Я не помню, появились проблемы с глотанием до Рима или после, но расскажу здесь. В основном мы обедали в самом большом ресторане, кажется, на 11-й палубе, стараясь выбрать место с окном, чтобы смотреть на бескрайнее море, лишь тебе не дано примелькаться; иногда в одном из открытых кафе, что на свежем воздухе, если позволяла погода и было не в лом брести сквозь все рестораны на другой конец корабля. Брали примерно одно и то же, салаты, какие-то закуски, горячее, все можно было выбирать из множества вариантов, но мы примерно знали, что нам нужно. Другое дело, что прилавки с едой постоянно менялись местами, разве что по центру, где были разные супы и вообще самое ходовое, существовало относительное постоянство. К обеду или ужину мы брали по бокалу (редко по два) вина, реже пиво, а после еды, когда Танька шла курить либо к себе на балкон, либо, что чаще, в бар для курильщиков на 12-й палубе, я брал нам по коктейлю Negroni(негрони), состоящий из порции лондонского джина, двух сортов вермута Кампари и Чинзано с цедрой апельсина; назван коктейль был в честь итальянского графа Негрони и пропиской рождения также имеет Италию. Мы к нему пристрастились.

В тот раз мы сидели за столом, что-то уже поели, и вдруг Танька поперхнулась (так это выглядело со стороны); знаете, бывает, пища попала не в то горло, человек начинает перхать, как бы пытается вытолкнуть пищу обратно, и именно так это вроде как происходило у моей Нюши. То есть только что ела совершенно нормально и вдруг остановилась, и начала как бы покашливать, руки положила на стол вдоль тарелки. Это продолжалось не больше минуты (или почти минуту), я успел спросить: что такое, что случилось? Она отмахнулась от меня рукой, мол, отстань, сейчас все пройдет. И действительно, еще пару раз кашлянула, выпила воды, и стала есть опять. Необычным было то, что никогда я раньше такого не помнил, конечно, она ела не так медленно, как мой папа, но все равно никогда не торопилась, она лучше не доест, чем поторопится, как я, будет глотать, спеша, большими кусками, дабы побыстрее кончить. Танька вообще была предельно аккуратной во всем, в любом деле, одна из постоянных причин ее упреков мне состояла в том, что я торопился, делал все в куда более быстром темпе, а она такая старательная отличница, которой некуда спешить. Она говорила это от ее папы, у которого во всем и везде был абсолютный порядок.

Но что-то в этом эпизоде мне не понравилось, то, с каким напряжением она пыталась протолкнуть или наоборот вытолкнуть застрявший кусок еды, как напряглось лицо, немного, совсем чуть-чуть выпучились глаза, и как она вроде как замерла, будто ожидала, пока спазма пройдет.

За десять дней круиза такое произойдёт еще один раз, точно по одной схеме, начинает есть, вдруг останавливается, замирает, опускает руки, пытается то ли продышаться, то ли откашляться. Не было какой-то специальной или перченной еды, не было вообще ничего необычного, вот только такие приемы как попить воды, не помогали. Этот приступ с застрявшей в горле едой длился не более минуты, она терпеливо ждала, когда приступ пройдет, и потом продолжала есть как ни в чем не бывало. Нехорошо, нехорошо, — сказал я, когда это повторилось второй раз, надо будет показаться врачу, Нюшка махнула рукой: это, наверное, моя грыжа, еще Фишзон-Рысс говорил мне, что я должна спать на высокой подушке, не носить тяжести и не затягиваться ремнем.

Фишзон-Рысс – был очень известным в Ленинграде гастроэнтерологом, давним знакомым моей мамы еще по Первому медицинскому институту, и был нашим таким домашним доктором, которого вызывали при проблемах с животом. Чаще ко мне, у меня был хронический колит, иногда с какими-то длительными поносами, так перед рождением Алеши в начале 80-х, у меня диарея более года, и я похудел килограммов на 30. Кстати, это вообще была одна из моих особенностей, которую я обнаружил в себе после использования диеты Дюкана, я очень легко сбрасывал вес. Но ездил Фишзон-Рысс и к Таньке, нашел у нее эту самую грыжу подвздошного отверстия диаграммы, из-за которой у нее случались проблемы, но до таких симптомов, чтобы она начинала давиться едой, никогда не доходило.

Могло ли быть что-то еще, кроме этих двух случаев на корабле? Возможно, но Танька была терпеливой до невозможности, она вообще никогда не жаловалась на здоровье и повторяла пословицу моей мамы: муж любит жену здоровую и сестру богатую. Этот муж был порядочный скобарь, у меня не было сестры и тем более я не зарился бы на ее деньги, вообще не игравшие в нашей жизни большой роли, в противном случае я не провел бы десять лет в кочегарке, не желая приспосабливаться к советской литературе. Да и Танька, ни разу в жизни не упрекнувшая меня за недостаток денег, вряд ли была из породы жлоба-мужа из пословицы.

Но она все равно практически никогда не жаловалась, даже если заболевала, сначала в тайне от меня меряла температуру, смотрела на какие-то симптомы в интернете, делала тест на коронавирус, а если говорила что-то, то только если не могла без меня обойтись: типа, съездить в аптеку. За почти двадцать лет в Америке она так и не получила права, хотя я пару раз ее учил, много раз уговаривал пойти на курсы. Я ведь ни секунды не сомневался, что уйду из жизни первый, и очень беспокоился, как она будет одна. Но Танька отчаянно не хотела получать права, хотя уроки вождения проходили у нее вполне нормально, ей еще в молодости кто-то сказал, что мужчины добиваются получения прав у супруги, чтобы она садилась за руль, когда он переберет лишнего за столом. Этого она точно не хотела, чтобы она должна была не пить и лицезреть, как ее благоверный надирается до положения риз. Чего просто никогда не было и не могло быть, я уже рассказал о единственном случае, когда я крепко перепил на свадьбе нашей Наташки Хоменок.

К чему это я? К тому, что если у нее и раньше возникали какие-то проблемы с едой и глотанием, то она точно нее побежала бы мне об этом сообщать. В том числе и из-за моей присказки: вот, допилась до ручки. Она ужасно боялась такого упрека, и даже если у нее возникали какие-то проблемы со здоровьем, ставила меня в известность в самую последнюю очередь. Но и врать бы не стала: если я спрашивал, у тебя было раньше такое, то она отвечала, как есть. По крайней мере, я на это надеялся.

Тем временем наш круиз шел своим чередом. Так как к самому Риму ближе на большом лайнере была не подобраться, мы остановились в порту с трудно произносимым названием Чивитавеккья, за 70 километров от самого Рима. Добираться до него можно было на каких-то автобусах, кажется, даже на поезде, но я слишком хорошо помнил этот ужас во Флоренции и решил брать такси. И чтобы добраться до Рима, и чтобы в нем максимально ездить и минимум ходить. Мы с еще одной парой взяли такси на четверых, но не с нашего лайнера, а с другого (что будет иметь значение), и поехали в Рим. Точно уже не помню, сколько это стоило, но вполне приемлемо, если иметь ввиду, что водитель обещал подвезти нас к самым известным в городе местам, в том числе в Ватикане.

К сожалению, как и можно было ожидать, к этим затасканным как пословица достопримечательностям подъехать вплотную было невозможно. Наш водитель подвозил нас максимально близко, объяснял, куда идти, обычно, надо было дойти до ближайшего перекрестка и повернуть направо или налево, и где он нас будет ждать (обычно у следующего перекреста) и когда. Номер его телефона у нас был, деньги вперед мы не платили, обмануть нас вряд ли входило в его планы. То есть моей Нюшке надо было идти эти канонические сто метров, и первую половину экскурсионных заданий она выполнила пусть не легко, но выполнила. До Фонтана Треви (буквально: пересечение трех дорог, как у нас Пять углов в Питере) она добрела, поддерживаемая мной. Я даже нашел ей место посидеть, откуда не было видно ровным счетом ничего, кроме верхней части фонтана из-за толпы разнокалиберных и разномастных путешественников. Но она послушно сидела, так как я больше всего боялся ее потерять, ибо телефоны по привычке работали с перебоями даже возле таких достопримечательностей, где звонит каждый второй.

Труднее пришлось около Колизея. Водитель опять подъехал максимально близко, Колизей был виден уже во всей красе, но все-таки до него было не 100, а 200-300 метров, мы с Танькой шли пока она могла, но потом она села на что-то и сказала свое обычное, я же уже вижу его, да ты пойди, не волнуйся, сними все, мне потом покажешь. Я дал себя уговорить, взяв с нее обещание, что она не сдвинется с места, даже если начнется извержение вулкана. Как раз напротив нее, на противоположной стороне два оперных певца, он, необъятных размеров тенор, и она, вполне себе нормальная, кажется, сопрано, пели оперные шлягеры. На фоне Везувия это обеспечивало им дождь гонораров в мелкой монете, пели они вполне кондиционно, и слышно их было намного дальше того места, куда от своей Нюшки отошел я. Я ее почти все время видел, разве что, уже сфотографировав Колизей, решил вернуться немного другой дорогой, как бы взобрался наверх, привлеченный очередными древними развалинами, но тут же вернулся, найдя Таньку там же, где минут 15 назад оставил.

Теперь надо было подойти к Форуму, развалины которого виднелись с противоположной стороны, просвечивая через толпу, как кости грудной клетки на рентгене; я сначала было поволок Таньку, но видя ее мучения, нашел ей место и наказал ждать. Сбегал, реально не шел, а бежал, посмотрел на то, что было Форумом, все, что рядом; по скорости и тривиальности это было как урок нерадивого ученика, а затем побежал назад. И вот ужас, я в этой кишащей толпе забыл место, где ее оставил, потому что все эти места, где какие-то ограждения были перепутаны с достопримечательностями, были похожи как костяшки домино, и я, испытывав еще несколько мгновений ужаса, нашел-таки свою девочку.

Последней остановкой стала Пьяцца Сан Пьетро (Площадь святого Петра) в Ватикане, нам не очень повезло, солнце скрылось, смотрелось буднично, дежурно, но мы все равно побродили чуток, посмотрели на окошко, из которого папа обращается к граду и миру, побрели назад. Я вдруг что-то вспомнил, полез в бумажник: и — о, кошмар, — я, кажется, забыл дома дебитную карточку, не вынул ее из сейфа в каюте; кредитку взял, но с нее деньги не снимешь, разве что с ПИН-кодом, которого я не помнил, и с большими процентами, но я был согласен на все. Потому что после подсчета наличных, о которых мы никогда не парились, нам не хватало долларов 150 для нашего водилы. Было страшно неприятно говорить об этом ему, но он, наверное, разбирался в людях и понял, что его не собираются развести. Подвез к нашему же банку Santander, встретившемуся по пути, но там нам не могли помочь, в том числе потому, что по-английски говорили плохо. В результате водитель нашел вполне себе русский выход, уже почти в конце маршрута, в самом городке Чивитавеккья, он заехал к своим друзьям, владельцам фотомастерской и лавки сувениров при ней, я провел кредиткой, якобы покупая что-то на 150 баксов, и они выдали эту сумму наличными нашему водителю.

Но все это уже происходило внутри какого-то другого облака настроения, вроде ничего не изменилось, но то беспокойство, которое не отпускало меня после Флоренции, настраивало не то, чтобы на катастрофический (еще нет) лад, но на очень тревожный. Смотреть как моя девочка, моя красавица, двигается словно инвалид, с трудом переставляя ноги, было больно. Даже не больно, это было как предвестие какого-то еще большего неблагополучия. Танька пыталась бороться с моим настроением: ты – паникер, ничего страшного, заболела спина, полежу на корабле, и все пройдет. Но я знал, что это не так, что ничего уже не пройдет, что нам не вывернуться из этой передряги малой кровью, я не был, конечно, в непрерывном отчаянье, я умею себя вести так, что никто ничего не поймет и не увидит, кроме моей улыбки и уверенных манер. Но я-то знал, что какая-то беда идет по следу, пусть и без бритвы в руке, но с намереньем причинить нам вред, от которого уже не увернуться.

В Ливорно мы приплыли сразу на несколько дней, потому что, помимо самого Ливорно с его портом, тут были Флоренция, столица Тосканы, и Пиза. От корабля в центр города, откуда и начинались экскурсионные туры, нас довез корабельный автобус, тут же формировались группы до Флоренции и Пизы по отдельности и вместе. Мы поехали сразу вместе, чтобы два раза не вставать.

Так как мы ушиблены литературой, то отделаться от рекогносцировки Мандельштама было затруднительно, тем более что дорога шла вдоль виднеющейся на горизонте гряды бесконечных холмов, которые округлостью куда больше напоминали не молодые холмы в Воронеже, а крымские перспективы. Но я не могу позволить здесь литературоведческие штудии, хотя я ехал и думал над оборотом «яснеющие», над параллелью «печаль моя светла», и снимал, в основном на айфон, виды из окна.

То, что произошло во Флоренции, можно было ожидать: оказалось, что автобусу нельзя заезжать в самый центр, он остановился максимально близко, возможно, метров 500-700, но это расстояние Таньку доконало. Когда мы добрались до начала маршрута, она уже не могла идти, при ее терпеливости, то, как она изгибала, точнее, как боль изгибала ее тело, было просто невыносимо. И никуда не деться, никаких такси, никакого транспорта, только ножками. Она, конечно, гнала меня, обещая догнать, но я не верил, и мы, как партизаны, мелкими перебежками двигались в тылу нашего врага – нарастающей боли.

Как мы добрались до собора Санта-Мария-дель-Фьоре, я уже и не помню, рухнули в кресло кафе на площади, Танька с утра никогда ничего не ела, кроме кофе, тут решила перекусить, взяла какие-то тосты с джемом, какой-то сыр, но, когда принесли, у нее глаза на лоб полезли. Хорошо, не круассаны, но нормальный итальянский хлеб, так ею любимый, и сыр можно найти, нет – хлеб был такой типично американский, из тех, что забудешь в багажнике на год, и он все еще свежий из-за щедрого заряда химии, в него вложенного. А сыр – знаете, такой самый дешевый на свете сыр в пластиковой упаковке, который подают в самолетах и все по такой цене, будто это Данте, в гроб сходя, его благословил. И чем это лучше Маска или Apple, не гнушающихся собирать крохи на своем и так дорогом бизнесе.

Танька меня гнала, говоря, что прекрасно проведет время за компанию с хлебом и сыром из самого дешевого супермаркета, делать было нечего, я решил хотя бы бегом пробежать по городу, о котором всю жизнь мечтал. Ни о какой галереи Иффицы не могло быть и речи, я прошел, пробежал мимо, увидел впереди набережную, рванул туда, хотя это была не ходьба, а ерзанье. И тут в завершение всего пропала связь, я набирал свою Таньку, она не отвечала, но просто не брала трубку, а было банальное отсутствие связи, мобильный интернет работал, связи не было. Я тут же побежал назад – и о, ужас, ее не было в кафе. Ее не было рядом, она, очевидно, дабы не расстраивать меня, решила брести сама по моему следу, и мы потеряли друг друга. Я просто впал в панику, как она доберется, такси нет, автобуса нет, у девочки болит так спина, что она почти не может двигаться и из благородства и самопожертвования не может мне об этом сказать. Все, если найду, не отпущу за пределы видимости. Проклятая связь, я специально узнавал в нашей телефонной компании, будут ли нормально работать телефоны в Европе, да, конечно, какие-то дополнительные деньги за каждый звонок снимали, но связи не было.

Как я ее нашел, сам не знаю. Толпа была базарной или экскурсионной, что почти одно и тоже, густой как сгущенка и такой же липкой и непрозрачной, моя девочка сидела на каком-то приступке возле очередного дома, помнящего божественного Данта, и я встретил ее, как собака, потерявшая хозяина. Все, блядь, ебать-колотить, побрели к автобусу. Мы останавливались столько, сколько ей было нужно, нам некуда была спешить, по времени у нас было еще часа полтора-два до отправления до Пизы. Если не спешить и садиться каждые сорок метров, она не так страдала, и я не так страдал тоже. Пришли, сели где-то в тени, и стали ждать. По впечатлению от вида, где-то возле Боровичей.

Мне с моим характером стало казаться, что у нее разрушены позвонки, и боль идет оттуда. Пару лет (или эпох) назад, наш давний друг Валерка Зеленский с сильной болью в спине поехал из Крыма в Питер, на каждой остановке ложился на землю, на таможне его из-за нежелания давать взятку продержали полтора часа (чья таможня, не помню, до 2014 года лет десять), а когда добрался до больницы, выяснилось, что у него чего-то испарилось из позвонков, и теперь это что-то надо менять на металл. Могло быть и хуже. Мог быть рак позвоночника или что-то подобное. Я начинал подозревать самое худшее, но на предложение – взять такси и валить домой, то есть на корабль, моя девочка возмущенно сказала: вот еще что, глупости какие, а как же Пиза, я хочу посмотреть, почему она все падает и ни может упасть, то же мне – падшая женщина.

Да, воли у таких нежных и железных было не занимать.

Мы дождались остальных, поехали в Пизу, что оказалось почти также далеко как до Флоренции, которую мы, почитай, не видели, а я ехал, держа мою девочку за руку и думал, почему я так испугался, почему запаниковал? Со мной это случалось считанное число раз, когда болели мои собаки, когда мы однажды в толпе на улице Толмачева у Дома кино потеряли на несколько минут нашего маленького Алешку, кажется, все. Какая-то удушливая беспомощность, ощущение, что что-то выпадет из рук, валится куда-то в пропасть то, за что ты отвечаешь, и ничего поделать нельзя.

Мы все также смотрели в окошко на пейзажи Тосканы, но даже цитаты не грели, я думал только обо одном, чтобы автобус подъехал как можно ближе к этой проклятой Пизанской башне, которую мы уже несколько раз видели на горизонте с разных сторон поверх крон деревьев. Идти оказалось ближе, чем во Флоренции, но все равно далеко, если у вас не спина, а колющая боль, но Танька была воплощением воли, которая у мягких людей предстает как что-то умноженное на коэффициент отсутствия ожидания и также ценится. Мы увидели башню Пизы издалека, за сотню метров силы у Таньки кончились окончательно, и она села на ступеньки какой-то, кажется, церквушки или часовни. К ней тут же подсел какой-то коробейник, что-то подаривший, что-то продавший ей в качестве затравки. А меня она послала вперед, как гонцов в плохом стихотворении Тютчева. Я все делал быстро, я по инерции готовился сделать большой ролик про наше путешествие, в результате не сделал и уже не сделаю, но не знал этого и продолжал снимать попеременно фото и видео, не вполне понимая этого экскурсионного ажиотажа, ну, наклонная башня, ну, падает и никак не упадет. Девушки со своими спутниками делали один и тот же снимок, вставали на какие-то тумбы ограды, вытягивали руку, чтобы башня оказывалась как бы на ладони, и так застывали в позе торжества. Что они пытались продать своим зрителям, что они присваивают, апроприируют архитектурную знаменитость, но ведь это в течение минуты повторили четыре-пять девушек? В чем смысл? В минутном обладании, почти публичный дом с работницами с лицами Мерлин Монро.

А может, я опять об ужасе, который обуял меня во Флоренции, когда я потерял свою Таньку, — это было предчувствие того неоспоримого и ужасного, что на нас надвигалось? Но я не Джуна, не Глоба, я не верю в предсказания; однако Флоренция что-то радикально изменила, как бы поделила наше путешествие пополам, придав всему последующему тон напряженного ожидания.

На следующий день мы на таком же корабельном автобусе доехали до центра Ливорно, прошли наши законные 100 метров, заинтересовались прогулкой по каналам и рекам, благо – не надо ходить ногами, купили билеты, но надо было ждать около часа. Посетили рядом стоящую крепость, состоящую из древностей, как калейдоскоп из цветных стекол, а потом отправились глазеть на Ливорно с борта катера, что больше всего напоминало прогулку по рекам и каналам в Петербурге, что отправляется с набережной Фонтанки около коней Клодта. Я держал свою девочку за руку, отпуская только, когда снимал, но я стал хитрить, у меня была дополнительная камера DJI Action 2, которой я пользовался, когда надо было снимать и не светиться. И здесь я просто повесил ее на шею, затем поворачивался каким-нибудь плечом (сено-солома) в ту сторону, которую хотел снять, и все. Получалось много брака, но для фильма, которого все равно не будет, найти более-менее кондиционный материал представало возможным. Мы говорили с Танькой о том, что видели, о том, как все на свете похоже на наш дурацкий Петербург, и все совершенно другое, с иной функциональностью, не для понта (лепоты), а для преодоления трудностей. Я держал ее за ручку, мою девочку, мою живую и такую сильную девочку, и мы глазели по сторонам. Не зная, чтобы мы хотели увидеть?

До круизного лайнера от гостиницы мы доехали на такси, и, оставив вещи в каюте, которая была вполне вместительной, а главное – с балконом, стали ждать на одной из верхних палуб, когда нам принесут наши чемоданы.

Все дальнейшее описание будет иметь внутреннее противоречие, у моей Таньки именно во время круиза проявятся все признаки болезни, и это, без сомнения, мучило и ее, и меня. Но при этом круиз продолжался, во всех местах, куда корабль причаливал и которые были предназначены для лицезрения, мы с моей Нюшей шли или ехали вместе со всеми в город, ходили по нему, видели то, что успевали увидеть; и это было последнее, что моя Нюша увидела, как путешественник, настроенный на туристические восторги или критику. И, может быть, те или иные красоты и городские пейзажи пусть мельком вспоминались ею, когда она будет бороться со своим недугом с тем мужеством, которого нет у меня и которое я в ней не подозревал. И поэтому мой обзор будет сопровождаться моими фотографиями, потому что то, что я снимал, видела она, комментировала, одновременно превозмогая болезнь, прежде всего, боль в спине. Потому что именно здесь, на корабле у нее проявилось два недуга, один, более яркий и болезненный как бы камуфлировал второй, подступавший исподволь, и ему на фоне болей в спине не придавалось значения, которое на самом деле он заслуживал. И эта ситуация, которая будет длиться несколько месяцев, даже когда мы вернемся домой, когда, казалось поначалу, не очень опасные и понятные проблемы с пищеводом оттенялись куда более сильными, но несравнимо менее опасными болями в спине.

Но проблемы с глотанием, назову это так, появились далеко не сразу, а через несколько дней, а вот боли в спине постоянно не давали Таньке быть тем путешественником, которым она хотела быть. Сам корабль был вполне стандартным; мы, много плававшие из Америки, Бостона и Нью-Йорка по Карибским странам, надеялись, что лайнер, отправлявшийся из Барселоны по Средиземному морю, будет немного другим, более европейским, что ли, прежде всего, своим меню. Но – нет, точно такая же американская пища, вернее, акцент на том, что любят американцы, со всеми добавками и европейской, в том числе итальянской, или китайско-корейской едой, но не более того.

Вообще этот корабль был в какой-то степени прообразом фальшивого коммунизма. Если вы заранее заплатили, как заплатили мы, буквально за все, то вам предоставлялась бесконечная жратва в нескольких десятках ресторанов на разных палубах, почти круглосуточно. То есть я несколько раз среди ночи, не умея заснуть, выходил из каюты и всегда находил, по крайней мере, один работающий ресторан, понятное дело – казино и ряд музыкальных площадок, я не говорю про бары: одни из них открывались и работали почти все ночь, другие закрывались на короткий перерыв, чтобы через час или два открываться заново. У нас здесь было заплачено буквально за все, нужно было только протянуть бармену или официанту свою заветную карточку, чтобы получить доступ к тому, чего хотелось.

Первые часы, пока кораль только собирал пассажиров, мы провели на палубе, недалеко от того бара, где разрешалось курить, и в назначенный час корабль тронулся и поплыл по своему маршруту. Так было продумано, чтобы ночью мы плыли от одно порта к другому, а днем останавливались, выгружались на берег и шли глазеть на красоты Средиземноморья. Утром ухо фиксировало сквозь плотные шторы приближение к порту и звуки швартовки, но мы спали сколько хотели, опоздать было невозможно.

Но в Каннах мы спешили быть на берегу пораньше, потому что еще раньше наметили съездить из Канн в Ниццу, которая была относительно недалеко. Таково устройство Лазурного берега или Французской Ривьеры, что из Канн можно было добраться и до Марселя, и до Ниццы. Но русский контекст, даже цитатный контекст, отдавал предпочтение Ницце над Марселем. Избалованные Барселоной и вообще Испанией с ее очень недорогими такси, мы также намеревались доехать до Ниццы на такси, но получилось иначе.

Мы приплыли в Канны на следующий день после завершения кинофестиваля, все о нем напоминало, в том числе и на набережной Круазет, которая, когда фестиваль кончился, уже не была далеко такой фешенебельной, как в телевизионных репортажах. Везде еще висели постеры с фотографиями актеров, в том числе на временных заграждениях, огораживающих места реконструкций или ремонта, что отчасти походило на русскую практику, именуемую потемкинскими деревнями. Потому что покосившиеся заграждения пытались безуспешно скрыть то, что находилось внутри и было далеко от туристических стандартов. Канны походили на Сочи, еще больше на Батум или Гагры, с пальмами, тропическими растениями, но после закрытия фестиваля уже без избыточного лоска, а как брошенная жена, щеголяющая в былых нарядах и украшениях, но все равно брошенная и покинутая.

Таньке эта прогулка далась тяжело. Она должна были периодически садиться и давать отдых спине, так как скамеек все также не было или было намного меньше, чем нужно, мы как бы двигались от одного кафе к другому, где, дабы просто посидеть, надо было купить чашку кофе или чего-то еще. Все было заметно дороже, чем в Барселоне, а такси мы вообще не увидели ни одного. Более того, те, с кем мы беседовали, говорили, что такси до Ниццы будет стоить баснословно, и надо идти к вокзалу, откуда каждые полчаса-час до Ниццы отправляются поезда. Но сам вокзал располагался на горе, и моей Нюшке было очень непросто туда взобраться, хотя я держал ее под руку и пытался помогать.

На вокзале мы далеко не сразу во всем разобрались, рассматривая расписание, я посчитал, что если мы отправимся в Ниццу в пределах этого часа, то вполне успеем погулять по Ницце, увидеть, о, этот блеск от этой Ниццы, продолжая путешествовать по цитатам, и вернуться в Канны до отплытия. Были некоторые проблемы с покупкой билетов, так как автомат был только на французском (или мы не нашли переключение на английский), и только с помощью симпатичной тетки в служебном кителе мы все это осуществили.

Тут произошел один весьма характерный эпизод, когда мы уже стояли с билетами в руках, и собирались искать нужную платформу, наша помощница на вокзале потянулась ко мне, взялась за мой фотоаппарат, висевший на шее, засунула его мне поглубже подмышку, и стала застегивать пуговицы на куртке, чтобы фотика было не видно. Для Америки с ее культом приватности и невозможностью  прикоснуться к другому человеку, это было непривычно. И еще она сказала: будьте очень осторожны, здесь полно грабителей и воров. Я с благодарностью принял ее заботу, но как только мы миновали турникеты, расстегнул куртку и вернул фотоаппарат на место. У меня, конечно, бывают сырые подгузники, но я даже не представляю, чтобы кто-то попытался меня ограбить. Не говорю – прикоснуться к моей Нюшке: мое российское детство в полублатной обстановке конца 50-х, моя внутренняя готовность давать отпор в любой момент никуда не делись. Я очередной раз похудел, был резким и сильным, и я не завидовал бы никому, кто решил бы проверить мою готовность к отпору. Об обиде моей девочки, я не говорю, мои манеры и улыбка до ушей никогда никого не вводили заблуждение, так что дежурная на вокзале перестраховалась, советуя быть осторожным. Но я был тронут ее заботливостью.

Пейзаж за окном поезда был вполне обычный и среднеевропейский, разве что, когда уже при подъезде к Ницце начались морские пейзажи, в нем появилось своеобразие, свойственное портовым городам. Мы вышли из вокзала, встретившего нас стойким запахом высыхающей мочи и рядом лежащих на тротуаре бездомных; спросили дорогу, надо было двигаться по широкой улице, перпендикулярной морю, как нам сказали, 15-20 минут, но все оказалось куда дольше. Более того, моя подружка почти не могла идти, я не сразу догадался, что надо было ехать на трамвае, ходившем посередине улицы как на каком-нибудь Литейном в незапамятные времена или по Лиговке. Но мне хотелось дойти ногами и снять эту Ниццу, прозревая в ней Тютчева, но Танька идти просто не могла. Давай, я посижу немного, а ты иди, времени не так-то много, ты побудешь на набережной, а я тебя догоню. Только дойдя до берега моря я понял, как это далеко, и что Таньке будет трудно. Я позвонил ей, посоветовал ехать на трамвае, она так и сделала, доехала до последней перед морем и пляжем остановки, где я ее встретил, но до набережной идти у нее не было сил.

Это будет той схемой, по которой будет развиваться наше путешествие, пока мы не поймем, что ходить больше ста метров она вообще не может, и стали передвигаться на такси или какому-нибудь туристическом автобусе. Она будет идти, пока хватало сил, потом садилась и просто ждала. Я только потом понял ее замысел, ей изо всех сил не хотелось портить мне путешествие, она старались как могла, а когда силы и боль останавливали ее, просто садилась и говорила: иди, потому расскажешь или покажешь. Она и здесь думала только обо мне, а я думал о ней, не всегда при этом понимая ее состояние, как случится потом, во Флоренции.

Что же касается набережной Ниццы, то, как я не вертел головой, не заметил никакого следа русской поэзии, ничего из того прошлого, которое европейцы умеют сохранять; нет, в угоду туристическому бизнесу, все было новомодно и безлико. Я добросовестно все поснимал, и, чувствуя беспокойство и угрызения совести, побежал искать свою Нюшку. Она была там же, сидела на скамейке, курила, мы сели в трамвай и поехали обратно, все приближаясь и приближаюсь к тому ужасу, что ждал нас за очередными поворотом.

Мое лечение проходило с переменным успехом. На время процедур рак пропадал или просто подавлялся, а потом возникал опять. После сеанса радиотерапии первые тесты показывали отсутствие раковых клеток, но прошло еще какое-то время, рак вернулся метастазами в бедренных костях и суставах. Мой хирург-онколог, официально оставаясь одним из моих лечащих врачей, видя развитие сценария, далекое от плана, постарался устраниться, не назначал визитов, ему явно не хотелось со мной встречаться. И мы с ним больше не виделись. В какой-то момент я сам написал ему через официальный больничный сайт и попросил о разговоре хотя бы по телефону; разговор состоялся, на вопрос, что же теперь мне делать, ведь прошло почти три года, а все только ухудшается, он сказал, что теперь ждать улучшений уже не стоит. То есть моя мочеполовая система никогда не вернется в норму? Да, вы правы, единственное, что остается, это сдерживать и замедлять ухудшения. Я совсем не хотел ловить его за язык, но больше для понимания ситуации спросил, а как же его предыдущие прогнозы, что все восстановится через пару недель, месяцев, самое позднее через полтора года, хирург ответил, что он меня предупреждал, что у меня очень тяжелый и запущенный случай. Я таких предупреждений не помнил, помнил, напротив, очень оптимистические прогнозы, но не буду же я ловить врача на слове: моему состоянию это бы не помогло.

Так как метастазы пока были небольшие, было решено вырезать их с помощью такого инструмента как CyberKnife (звучит это как сайбер найф, почти как сибирский нож), а по-русски это было известно как кибер-нож, и, как я потом узнал от своей российской приятельницы, его применяли и в России, хотя сама технология была очень новой.

Процедура (а это было несколько сеансов облучения таким тонким лучом с очень высокой концентрацией радиации) была назначена на конец февраля, а в начале января к нам из Филадельфии приехал сын Алеша. Он чаще всего и приезжал раз в год до Нового года или после, он был загружен работой в своем университете, времени почти не оставалось.

Его визиты были и приятны, и немного тревожны. Первый день всегда проходил очень радостно или, по крайней мере, спокойно, Танька готовила, мы сидели за столом, оживленно общались, пока был папа, присоединялся и он, но теперь папы уже не было, мы остались втроем. Однако на второй день настроение у Алеши часто портилось, возможно, ему не удавалось нормально выспаться, у нас в living—room, гостиной было два дивана, один раздвижной, но Алешка жаловался, что спать не очень удобно. Он явно не находил себе места, ему как будто было душно в нашем доме. Он отказывался завтракать, отказывался даже выпить кофе из нашей кофе-машины, бегал в ближайший Dunkin‘ Donuts за их бурдой, а потом почти сразу уезжал в какое-нибудь кафе работать на целый день. Мы, конечно, предлагали ему сидеть в гостиной, обещая не беспокоить, но он стремился уйти, был мрачным, недовольным, усталым и уезжал на день, возвращаясь только поздно вечером.

Так было и в этот раз, ушел, сказал, что сообщит, когда вернется. Танька естественно целый день готовила праздничный ужин, я работал у себя; уже стемнело. Танька накрывала на стол и хотела бы понять, к какому моменту должно подоспеть горячее. Ты не позвонишь Алеше, скажи, что я уже накрываю, когда его ждать? Я позвонил, он не ответил; у него вообще была такая практика, что во время работы он частенько отключал телефон, чтобы не беспокоили.

Прошло еще время, Танька начинала нервничать, ей надо было ставить мясо в духовку, и она опять попросила меня позвонить или написать, я написал Алешке с вопросом, когда он собирается, ибо мама уже приготовила ужин, накрыла на стол и предложил заехать за ним: он часто ходил в Starbucks около метро Waban: на машине это было минут пять, пешком минут сорок. Тем временем пошел сильный снег, и идти по нему было еще сложнее. Алеша не отвечал, Танька сердилась, и тогда я сказал: у него, наверное, выключен телефон, если хочешь, давай доедем до Старбакса и заберём его, если он там? Давай.

Мы доехали до Старбакса, Алеши там не было, и когда уже возвращались, буквально на нашей парковке приходит от Алеши месседж, что приезжать за ним не надо, он сам скоро вернется. Это «скоро» все равно заняло больше часа, Танька сердилась, и когда Алеша приехал, начала ему пенять, неужели нельзя отвечать на звонки и месседжи, ведь он знает, что мы готовим ужин и ждем его, даже ездили в Старбакс, но безрезультатно? Как ездили, я же попросил не приезжать? Понимаешь, твой текст пришел, уже когда мы вернулись, но Алеша как с цепи сорвался. Начался разговор на повышенных тонах, он упрекал меня, что я хочу его контролировать, что всю жизнь пытаюсь управлять его жизнью, и ему это надоело.

Спорить с сыном – последнее дело. Танька вообще была куда более строгой матерью, я же был не в состоянии на него сердиться и за что-то упрекать. И это было с самого детства; он в три года начал заикаться, когда мы первый раз после его рождения поехали с Танькой на юг. И потом много лет ходили к логопеду-невропатологу его лечить, но я ощущал свою вину, что все это случилось, пока он был без нас и на попечении бабушек. Потом, когда он уже учился в гимназии Лурье на Петроградке, летом его сбил наш сумасшедший пес Нильс, Алеша упал, ударился головой о корень дерева, получил сотрясение мозга, которое имело последствия, опять же связанные с его речью. И я панически боялся за него, пытаясь оградить его от любых волнений.

У меня вообще был специфический способ воспитания, который долгое время казался правильным, пока не обернулся другой стороной. Я вообще никогда Алешку не ругал, ни разу в жизни не произнес слов «ты должен» или «ты обязан», «ты не пойдёшь», «я запрещаю»; ни разу в жизни не наказал, не повышал голос. С трех лет стал обращаться к нему по имени-отчеству: это было забавно, маленький светленький очаровательный мальчик по имени Алексей Михайлович. Или Михайлинька. Таньке не нравился мой метод воспитания, но я не разрешал ни ругать его, ни наказывать, что Таньке представлялось неверным. Но я боялся за него, боялся срыва, я помнил, как после сотрясения мозга он вообще – пусть и на короткий период — почти потерял дар речи, открывал рот, глотал им воздух и не мог произнести ни слова. Это был такой ужас, что моя родительская стратегия состояла в том, чтобы оградить его от волнений и перенапряжений. Если ему задавали какое-то сочинение в школе, я тут же ехал в библиотеку и брал нужные книги, вообще предупреждал любые его действия, и, как я понимаю сейчас, это было неправильно. Я лишал таким образом его инициативы, а она необходима для развития характера. Плюс я постоянно волновался, если он был вне дома и долго не звонил, я тогда просил Таньку позвонить в тот дом, где он находится, ведь мобильных еще не было, что Таньке очень не нравилось, и она была права.

Но, конечно, никакого контроля ради сладости управления не было и в помине, напротив, мне хотелось, чтобы он был самым свободным и никем не униженным, так что Алешины упреки я принимал со смирением, но согласиться не мог. Таньку же больше всего поразило, что Алеша потребовал больше не называть его Алешей, Алешенькой, Алексеем Михайловичем, а либо Алексей, либо Леша. Это так поразило Таньку, что она теперь не может называть сына именем, которое она выбрала, что просто задохнулась от возмущения и удивления.

Так или иначе, мы сели за стол, нельзя назвать это наше застолье слишком радостным, но у Алеши, возможно, были и другие причины для того, чтобы нервничать, он давно уже не был с нами откровенным.

На следующий день он уехал, вроде нормально попрощались, но он, очевидно, продолжал думать о произошедшем и решил меня наказать. Или просто воспользовался поводом, я не знаю. Он престал со мной разговорить, Таньке стал звонить намного более редко, а на ее попытки нас помирить, ничего не отвечал. На пару моих звонков он не отвечал тоже. Я написал ему два письма, в которых проговорил то, что обычно отвечал Таньке, если она выражала недовольство Алешей. Она-то твердила одно и тоже, что у него с детства отсутствует эмпатия, что он не умеет сопереживать другому человеку. И обычно ссылалась на два примера, о которых, по ее словам, стала думать еще в детстве Алеши: Звездный мальчик (уже не помню, ссылалась ли она на Оскара Уайльда или на одноименный фильм); и еще на книгу одного болгарского писателя, который на современном материале описал умного красивого мальчика, который стесняется своей не очень образованной и плохо одетой матери. На что я отвечал, что ты же — мать, ты должна понимать, что ему самому, скорее всего, плохо, что ему, возможно, так больно, что по сравнению с болью, им переживаемой, боль, которую он причиняет другим, ему представляется несущественной, но это не от бездушия, а просто как результат его состояния.

Алеша мне не ответил и не разговаривал со мной 7 месяцев, он вступил в контакт, когда Танька заболела, и не контактировать со мной было уже нельзя. Я не сердился на него. Он был единственным, кому я все прощал. Знающие меня знают и о моей беспощадности, о стремлении выговаривать все до конца вне зависимости от боли, которую могут причинить мои слова. Но это не касалось Алеши. Я просто не мог иначе. У всех есть своя Ахиллесова пята. Да и потом тот суд над родителями или отцом, который вершит сын – не всегда самый справедливый, но у него нет апелляционной инстанции. Не к кому обратиться, сын судит отца так, как считает нужным, и я это принимал. Про себя я думал еще о том, что своей бесконечной помощью поставил его в очень трудное положение: формально он оказывался под грузом благодеяний, о которых не просил. И экономика благодеяний требовала отдачи, не я требовал благодарности, ни на словах, ни в мыслях, но он сам был погребен под этим спудом, и не нашел ничего лучше, чем переиначить мою мотивацию. Он потому может быть неблагодарным, потому что мои благодеяниями были скрытым или тщательно срываемым желанием контроля и подчинения. Разве такого не бывает? Бывает. Я-то знал, что это не так, а он не знал и мог думать именно так, потому что в противном случае ему нужно было испытать благодарность, а он ее не испытывал и не хотел.

Но сердиться и осуждать его я не умел, да и поздно начинать. Если мой метод воспитания оказался порочным, значит, я и понесу за него наказание. Другим, кого я обижал в жизни, до меня не добраться, за них всех отомстит мне сын.

Тем временем в конце февраля прошли сеансы моей радиотерапии CyberKnife, через некоторое время сделали тест на PSA, и он впервые за долгое время показал почти нулевой фон, чего они и добивались. И мы стали думать о поездке в Европу. Обычно американцы планируют такие поездки сильно заранее, так как, чем раньше покупаешь билеты, тем они дешевле. Но Танька была суеверной, нет, покупать билеты нельзя, неизвестно, как будет со здоровьем. Я постоянно думал, что она имеет ввиду мой рак, метастазы и прочее, но, когда мне все удачно провели, она продолжала говорить, что была бы рада поехать, если только здоровье позволит. У тебя что-то болит, спрашивал я, да, порой очень болит спина, разве ты не видишь, как я хожу? Спина болит у всех, у меня тоже одно время сильно болела спина, я начал ходить на физиотерапию, меня научили паре упражнений на растяжку позвонков и мышц, и теперь при любой боли, я начинал делать эти упражнения, и боль проходила. А потом просто включил эти упражнения в свою утреннюю зарядку, а я делал такую зарядку на протяжении всей жизни, пропуская по самочувствию не более раза в месяц, и проблема с low back pain была решена.

Но Танька была упрямой и ходить на физиотерапию не хотела, делать упражнения тоже. Но в конце концов, от болей в спине не умирают. Теперь я постоянно думаю, а не были ли у нее симптомы того, что потом обернется раком пищевода? И не могу ответить. Могли быть симптомы, но она на них не обращала внимания или скрывала, потому что боялась обвинений, типа: вот, допилась до ручки. Я действительно отчасти в шутку, отчасти нет, очень часто комментировал смерть или болезнь наших друзей фразой: допился или допилась, так как почти все наши друзья пили намного больше, чем нужно. Это была и богемная привычка, и следствие долгого пребывания в подполье и вообще поколенческая черта, последствия поражения той революции конца 60-х, которая сказалась на многом, в том числе на нас.

Так что исключать, что Танька что-то скрывала из-за страха моих обвинений, нельзя, но на поверхности все равно были боли в спине. Она с трудом ходила на относительно большие расстояния, но я не придавал этому большого значения. Не помню, как и когда мы решились, кажется, за месяца полтора до поездки Танька сказала: давай попробуем. И мы заказали сложный тур: сначала четыре дня в Барселоне, а потом десять дней на круизном лайнере по Средиземному морю – побережью практически всех средиземноморских стран и нескольких островов. Деньги позволяли, мы взяли хорошую каюту с балконом, чтобы Танька могла курить, а не бегать каждый раз в специальный бар на верхней палубе. А также право не любой алкоголь без ограничений, чего Танька очень хотела.

Теперь, когда я думаю о нашей поездке, я пытаюсь успокоить себя пустыми словами, типа, слава богу, что она успела все это посмотреть, то, о чем мы всю жизнь мечтали, а потом сразу хватаю себя за невидимую руку или беру за призрачный ворот, трясу и говорю, и что, что с того, что она смогла это увидеть и получить напоследок удовольствие, это ее спасло, это ей хотя немного помогло? И не знаю ответа.