В Москве, где проходила конференция по Пригову, я, конечно, повидался с оставшимися друзьями Мишей Шейнкером и Аликом Сидоровым. С Аликом мы часто разговаривали по телефону, и звучал он обычно, но при встрече я был поражен, насколько он сдал. Что-то было с глазами, наверное, последствия диабета и катаракты или глаукомы, он практически не снимал темных очков. Но и физически он сдал невероятно, его постоянно кто-то поддерживал под локоть, и во время панихиды по неверующему Пригову на Донском кладбище, и когда вечером он позвал друзей на поминки по Пригову в свою студию.

Я уже говорил, что между нами, вернее, между мной и Аликом встала его позиция с поддержкой Путина, он не самого Путина поддерживал, да и Путин в 2008 еще не раскрыл свои совиные крыла, а движение в сторону того, что считал национальным возрождением, и я переубедить его не мог. Но Алик оставался благородным человеком, наши политические расхождения никак не влияли на его отношения ко мне. А относился он с таким спектром, в котором было все – и уважение, и неподдельный интерес к моим работам, и забота почти отеческая. Мы ведь это всегда ощущаем, если кто-то нас бескорыстно любит, и много ли таких людей на свете, которым мы по-настоящему дороги? Но я преодолеть раздражение из-за его политической позиции не мог.

И все это наслаивалось на печаль по поводу его физического состояния, которое по голосу в телефоне я не смог понять, а теперь видел, как Алик уже не тот. По возвращению в Америку мы продолжали почти постоянно перезваниваться, я, увы, преодолевая неприятное чувство, вызванное его наивным путинизмом, и звонил сам может быть реже, чем надо. Тот звонок оказался настолько рельефным, что врезался в память почти дословно. Я набрал его номер, долго никто не подходил, я собирался уже вешать трубку, когда услышал знакомое «але», с раскатистой хрипотцой, но совершенно в другой какой-то плачущей тональности. «Алик, привет, как вы?» — «Миша, мне не очень хорошо, я упал, упал и не могу встать. Лида спит в соседней комнате, но она меня не поднимет, я слишком тяжелый». – «Алик, вы ударились, что-нибудь сломали?» — «Нет, я просто пошел за телефоном и упал, споткнулся и не могу встать». – «А есть кому позвонить или сразу в скорую?» — «Я не знаю, как звонить, вы не можете – я вам продиктую номер – позвонить Алеше и попросить, чтобы он приехал?» Алексей был сыном его приятеля и многолетним помощником, как в делах, так и в быту. «Хорошо, диктуйте». Я тут же набрал номер Алеши, объяснил ему ситуацию, он все понял и помчался к Алику. Больше я нашего Алика не видел и не слышал.

Как рассказал мне потом Алексей, у Алика был какой-то приступ или удар, то есть он не просто упал, а это было следствием чего-то более серьезного. С огромным трудом ему удалось уговорить Алика вызвать скорую, потому что он противился, беспокоился за Лиду и дочку Аню, у которой, к сожалению, как раз в это время обострились ментальные проблемы, и за ней самой нужен был уход. Алик был слаб, тело почти уже не принадлежало ему, но дух был почти тем же неукротимым. Алексей мне рассказывал, что Алик рвался в драку с санитаром, потому что ему не понравилось отношение санитара к чему-то. Я тут же вспомнил, как Алик рвался драться с милиционером в электричке, более сорока лет назад, по пути в мастерскую Ильи Кабакова. И еще как мой бедный Нильс, умирающий, не имеющий сил встать с земли во время прогулки и скулящий от боли, вдруг начал рваться на проходившего рядом дога, потому что инстинкт сильнее физических и моральных сил.

Алик умер на следующий день. Для нас с Танькой это была потеря, стоящая в ряду ухода Вити Кривулина и Пригова, но к Алику была еще страшно несправедлива жизнь. Пригов умер на взлете славы, Витя настоящего признания так и не дождался, но не смотря на свой рак, был во всеоружии своего интеллекта и как всегда бурлящих планов. Алик умер почти как частное лицо, несмотря на все его заслуги перед современным искусством, и от этого было еще больнее. Я понимал, что произошло. Пока с конца 70-х по середину 80-х шло становление журнала «А-Я», выведшее московский концептуализм из андеграундной тьмы прямо к софитам славы, Алик при всей своей деликатности, был таким невольным диктатором в Москве, его все слушались, все подчинялись, от него все зависело, и немного, но повадки Карабаса Барабаса, управлявшего своими куклами, нет-нет, да прорывалось. Мы вообще всегда платим по счетам, но Алик вывел за ручку к славе целое художественное направление, которое, славы дождавшись, посчитало возможным его просто вычеркнуть из анналов. Мог бы написать: Господь им судья, но никто им не судья, и Алика как-то особенно жалко.

Мы с Танькой помнили, как с самого начал 80-х Алик приезжал к нам в Веселый поселок и устраивал нам праздник на несколько дней, часто снимал квартиру по близости, чтобы больше быть вместе, помогал Таньке с готовкой (больше советами), и был таким заботливым, каким бывают пожилые люди по отношению к внукам, хотя разница в возрасте была чуть больше 10 лет.

У меня сейчас все наслаивается, не путается, а напротив, существует в обнаженной откровенности, все эти наши друзья, уходящие один за другим и моя Танька, моя девочка, ушедшая от меня три месяца назад. Я говорю о том, что всех их потерял, но тот же Алик ушел на расстоянии, которое само по себе наркоз, а Танька ушла у меня на руках, сгорев за несколько месяцев, и я не могу найти себе место без моей девочки, моей маленькой Нюшки.

Алика кремировали, его прах забрал наш общий друг Валера Зеленский и отвез в свой дом в Крыму, куда мы все ездили все советское и постсоветское время. Он собирался развеять его в море, в районе Карадага, который Алик так любил и столько снимал, но так и не сделал этого. Я приезжал к нему в Старый Крым, красивая урна с прахом стояла на его письменном столе. Мы с Танькой посмотрели на нее, она покачала головой, я потрогал урну, я же писатель, я должен все пропускать сквозь себя. И даже в страшном сне не мог представить, что буду держать урну с прахом моей девочки, вот этой, стоящей рядом, а потом буду развеивать его в том месте у Чарльз ривер, где мы часто гуляли, сидели на скамейке у реки, смотрели на череду домов на противоположном берегу, и две белые, возможно алебастровые, скульптуры —  собачки и овечки, которые почему-то грели нам душу. Я стал у кромки воды, развернул пакет с прахом и постарался развеять, раскидать его максимально далеко, но тут подул сильный, холодный ветер в лицо, и весь прах вернулся на меня, на ноги и воду у берега. Золотисто желтый, какой-то сверкающий, не захотевший расставаться со мной. И я ничего не мог поделать.

А урна с прахом Алика, наверное, продолжает стоять на столе Валеры Зеленского. Надо будет спросить при случае.

Выставку готовили к открытию в здании напротив того, где размещался Девис центр, я назвал ее  «Конец двух эпох: Путина и Буша», я имел в виду не только завершение правления президентов двух стран (о рокировке Путина с Медведевым известно еще не было), но и то, как самые незащищенные представители двух обществ эти общества представляют. От Девис центра выставкой занималась милая девушка Сара (кстати, одно из самых распространенных и совсем не обязательно еврейских имен в Америке, что, скорее, говорит о близости американской культуры к Библии; так, кстати, и большая часть американских мужчин обрезаны, делается это прямо в больнице при рождении и совсем не для поддержки Израиля, а из-за медицинских соображений с понятными, однако, корнями).

Мы с Танькой тоже много работали, выставка – сложный механизм, состоящий из множества деталей. Был выпущен простой, но красочный буклет на двух языках, открывал выставку директор Девис центра  и известный политолог Тимоти Колтон. Все было мило и скромно, я стал задумываться о выставке и в России, тем более, что мы собирались первый раз после переезда посетить Петербург, где у Тани жила мама и сестра с племянниками, да и вообще на родину тянуло.

Так получилось, что тем летом я летал в Россию дважды, сначала вместе с Таней в Петербург. Ничего особенно не запомнилось, кроме двух характерных моментов. То есть ты какое-то время живешь вне России, приезжаешь, и в погружаешься в русскую жизнь мгновенно, без какого-либо перехода. То есть вышел за дверь и опять открываешь ее, никакого дистанции. И прежде всего, потому что окружающие, незнакомые тебе люди на улицах, в магазинах, в общем везде, идентифицируют тебя как своего. То есть у этих окружающих не возникает ни малейшего сомнения, что ты – свой, ниоткуда ты не вернулся, а жил здесь всегда как привязанный. Нам казалось, что мы будем отличаться, но универсальность многих веяний стирают границы, а язык дополнительно все склеивает. Никто не догадывается, что ты живешь за границей, и ты моментально включаешься в эту игру, по крайней мере, тебе тоже кажется, что ты здесь живешь всегда, едешь со всеми в одном плацкартном вагоне, просто вышел в тамбур покурить, и вернулся.

Второе впечатление касалось небольшого демарша, устроенного нам нашими племянниками при вручении им подарков, они насмешливо их приняли (американские джинсы), дав понять, что у них другие представления о моде, а Америку они не сильно, но презирают. Они-то знали и помнили, что мы приехали из Америки и дали нам понять, что мы – чужие. Танька немного расстроилась, эта вообще была тема небольших, но противоречий, мальчики росли без отца, мать и бабушка их, конечно, баловали, ограждали от любых трудностей, и Танька полагала, что кончится все это плохо.

Второй раз я полетел на конференцию, устроенную в Москве на первую годовщину смерти Пригова издательством НЛО, и здесь тоже выяснилось, что я кое-что пропустил, что Пригов за год в наступательном темпе канонизируется Ирой Прохоровой и ее издательскими структурами, неслучайно сборник, вышедший по итогам конференции назывался «Неканонический классик». Но прилагательное «неканонический» должно было спрятать уши этой самой канонизации, которая стала основной стратегией. Мой доклад «Кривулин и Пригов» был вне проблем возвеличивания одного из моих героев, он был о проблематике успеха, но я касался причин того, что именно московские концептуалисты и, прежде всего, Пригов были подняты на щит в самом начале перестройки вроде как чуждыми силами. И поднят по причине того, что деконструкция советского, хорошо, давайте проще, низвержение, высмеивание, унижение советского было на руку тем силам, которые поначалу шли вместе с властью, да и были ее частью, потому что это было им выгодно в конкурентном смысле. Мол, мы также выступаем против реанимации совка, просто Пригов и концептуалисты сделали это наглядным. Но Пригов и не думал обелять бенефициаров перестройки, но это сделали помимо его желания.

Я не представлял, что таким образом наношу удар по стратегии устроителей конференции, для меня это было обыкновенный анализ, который я бы показал и Пригову, потому что наши отношения не предполагали какой-то осторожности или недоговоренностей. Я задолго до кончины Пригова, кажется, в «Коммерсанте» или в «Русском телеграфе» опубликовал статью «Сахарный Пригов», где немного высмеивал те процессы далекой канонизации, которая проходила тогда как предвестие будущих раскатов, и Дмитрий Саныч и не подумал обижаться. Я вообще себе такое не представляю, чтобы Пригов мог обидится на анализ, тем более от меня, в дружеских чувствах и компетентности которого он никогда не сомневался. Наши отношения вообще были построены на легком подсмеивании друг над другом, что не мешало вдумчивости продолжительных бесед.

Однако я задел за живое. Левка Рубинштейн меня поблагодарил за точность и трезвость, но при этом я неожиданно стал свидетелем разговора между Ирой Прохоровой и одним из редакторов ее журнала. Где она шепотом, но что делать, если у меня такой слух, давала нагоняй своего работнику, что он не дал отпор оскорбительной для памяти Пригова инсинуации. Работник сначала даже не понял, о чем речь, так как по старинке воспринимал все вне процесса канонизации, но потом, науськанный начальницей, задал какой-то вопрос с тенью неодобрения, но сути я не запомнил.

Когда мы потом обсуждали все эти казусы в своем кругу, то Лева Рубинштейн нашел забавную аналогию, а именно с разговором Сталина с Крупской, которую Сталин за что-то упрекал и угрожал, что политбюро не потерпит семейных интерпретаций образа Ленина, у родственников нет презумпции вседозволенности. Мы посмеялись, сравнение друзей Пригова с Крупской представало забавным.

Именно так я все рассказал по телефону Таньке, когда позвонил ей вечером, мы вообще всегда и везде созванивались каждый день, даже когда были в ссоре и жили раздельно. Помню звонил ей из Болоньи, где жил в тюрьме, переделанной под гостинцу, но определенный тюремный колорит остался. Хотя мы в этот момент в Петербурге жили раздельно. А когда ездил в Финляндию, звонил и пару раз в день. Теперь мы тоже с ней посмеялись, не придавая происшествию значения. А зря.

Через пару месяцев, когда пришла пора превращать тексты докладов в статьи для этого самого сборника «Неканонический классик», мне позвонил довольно близкий американский знакомый, который, начав издалека, попросил внести ряд правок в мой текст. Я не запомнил, называл ли он число правок, но общий месседж был не в том, что я утверждаю, что Пригов и концептуалисты послужили бенефициарам перестройки для подтверждения их претензий на власть. А, мол, сборник посвящен Пригову, а у вас слишком много Кривулина. Не разрешу ли я ему самому внести необходимые исправления, а он перед публикацией мне обязательно покажет. Или просто пришлет поправки, и я их использую при редактировании. «Нет».

У меня есть такая черта, которой я не вполне управляю, я впадаю в бешенство. Это не означает, что я начинаю визжать или переходить на оскорбительный тон с ненормативной лексикой. Но я совершенно теряю и так мало присущую мне гибкость, и выражаю свои мысли с максимальным усилением без всякого учета того, кто именно со многой говорит. А проблема была в том, что говорил я с людьми, которые были моими приятелями.

И с Ирой Прохоровой я приятельствовал много лет, опубликовал много важных для меня статей в ее журнале, она издала в качестве монографии текст моей докторской диссертации, и мы всегда общались с полнейшим, как казалось, пониманием. Единственным эпизодом, омрачавшим наши отношения, был разговор на одной конференции еще до отъезда в Америку, где я рассказал ей о том, что мою книгу о Путине отказались печатать и эти, и эти, и эти (я называл издательства и имена наших общих знакомых). И Ира Прохорова с каким-то странным неожиданным раздражением, никогда ранее не звучавшем в нашем общении, сказала с каким-то неодобрением, если не омерзением. «Что же вы такое, Миша, написали, если все достойные издательства отказываются это печатать?» — «Да ничего, обыкновенный анализ». Но Ира была явно возмущена, и не трусостью наших знакомых-издателей, а мной, провокатором.

Близкие отношения у меня были и с тем представителем Иры, который позвонил с предложением радикально переработать статью о Пригове. Он помогал мне при социализации в Америке, в частности советами при составлении такого важного документа, как CV (это такая расширенная биография ученого-соискателя какой-то должности с подробным списком публикаций, наград, премий и так далее). Думаю, он был специально выбран Прохоровой, как человек мне близкий, писавший обо мне вполне комплиментарно, предполагая, что мне ему будет труднее отказать. Но я при совке не соглашался ни на какую цензуру, отказался вносить минимальные правки в два рассказа, которые были включены в сборник Клуба-81 «Круг» куратором от Союза писателей Юрием Андреевым в 1985. С какой стати я буду подчиняться каким-то цензорам сегодня, спустя 20 лет. Я высказал своему собеседнику все, что я думаю о его неблаговидной роли, не преминул напомнить, что использование Пригова в качестве обелителя репутаций героев приватизации и залоговых аукционов – отвратительно, и что-то еще не менее резкое.

Я не называю имен, потому что не в них дело, они были функцией, не они так другие, деньги, тем более большие деньги, меняют всех. Вспоминаю, как еще один наш общий приятель, часто ездивший на конференции Прохоровой в Москву, говорил, что таких гонораров он не получал ни на одной западной конференции. У вас товар — у нас купец.

Мне не свойственно жалеть о собственной резкости, мне было жаль, что в этой роли доставщика черной метки оказался человек, мне симпатичный, но ничего не поделать, историй о том, как самые приличные люди меняются под давлением обстоятельств, полно.

Танька, знающая, насколько я бываю невозможным, впадая в раздражение, не то, чтобы поругала или не одобрила меня. Она этого не делала вообще никогда. Но она косвенно попеняла мне, напомнив, что когда я поссорился из-за политики с друзьями детства и юности, то сказал ей успокаивающе: ничего, у нас еще будут друзья. И где они, спросила моя Нюшка, чуть-чуть надрывая мне сердце? Как где, вместо них появились друзья по андеграунду, Миша, Витя, Лева, Дмитрий Саныч, Алик Сидоров. И где они, где они сейчас? Да, Витя и Дмитрий Саныч умерли, но дружба не сильно продлевает жизнь, да и не предназначена для этого. «Тебе видней, не останься совсем один», — сказала она, и, увы, оказалась права. Эти категоричные максималисты оканчивают жизнь в гнетущем одиночестве, а вы думали принципиальность приносит прибыль? Только тешит самолюбие, не более того.

И хотя мне больно писать это, особенно сейчас, когда я остался совершенно один и это уже не изменить, я о многом жалею, особенно по поводу Таньки и ее болезни, в которой я живу какой месяц, ища ошибки, свои и чужие, и не прощая себя. Но что касается моей ужасной непримиримости, в том числе с близкими друзьями, помести меня как ножку циркуля в прошлое, я очерчу круг вокруг себя с той же определенностью, как делал это раньше. Горбатого – могила.

За пару недель до нашего переезда в Бостон умер Дмитрий Саныч Пригов. Так получилось, что незадолго до своего последнего выхода из дома он отправил мне емейл, в котором жаловался на неожиданные цензурные трудности с изданием новой книги и писал, что столкнулся с теми же проблемами, что и я с изданием своего «Письма президенту» о Путине.

Пригов, помимо своего творчества, был очень близким моим приятелем, собеседником, одним из самых прозорливых и отчетливых в суждениях. Он всегда бывал у меня на Бабушкина, еще раньше в Веселом поселке, если приезжал в Петербург, мы несколько раз вместе ездили на различные конференции, в частности на большой форум в Потсдаме. Он был одним из центров нашей московско-петербургской (на самом деле ленинградской, ибо все началось с конца 70-х) компании. Я помню, как первый раз говорил о его кончине с Аликом Сидоровым, и тот, пытаясь скрыть волнение, с деланной суровостью сказал: Дмитрий Саныч сам виноват, что этот тромб его доконал, надо было водку пить, чистить сосуды. Хотя прекрасно знал, что Пригов не мог пить ничего крепче пива из-за болезни, но я слышал отдаленное подавленное всхлипывание в голосе Алика и понимал, что он так пытался справиться с переживанием потери.

Еще помню несколько меня удивившее замечание, что вот, мол, сам придумал свою дурацкую систему обращения по имени-отчеству и сейчас, когда хочешь сказать «Дима, наш Дима», говоришь о нем как о чужом и официальном лице. Да, у любого самого изысканного и продуманного художественного жеста есть оборотная сторона. Я помнил, как познакомился с Приговым, который пришел на мое чтение в Москве на квартире жены Жени Козловского актрисы Лизы Никищихиной, я читал «Веревочную лестницу», он был впечатлен особенно на уровне его и других московских концептуалистов скепсиса по поводу традиционности ленинградского андеграунда (что не мешало его близким отношениям и с Кривулиным, и с Леной Шварц), подарил мне несколько своих машинописных сборников, так началась наша дружба. Танька была со мной на этом чтении, она была беременна Алешей, и известный сердцеед Коля Климонтович осыпал ее комплиментами, спрашивая, не Алиса ли Фрейндлих она?

Одним из наших последних с Приговым совместных проектов было издание сборника «Шинель Пушкина», приуроченное к пушкинскому юбилею, где был мой роман «Несчастная дуэль» и его «Евгений Онегин Пушкина», изданный, кстати, в издательстве Алика Сидорова.

Известие о смерти Пригова пришлось на период наших сборов, к сентябрю я должен был появиться в Девис центре Гарварда, и мы вовсю собирали и укладывали вещи.

Из переезда в Бостон из Нью-Йорка я помню только то, что в дороге постоянно сосал леденцы, а когда стали подъезжать к Бостону, то несколько городских пейзажей напомнили мне Петербург, и я помню, рассказывая об этом родителям, сказал, что у меня возникло ощущение, что я возвращаюсь домой. Что Бостон куда больше похож на Петербург, и я надеюсь, что мне здесь будет легче. Сами переживания, которые не были похожи на ностальгию, хотя были порой мучительны, я не помню, а вот эти слова запали в память, и они говорят сами за себя.

Квартира, которую нам снял Алеша, была на горе, Танька его упрекала, что он не подумал о том, что нам надо будет подниматься в гору, если мы пойдем гулять пешком, а он уверял, что сделал это специально, чтобы мы не забывали давать нашим телам нагрузку. До Гарварда я ездил на машине, минут 5-10, и самое трудное было – парковка. Найти парковочное место было сложно, но возможно, а вот запарковаться на целый день – проблематично. Меня несколько раз штрафовали, штрафы кусались – самый маленький был $40, а дальше только вверх.

Еще раньше мы узнали, что с этого года Алешино обучение в аспирантуре становилось платным, не помню сумму, кажется,  $500 за семестр; он не работал, получал стипендию, которую продолжали выплачивать, а плату за обучение мы, понятное дело, взяли на себя. Здесь было неприятно то, что Алеша узнал, что обучение с определенного момента становится платным, только тогда, когда пришла пора платить. Если бы он знал об этом заранее, неизвестно, выбрал ли он Гарвард, потому что при поступлении подал документы в несколько американских университетов и на лингвистику, и на русскую литературу, и везде был принят, а вот какие были условия в других университетах, так и не узнал.

Естественно мы стали чаще ездить к моим родителям в Ньютон, у них был хороший дом с субсидальными квартирами, он стоял в красивом парке, единственный недостаток был в отсутствии общественного транспорта, только на машине. В том числе до ближайшей остановки метро. Это вообще специальная фишка Америки и одно из ее отличий от Европы, где муниципальный транспорт имеет разветвленные маршруты и ходит как часы. Помню, еще до отъезда в Америку я был приглашен на одно выступление в Швейцарию, Цюрих, и ко мне приехал Пригов, из совсем другой части Швейцарии, ехал часов 5-6, но автобус пришел минута в минуту.

Ничего подобного в Америке не было, автобусных маршрутов даже в крупных городах было недостаточно, сами автобусы ходили порой с огромными опозданиями, жить без машины было проблематично.

В Девис центре мой кабинет был почти напротив кабинета Маршалла Голдмана, которого я читал еще в доперестроечный период; вообще здесь было много грамотных исследователей России, сама атмосфера была спокойной и доброжелательной. Не помню, кому я рассказал о своем фотографическом проекте со сравнением лиц бездомных России и Америки, увидев них в том числе отражение политических веяний, в частности эпох Путина и Буша-младшего. Идея понравилась, решили сделать большую выставку в Гарварде, и я несколько месяцев, помимо работы над своим исследовательским проектом, вернее, ее частью, посвященной сравнению художественных стратегий Кривулина и Пригова, готовил и выставку, которая открылась уже весной.

Вообще Девис центр имел насыщенную публичную программу, различные вечера проходили несколько раз в месяц, и я всегда брал с собой Таньку. Конечно, я таким образом предоставлял ей возможность для общения и посещения публичных мероприятий, но мне без нее почти мгновенно становилось скучно, я выпивал какой-нибудь бокал, ел что-либо из фуршета, всегда сопутствующего публичным вечерам, и спешил домой. Одному мне было тоскливо.

Я не могу сказать, что наша жизнь принципиальным образом изменилась, разве что мне приходилось ездить и работать в своем гарвардском кабинете, но мы почти так же много гуляли и глазели на город. Сам Кембридж был очень симпатичен, в том числе тем, что здесь было несколько мест скопления бездомных, опять же по причине потока туристов, и при этом был одним из самых криминальных городков большого Бостона. Особенно распространены здесь были квартирные кражи, обычно это наркоманы искали оставленные в квартире наличные или разные гаджеты. Телевизоры и прочие громоздкие предметы никто не крал, но по мелочи, залезая через окно, такое было часто. Плюс автомобильная страховка была одной из самых высоких, потому что и в машины лазили за забытыми вещами, и просто угнать и покататься.

Гуляя по Кембриджу, мы однажды дошли до бывшего дома Набокова его кембриджской эпохи; моя приятельница Света Бойм, профессорствуя в Гарварде, как анекдот рассказывала, что получила ту должность, в которой отказали Набокову. Это история, как Набокова пытались устроить в Гарвард, когда славистскую кафедру возглавлял Роман Якобсон, не желавший принимать Набокова на работу и на аргумент: но ведь Набоков – большой писатель, ответил: слон – тоже большое животное, но не работает на факультете естествознания, а лишь является одним из объектов изучения.

Мы стояли с Танькой напротив типичного кембриджского домика, и она сказала: «Скромно жил русский классик на чужбине, непритязательно, это тебе не дворец на Большой Морской». Она, конечно, была права, но скромность и непритязательная простота вообще примета протестантского стиля, здесь даже очень богатые люди, которым Набоков в своей кембриджский период не был (вплоть до издания и лавины славы после «Лолиты») до сих пор живут в довольно похожих друг на друга и однотипных домах без архитектурных изысков. Хвалиться материальным не считается хорошим тоном, и здесь отличие от православной России принципиально. А эмиграция всегда — та ересь простоты, не упасть в которую почти невозможно.

В конце года из Бостона приехал мой папа – на Рождество, нас навестить и на день рождения своей старшей сестры Инны, которую он в детстве чуть не застрелил из дамского пистолета. Это был наш первый год в Нью-Йорке и мы многого не знали, в частности, что на Рождество и ряд других государственных праздников закрыты практически все магазины, в том числе винные. Мы ехали на Рождество к маминому брату дяде Юре и не знали, что делать: нельзя же приходить в дом с пустыми руками. И тут на пути попадается еврейский магазин, которому Рождество по барабану, не праздник уж точно, торговля идет полным ходом, но из спиртного только какое-то сладкое еврейское вино, которое к тому же оказалось забродившим. Но урок мы получили.

Вообще эмиграция многому учит и кое-что открывает. Например, что в этих обстоятельствах пересадки корней на новую почву родственники оказываются ближе и важнее друзей. Ведь мы все проходим в юности через открытие, что друзья постепенно заменяют место родственников, конкурируют с ними, и это длиться всю молодость, после которой родственники опять оказываются важнее друзей. Эмиграция, по крайней мере в нашем случае, проделала этот трюк явочным порядком: родственники помогали нам и в Нью-Йорке, когда мы были порой беспомощны как дети, и в Бостоне, где друзей у нас так и не появилось. Были приятели, в том числе по Девис центру Гарварда, но при всей симпатии, это были именно приятели, сослуживцы, знакомые, но ничего похожего на тот дружеский круг, который у нас сохранялся со школы, потом был потеснен друзьями по андеграунду, у нас в эмиграции не возникло.

Многие в эмиграции обзаводятся дружеским кругом из одной эмигрантской волны, но мы как приехали одни, вне волн и поколений, и так одни и оставались. Конечно, можно было найти более-менее близких по духу на эмигрантских тусовках, но мы, к огорчению Тани, ходили на них крайне редко, разве что приезжал кто-то из знакомых. Но таких людей вроде Левки Рубинштейна, Миши Шейкнера и еще двух-трех, можно было пересчитать по пальцам, а заводить новых не только друзей, но даже просто приятелей и знакомых я не стал.

Здесь работал странный механизм, я уже рассказывал, как поссорился со многими из своего окружения в Петербурге из-за их политической позиции, ставшей пропутинской и патриотичной, но когда я сравнивал своего знакомого в Нью-Йорке или Бостоне с теми, с кем мы дружили до перестройки, то этого сравнения никто не выдерживал. Дело было не только в принципиально разном опыте и очень часто получалось, что пока ты имел андеграундный, нонконформистский, антисоветский опыт, твои новые знакомые были вполне советскими людьми, и это были разные берега у одной реки. Плюс эстетические противоречия, скажем, поехали мы как-то в гости к новым знакомым (это было уже в Бостоне), и там очень симпатичная хозяйка дома громогласно объявляет, что вдалбливает детям, что искусство кончилось вместе с импрессионизмом, а после начинается, типа, псевдоискусство. И какие общие интересы можно искать в ситуации полного эстетического несовпадения?

И только сейчас я понимаю, что искать совпадения было не только можно, но и нужно. Да, советский опыт был противоположным, эстетические пристрастия не совпадали, но общим было настоящее, и в нем можно было искать точки пересечения. Но я посчитал это слишком затратным, мне, кроме моей Таньки, практически никто был не нужен. Я как всегда много работал, писал, в том числе для России буквально с первых дней эмиграции для газеты «Дело», научные статьи, свой проект в Девис центре, а все остальное заменяла мне моя Нюша. Это было не очень честно по отношению к ней, ее работа состояла в домашних делах и помощи мне, но ей нужно было общение, мне хватало ее. Женщины ведь куда более социальны, они общаются поверх жизненного опыта и эстетических пристрастий, которым не придают слишком большого значения и готовы дружить и общаться с теми, с кем в другое время никогда бы этого не делали. Не все, конечно, но многие.

А для меня Танька была акустикой, сценой, зрительским залом, и я, желая сэкономить на усилиях превращения знакомых в близких приятелей и даже друзей в новых обстоятельствах, обрек и себя, и ее на одиночество. И пока она была со мной, мне хватало и ее и общения с родственниками. Их было немного, они почти все помещались за одном праздничным столом у дяди Юры, к которому мы ехали на Рождество, или за праздничными столами в Бостоне, где была вторая часть небольшого семейного клана. Что же касается дружеского круга, то он так и не появился, а с несколькими знакомыми, которые могли превратится в друзей, в итоге развели те же политические разногласия.

Наше последнее лето в Нью-Йорке прошло под знаком моего кома в горле, которое я пытался лечить леденцами, что, пока их сосешь, вроде как помогает, а как только леденец истаивал во рту, ком возвращался с удвоенной силой. Но сейчас, когда я вспоминаю это время, оно видится мне почти идиллическим. Мы ездили гулять, ходили по музеям, потому что у меня еще действовало удостоверение от радио «Свобода», много бывали в парках. И однажды, сидя на поляне в Prospect Park в Бруклине, мы увидели как пара черных молодых людей, он и она, танцевали на соседней поляне. Они это делали в том числе и для нас, то есть для зрителей, но при этом были одни на поляне и что-то простое собой символизировали, я их снял и запомнил.

Потому что память весьма странный инструмент, скажем, я хочу вспомнить, как это было жить с постоянным комом в горле, и не получается, а вот наша с Танькой жизнь представляется какой-то светлой и простой, хотя такой никогда не была. Но памяти нравится нас обманывать, погружая не в прошлое, а в его отретушированный, отредактированный вариант. Мы с ней просто жили, и то, что сегодня это представляется не раем, конечно, но каким-то обещанием его, какой-то светлой беззаботностью, то это от желания сделать себе еще более больно. Ведь мы сами инквизиторы себя, и горазды на выдумывание пыток.

А в конце лета мы собрались и переехали в Бостон, на квартиру, снятую для нас Алешей, не в Кембридже, а в соседнем Сомервилле, что было немного дешевле, чем в Кембридже даже при условии более-менее приличных денег, которые я получал в Гарварде. Это, кажется, был четвертый переезд в Америке, но далеко не последний. И эти переезды, не случайно именуемые в России маленькими пожарами, есть приготовление к вечному переезду на постоянную квартиру. Потому что пока мы живы, все квартиры – временные.