а сукою, которая не только власть отберёт, но и нас и детей наших отправит малой скоростью в Воронеж-не догонишь без штанов и головы на плечах.

Поэтому не надо спрашивать то, что и так известно: не может росвласть согласиться ни на одну демократическую процедуру в выборах там или судах, в столице нашей родины или на необъятных окраинах от Белых до Черных морей, потому как иначе окажется не только без власти, но и с дырявыми карманами и ключами от камеры, которая открывается с другой стороны. Двери, граждане, закрываются как прищепка. Поэтому только плацебо, плацебо,  я сказал, плацебо и только, пока русский бог и мороз не разлучит нас.

Оригинал текста

Любые политические выборы, в том числе те, что состоялись в Украине, обязательно приносят бурю разочарований. Приносят и восторг преждевременной эякуляции для сторонников победившей стороны, но и фрустрацию проигравшим. Так происходит всегда, если выборы в той или иной степени дают возможность считать их демократическими. Мы все с тем или иным постоянством проигрываем, причем символизируем свой проигрыш до какого-то вселенского разочарования.

Понятно, что проигрывать всегда неприятно, но стоит ли видеть в проигрыше нашего кандидата символ крушения всех надежд, как сокрушаются сегодня противники Зеленского? Ведь, не расстраивает же нас, что наши соотечественники полагают Асадова или Исаковского лучшими и более любимыми поэтами, чем, не знаю, Крученых и Введенский. Здесь нам все примерно понятно, Асадова  проходили в средней школе, читали по радио, вперемежку с песнями Исаковского, по их стихам и песням ставили спектакли в родном ФЗУ и в Большом Дворце съездов, а о Крученых или Введенском более широкая публика и понятия не имела, как о туманном Фросте. Поэтому кроме усмешки или шутки про массовую культуру, никаких других реакций вряд ли стоит ожидать.

Но ведь выборы, демократические, естественно, которых давно нет в России, — это тоже массовая культура. Как религия, например. Или национальная гордость. Это, в общем и целом, попса, где победу празднует тираж и закон больших чисел. То есть редукция. Да, мы очеловечиваем, олицетворяем себя со своим кандидатом, наделяем его теми свойствами, которых, скорее всего, у него нет. Но мы как бы выбираем команду фаворского света, за которую решаем болеть не на жизнь, а на смерть, потому что она более-менее подходит под наши требования и не так отвратительна, как руки брадобрея.

Но это не изменяет справедливого и трезвого понимания, что, участвуя в выборах, мы упрощаем картину политического противостояния, сводя ее к борьбе бобра со злом. Мы голосуем с огромным авансом, который никогда (или почти никогда не возвращается). Но ведь мы голосуем, чаще всего выбирая — в лучшем случае — между Вознесенским и Евтушенко, и уж точно не между Проппом и Якобсоном.

Потому что политические выборы такая же часть массовой культуры, как советская эстрадная песня или православие. Да, среди сторонников тех или иных конфессий есть умные и тонкие люди, как, собственно говоря, и среди политических деятелей. Нет, они по принципу усреднения и массового отбора не могут быть чрезмерно выбивающимися из ряда, среди них нет и не может быть ни Мамардашвили, ни Комы Иванова в своём классе, потому что в последних слишком мало тех черт стадионной привлекательности, которые позволять символизировать их до себя избирателю из Химок и Медведок. Мы вроде бы это понимаем, но все равно постоянно попадаемся на одну и ту же удочку.

Скажем, я голосовал и продолжаю голосовать за так называемых российских либералов (хотя уровень претензий к ним растёт год от года как уровень надоя молока в «Сельском часе» при застое), я голосовал и буду голосовать за американских демократов, но я при этом не российский либерал и не канонический американский демократ. Я вообще затруднился бы с определением своих политических предпочтений, потому что в каждую эпоху они у меня свои. Я, скажем, с пониманием читал и думал о народовольцах и эсерах, потому как в политической ситуации царской России иные формы политической деятельности попахивали «хождением в народ» или «мы пойдем другим путём». Моя жена до сих пор не может простить родному городу на Неве, что Собчак (хотя мы многое узнали про него, да и знали, конечно) проиграл водопроводчику Яковлеву на фоне Эрмитажа, дворца Белосельских-Белозерских и дома Мурузи. Но водопроводчик — это, кажется, фирменный  выбор культурной столицы России. С коротким перерывом на Вальку-полстакана, очередной водопроводчик, как Ванька-встанька готов заселиться в Смольном институте благородных девиц.

Я даже не знаю, есть ли во всем подлунном мире такая политическая позиция, которая была бы мне без шуток близка? Интуитивно мне больше нравится политическая система Франции с их готовностью вывалиться на парижские бульвары толпой в полтора миллиона в защиту какого-то провинциального учителя из Прованса. Ну да, левые в европейском понимании, мне, конечно, ближе правых всех мастей. И я голосую за демократа (готов и за Камалу Харрис, и за Байдена, и за Елизабет Уоррен — главное, что бы в противостоянии с рыжим клоуном имели шансы), но олицетворять себя хоть с более симпатичным мне Берни Сандерсом, который, не боится критиковать не только alt-right, но и расизм культурно близких, было бы затруднительно.

Потому что политический выбор — это плюс-минус трамвайная остановка. Или даже трамвай: только что вы дома пили чай, а теперь едете в трамвае, как пассажир от А до Я. Да, в демократических странах кандидаты, приходя к власти, стараются исполнить ту или иную часть обещаний. Но даже лучший из них — все равно должен обладать такой степенью заблуждения и веры в прекраснодушные иллюзии, теми кружевами в риторике, без которых они не будут узнаны широким и простодушными избирателем, что это все равно, как искать среди членов президиума Союза писателей девственниц Бахчисарайского фонтана.

Да, конечно, политика — это конгломерат нас возвышающего обмана, мы ощупываем нашего кандидата как будто он в толстой шубе, а сами мы в меховых рукавицах, поэтому мы готовы обманываться, потому что обмануть меня не трудно. Это не ставит под сомнение сам инструментарий политических выборов, если они не похожи на выборы в Мосгордуму, они есть хорошая мина при плохой игре или гадание на суженного-ряженого на выставке кухонных комбайнов, но сетовать на то, что опять выбрали не Мориса Дюшана, а Никоса Сафронова вряд ли справедливо.

На выборах, в которых мы участвуем, не предусмотрена вакансия того, кого именуют поэтом, она не опасна, ее просто нет в этой колоде. Если только поэт не плохой, плохим — везде у нас дорога и козырной туз на лоб.