Трамп во время разговора с Зеленским несколько раз давал подсказки. Заговаривая о картах, утверждая, что у Зеленского нет нужных карт, он проговаривался о том типе игры, в которую играет. Более того, он и не скрывал, что играет в ту игру, где можно выиграть, имея и хорошие, и плохие карты, потому что один из приемов игры – блеф.
И Трамп сделал ставку именно на блеф изначально, когда утверждал, что добьется мира в 24 часа, до инаугурации или очень-очень быстро. Потому что он считал, что у него такая репутация успешного игрока, что его блефу никто ничто не сможет и не захочет противопоставить. Однако в реальности, у самого Трампа изначально были очень и очень слабые карты, такие, что он никак не мог их открыть, причем, не только в игре с Путиным (у него нет совершенно ничего, чтобы заставить Путина пойти на соглашение, его не устраивающее). И понимая это Трамп, решил давить своим блефом на Зеленского, чтобы заставить его принять условия Путина, делая вид, что он – великий миротворец и приносит мир, в равной степени устраивающий все стороны.
Ведь его соглашение о редкоземельных металлах и вообще о долге Украины в 500 миллиардах, — это тоже блеф, но здесь Трамп уже играл со своим обществом, он хотел убедить его, что блюдет интересы американцев и, в отличии, от Байдена, не раздает деньги, а тащит все в семью. И его устроило бы, если бы Зеленский подыграл ему, согласился на покаянную позу, пообещал, что вернет все, что выманил у Байдена сторицей, но не учел, что Зеленский – тоже игрок. И тоже играет сразу на нескольких полях, где вынужден блефовать, выступая в позе победителя. И не может предстать перед своим обществом в виде младшего партнера или тем более просителя.
Его блеф прорывался и в разговоре с Трампом, когда он завел свою пластинку о том, что если Америка не поможет Украине справиться с Путиным, то война может прийти и в Америку. Он этот блеф постоянно использовал с европейскими партнерами, уверяя, что не воюет за чужие деньги, на что ему постоянно указывал Трамп, а воюет за Европу, обороняя ее от варвара-Путина на ближних рубежах. Даже то, с чего начался разговор с Трампом и Венсом, с вопроса журналиста по поводу неформальной одежды Зеленского, который таким образом постоянно подчеркивал свою особую роль, роль неформального Черчилля, спасающего мир от катастрофы, это тоже бы вариант блефа. И Трамп с Венсом ему указали на это, дабы сбить спесь, заставить принять собственный блеф миротворца, у которого на самом деле изначально не было сильной комбинации, и его выигрыш заключался только в том, чтобы его блеф был принят, как самая сильная ставка.
И здесь стоит отметить, что блеф, как прием, лежит в основе самой идеологии, которой придерживаются игроки. Ведь несмотря на разницу интересов, позиций, накопленных сил и авторитета, все игроки принадлежат одной партии, партии национализма. То есть делают вид, что выступают от имени народа, хотя просто выдают собственные интересы за его интересы. Но вынуждены блефовать, потому что сам народ, сама нация – это воображаемоесообщество.
Поэтому можно говорить о частностях, о том, мог бы Зеленский сыграть на слабостях Трампа, сделать вид, что верит в его блеф, и попытаться выторговать себе более-менее пристойные условия. Но тогда он перестал бы быть украинским националистом, перестал бы воплощать гонор и блеф, а националисты потому и тогда приходят к власти, когда обществом овладевает желание слиться с этим блефом, с этим бахвальством и стать его выразителем.
Какому-нибудь Нетаньяху это удается, он на самом деле ничем принципиальным не отличается от Зеленского, потому что без помощи Америки вряд ли долго продержался на игле национализма и вынужден был бы искать мир с соседями. Но у Нетаньяху все-таки не флеш, не пустота в картах, он такой же националист, как Путин, Орбан, Эрдоган или Трамп, по играет лучше, потому что при случае может открыть карты, и хотя все джокеры у него американские, пока побеждает оппонентов.
Думаю, что сам Трамп сейчас в легком недоумении. Все его карьера – это блеф. Перед выплатой налогов он блефует, показывая, что убыточен и просит о скидке, когда берет в займы в банке, делает вид, что богат как Крез и может рассчитывать на маленький процент. Он всегда блефует и очень часто выигрывает, потому что умеет и имеет репутацию сильного игрока. Фиаско в Овальном кабинете, это не фиаско Зеленского, а фиаско самого приема – пытаться закончить войну блефом можно только в том случае, если твой блеф убедителен. Но мы не видим в этой игре убедительного блефа ни с одной стороны, а открывают карты игроки только за другим игровым столом, на поле бое, и так как в блеф противника пока никто не верит, война будет длиться.
Понято, что в таком новом предприятии как журнал, заботы Тани были разнообразны. За более, чем семь лет через сотрудничество с журналом прошел бурный поток людей, как технических специалистов по верстке и подготовке макета, так и менеджеров, устанавливающих отношения с местными типографиями. Имелись, понятное дело, бухгалтеры, хотя у нас был более чем скромный бюджет, и последняя бухгалтерша, имя ее забыл, высокая и крупная яркая блондинка, так и не успела вернуть мне мою первую пишущую портативную машинку «Москва», на которой Таня перепечатывала с черновиков все мои рукописи, я все писал от руки, мои романы, а потом статьи.
Ко мне в качестве рекламного агента приходила устраиваться совсем еще юная Дуня Смирнова, обещавшая довести тиражи журнала для самых больших или очень внушительных в России, но я ей не поверил, хотя она были была подружкой моей подружки, но мне Дуня с ее планами раскрутки Вестника по телевизору и с помощью папы представлялась настолько чуждой, что здесь не надо было и советоваться.
Таня, помимо того, что ей надо было поить чаем-кофе, кормить порой ораву сотрудников, была на все руки от скуки. Печатала, естественно, на машинке, у нас кстати говоря, появился один из первых ноутбуков в России, наш первый секретарь редакции эмигрировал в Америку и оттуда всячески нам помогал.
Но это было в самом начале, а в конце, когда деньги кончились, все работники уволились, и Таня превратилась в главного верстальщика журнала, потому что у нас оказался запас бумаги и предоплаченный договор с типографией, что удалось растянуть на два последних номера и еще несколько книг.
Было несколько отчасти курьезных (такими они видятся сейчас, а тогда были вполне себе серьезными) эпизодов, связанных с публикацией первых номеров журнала и книг в Риге с нашими компаньонами, среди которых было много очень приятных людей, но попадались и такие, кто хотел нас обмануть. Я уже не помню, с каким изданием был связан конфликт, когда буквально перед получением тиража в одной из рижских типографий, наш компаньон потребовал взятку за то, чтобы он отдать нам наш же тираж.
Никакие уговоры, в том числе с участием нашего юриста Кулебы, не помогали, и тогда по совету последнего мы решили обратиться к рижским правоохранителям. Хотя было опасение, что рижские следователи встанут на сторону своих, ничего подобного не случилось. Более того, следователи сразу поверили в нашу версию конфликта, наш партнер был им известен и имел не самую лучшую репутацию. И разработали операцию, в рамках которой на нашего отважного Мишу Шейнкера навесили прослушивающую аппаратуру и отправили его на переговоры, как бы на последние, на которых он должен был отстаивать нашу точку зрения, то есть разделение тиража в соответствии с договором, а наши компаньоны ожидаемо требовали заплатить дополнительные деньги за выдачу нашего же тиража. Как в гангстерских фильмах, как только наши компаньоны озвучили требование взятки, со всех сторон появились стражи порядка, повязали наших рижских партнеров и помогли получить и отправить под охраной до границы тираж нашего издания. Миша посмеивался по поводу неожиданно детективной роли, выпавшей ему, Танька страшно переживала, что Миша может пострадать, что было, конечно, не исключено.
Это было время, когда у всех еще в памяти был «рижский ОМОН», Невзоров со своими ура-патриотическими «600 секунд», вообще начало 90-х было время во всех отношениях переходное и переломное. Я тоже часто ездил в Ригу, иногда поездом, иногда на машине, и однажды произошла забавная и симтоматичная история. У меня на обратном пути возникла неисправность в руле, то есть при повороте его на сколько-то там градусов, очевидно пережимался какой-то контакт, и включался гудок. Ремонтировать машину в Латвии не хотелось, я был не один, кажется с сотрудниками, решили делать это уже в Питере. Но вот мы уже приближаемся к границе с псковской областью, а у меня загорается лампочка, сигнализирующая о нехватке бензина. И тут буквально в последний момент я вижу краем глаза справа и немного внизу, в такой впадине, как перевернутая чашка, бензозаправку, на скорости поворачиваю и лечу вниз к заветной заправке. Именно в этот момент у меня происходит защемление руля, включается гудок, и со стороны выглядит все примерно так, что какие-то хамы, распугивая благонамеренных покупателей бензина, требуют в соответствии с нравами эпохи посторониться (мол, валите лохи, авторитет едет) и на скорости со звуковыми сигналами летят к заправке. За кого нас приняли – за русских бандитов или рижских, я не знаю, но к нашему ужасу, перемешанным со смехом, все машины, стоявшие на заправке бросились врассыпную, я уже изо всех сил тормозил, пытаясь продемонстрировать свою законопослушность и благонамеренность, но было поздно. Когда я спустился, заправка оказалась практически пустой. Вот что значит репутация.
Понятно, что больше всего мы общались с моим соредактором Мишей Шейнкером, разговоры и обсуждения перерастали в обеды, а чаще ужины, мы были вполне молодые и крепкие ребята, любили выпить водку, и Танька от нас здесь не очень отставала. Одна из таких посиделок завершилась неожиданно. Мы крепко выпили, я пошел с Нильсом проводить Мишу до метро, вернулся, лег спать с тяжелой головой; утром он мне звонит, может, чуть раньше, чем обычно, и весело сообщает. Миша, хочу рассказать вам одну историю; и рассказывает ее с улыбкой, которую я слышу, хотя все было далеко от благостности. Миша не был сильно пьяным, когда уходил, но, очевидно, пока шел от Техноложки до дома, то есть квартиры Лены Шварц на Красноармейской, его немного развезло, и он не заметил, что от метро за ним увязалась.
В руках у него был портфель с нашими журнальными материалами из тех, что мы обсуждали с ним, он вошел в подворотню, и тут почувствовал, за спиной кто-то есть, попытался обернуться, но сильнейший удар по голове уложил его на землю. Ему повезло, что дело было зимой, и на голове была зимняя шапка, а также то, что поворачиваясь в последний момент, он смог демпфировать удар чем-то вроде ломика или монтировки по голове, но все равно на несколько мгновений потерял сознание.
Понятно, что те кто пасли его от метро, нацелились на кожаный портфель. Представляю их разочарование, когда они обнаружили в нем не пачки денег, а стихи, черновики стихов с редакторской правкой, разметкой и прочим. Миша очнулся в луже собственной крови, собрал в подворотне разбросанные листки машинописи и побрел домой. Лена, конечно, пришла в ужас, более того, у нее была такая мания – она панически боялась крови. И пока Миша раздевался и уверял ее, что все в порядке, надо просто промыть рану и перевязать ее, Лена с подругой, сидевшей у нее в гостях, уговаривали его вызвать скорую, чтобы ему наложили швы, ибо кровь продолжала не хлестать, конечно, но текла. «Лена, вызывать скорую нельзя, — уговаривал Миша, — они сразу поймут, что я выпил, отвезут меня в вытрезвон». Но Лена настаивала на своем: подумай, они приедут в наш дом, увидят все эти книги, поймут, что это интеллигентная семья, и отвезут тебя в больницу. Мы им все объясним. Приехала скорая, швы накладывать не стали, и как Миша предполагал, несмотря на книги и интеллигентную обстановку квартиры заведующей литературной части Большого драматического театра, отвезли его в вытрезвитель.
Как рассказал мне со смехом Миша, драться ему пришлось через секунд десять после того, как завели в камеру, потому что на вопрос: дай закурить — от какого-то гопника, он неправильно ответил: не курю. И тут же стал драться с сокамерником. К утру менты разобрались, Мишу отпустили, он поехал в травмпункт, где ему наложили швы, потом домой, увидел, что лужа крови в подворотне покрылась коркой розового, как зефир, льда. И поднявшись, набрал мой номер. «Бедный, бедный Миша, и бедная Лена, он ее не простит», — сокрушалась Танька. «Кстати, здесь и твоя вина, тебе-то что, а сам напоил друга, вот и попал он в беду».
У этой истории действительно были печальные последствия, пришедшиеся как раз на период нарастания наших издательских проблем, просто так все совпало, но это уже не моя история, поэтому я расскажу о забавном. Примерно через полгода-год Миша пошел к парикмахеру, тот начала его подстригать, потом запнулся, остановился с недоуменным возгласом: это еще что такое, вытащил из-под волос какую-то длинную черную веревку, которая оказалась неснятыми швами, наложенными после удара ломом по голове. Швы-то снять забыли, вот и проходил с ними Миша более около года.
«Бедный, бедный Миша»,- в очередной раз попричитала Таня, очень нежно относившаяся к Мише. Хотя они оба были очень ироничными людьми и часто подсмеивались друг над другом. Одна из коронных шуток Миши выросла тоже из периода работы над Вестником, когда Танька упрекала нас за то, что мы слишком много работаем и мало отдыхаем. «Михаил Яковлевич, вы же у нас директор издательства? Надо думать о здоровье сотрудников? Когда же мы все вместе поедем куда-нибудь по путевке?». Мишу восхитил этот пример советского новояза, и очень частенько подтрунивал над Танькой, особенно, когда мы ездили куда-то в Европу, пока жили в России, или в более экзотические места уже из Америки. «Ну что, поехали по путевке?» Танька делала вид, что сердится, но она вообще была очень миролюбивым человеком, не умеющим долго сердиться, а Мишу она просто любила как самого близкого нам человека на протяжении всей постперестроечной эпохи. По путевке.
Время с конца 80-х до середины следующего десятилетия прошли под знаком нашего журнала «Вестник новой литературы». Самым легким было составить первые номера журнала, самым сложным – издать, также как книги, которые входили в нашу издательскую программу. Предлагая издавать андеграунд, противостоящий рухнувшей советской власти, мы предлагали вроде как будущее (в России будущее почти всегда прошлое), и желающих попробовать заработать на этом было достаточно. Но и опасения были, со своими деньгами расставаться никто не спешил.
Мы заключали договоры, которые оказывались пустыми бумажками, мы готовы были отдать будущим компаньонам большую часть прибыли за поставку бумаги и оплату типографских расходов, но все в последний момент рушилось. Нас обманывали с легкостью, помню целые дни как мы следили по накладным за машиной с грузом бумаги.
Но все исчезало, пока у нас не появился юрист, очень симпатичный человек Александр Кулеба, который взялся нам помогать, и весь успех состоял всего лишь в одной фразе, которую он добавил в тест договора «в безакцептном порядке». То есть такой же договор, как и раньше, но наш партнер обязывался поставить к определенному сроку бумагу для типографии «в безакцептном порядке», в противном случае он должен был выплатить сумму равную 20 тысячам рублей. Наши партнеры почти всегда из балтийских стран, наших бывших прибалтийских республик были столь же юридически неграмотны, как и мы. Но когда в очередной раз компаньон нас обманул и не поставил бумагу как обещал, предоставленный в банк текст договора с фразой в «безакцептном порядке» привел к появлению на нашем счету первых 20 тысяч рублей, и мы смогли стартовать. Безакцептный порядок – означал немедленную выплату без обращения в суд. Партнеры думали, что обведут нас вокруг пальца, но Кулеба столкнул застрявший на мели наш издательский корабль и все, вздрогнув, тронулось с места и поплыло, хотя мы уже и не чаяли.
Наш первый номер вышел тиражом 50 тысяч экземпляров, мы не разбогатели, потому что читателю нравилось прошлое, но свое прошлое, советское прошлое, прошлое той советской литературы, которая была когда-то официальной, потом писатель становился знаменитым и решал попробовать покорить и зарубежную аудиторию, ссорился с советской властью, уезжал под давлением обстоятельств в эмиграцию и теперь триумфально возвращался. Мы же представляли литературу тех, кто никуда не уезжал, рисковал до последнего и предлагал совершенно другую стилистику, развивавшую традиции почти неизвестные широкому читателю, что обеспечивало успех очень локальный. Мы смогли выпустить 8 номеров журнала, Миша Шейнкер, возглавивший наше издательство, выпустил несколько десятков книг, но, как пишет по этому поводу Википедия, максимум уступок массовому вкусу было издание книг Аверченко «Дюжина ножей в спину революции» и «Перелетный кабак» Честертона. А так — исключительно андеграунд, у которого аудитория оставалась локальной. Да, малая Букеровская премия как лучшему независимому журналу 1992 года и грант от фонда Сороса продлили наше существование, но время становилось все более прагматичным, и не нам с нашими принципами было соревноваться с ним.
Ведь вы помните это время: редкая эпоха, когда будущее было неопределенно. Я помню, как после путча на короткое время изменилось поведением гаишников, они вдруг стали предупредительными, улыбались, они перестали понимать, кто теперь начальство, и еще более того, кто будет начальством завтра. Один мой знакомый, работавший в гуманитарной организации, однажды был вызван директором, человеком спесивым и чванливым, на интимный разговор, внутри которого вдруг сказал, я же всегда вам симпатизировал (имелось ввиду антисоветчикам), не забудьте об этом, когда ваши придут к власти.
Но нашли к власти так и не пришли, а только попугали немного. Но так или иначе мы протянули до середины 1990-х, мне пришлось осваивать профессию журналиста, печататься в перестроечной прессе, периодически зарабатывать за границей, читая лекции, в основном в немецких университетах, где у нас было много друзей (прежде всего, Антье и Эдик Фалькенгоф, с которым мы некогда вместе работали в одной котельной бани на Свечном, рядом с домом писателя и фотографа Гран Бориса), потом публикуясь в респектабельной газете «Welt am Sonntag» (мои статьи, написанные, естественно, на русском, переводила подружка Антье — Сюзанна), пока одна статья не вызвала скандал с Валерием Георгиевым, но это уже дела давно ушедших дней.
Таня делала все то, что требовали от нас обстоятельства, мы жили, конечно, лучше, чем когда я 8 лет работал кочегаром, но все равно занимали у соседей до зарплаты (до выплаты гонорара, потому что мы работали в нашем «Вестнике новой литературы», который пытался выйти на самоокупаемость, но так и не вышел, и кроме самого начала, зарплаты у нас были символическими, а потом и вовсе отсутствовали). Но несколько эпизодов остались в памяти, как я, получив гранки с моим романом, неожиданно для себя засел, — пришла идея — вернее мы вдвоем засели за переделку, по сути дела переписывание всего текста практически за одну ночь. И работали как сумасшедшие, я правил, Танька тут же перепечатывала изменения и клеила, добавляла их к тексту, но перед этим каждое изменение обсуждалось, и если я открою сейчас книжку, то вспомню все до единой правки. Мы кончили, как казалось затемно, сели ужинать и отмечать, как вдруг открывается дверь, на пороге Алешка: уже утро, ему пора в школу.
В конце 80-х умерла Танина бабушка, та, что была родом из деревни Удино и оставалась неграмотной, у нас к нашей однокомнатной квартире добавилась комната, и мы обменяли их на двухкомнатную квартиру по улице Бабушкина, одна автобусная остановка от метро Елизаровской. И я, конечно, тут же вспомнил, что ездил до Елизаровской, когда в больнице буквально в одном квартале от метро, умирала моя бабушка. И я тогда впервые появился здесь, но организатор (лучше даже массовик-затейник) судьбы поставил точку на карте, запомнил ее и при случае добавил к ней еще одну локацию.
Тоже самое случилось и с Ригой, где оказались люди, с которыми мы стали сотрудничать при выпуске первых номеров нашего журнала, и стали ездить в Латвию. Уже давно умер дядя Соля, умерла его жена, Зорик, который фактически и свел нас с Танькой, посоветовав 30-ю школу, кажется, еще пытался делать научную карьеру, и должность директора Рижского рынка только маячила в каких-то черновиках судьбы. Но мы периодически бывали в Юрмале, вспоминали волшебный плащик, который я ей так и не купил, ели чуть ли ни в том же ресторанчике, в меню которого все так же был шницель «как у мамы дома». Кстати, были именно в Юрмале, когда здесь разбился, заснув за рулем, Цой, с которым я был давно знаком, с первых «Поп-механик» Курехина и концертов в Рок-клубе и Клубе-81. И это было опять уточнение времени и пространства, которое было опробовано в другой эпохе, отмечено как возможная развилка, и использовано второй раз, для уточнения деталей и смысла.
Я пишу вроде о Тане, но вынужден следовать биографической канве для организации фабулы. Но о чем бы я не вспоминал, практически в любом кадре воспоминаний вижу ее, мою Таньку, мою жену. Она всегда была рядом, кем бы я ни был, экскурсоводом, кочегаром, писателем, журналистом, редактором или профессором, мог стать заключенным или эмигрантом (в конце концов стал им), она была такой душечкой, над которой посмеялся Чехов, а на самом деле душечка, мой дружок, моя маленькая, которой не купил волшебный плащик, хотя купил хуеву тучу вещей, она всегда была со мной. И только сейчас, оставшись один, формально не потеряв особо ни ума, ни навыков, только желание что-либо делать, я понимаю, что всю жизнь опирался на нее, даже не опирался, опора — это такая служебная вещь вроде костыля, а делал это не в плоскости, а в пространстве, которое обеспечено было акустикой ее присутствия и отклика и прилетало в ответ эхом, вместо глухого молчания. Жизнь, так сказать.
Я расскажу один эпизод нашей жизни в Усть-Нарве, из последнего периода, но весьма показательный. На самом деле эпизодов два, и оба демонстрирует тот факт, что у меня было как бы две нервные системы, или одна, но с двумя камерами и двумя разными реакциями на внешние и внутренние раздражители. Когда опасность касалась меня, я ее вообще практически не чувствовал, а вот когда опасность была направлена на кого-то из моих близких, я воспринимал ее преувеличенно, порой панически, внешне, возможно, не всегда заметно, но переживания были подчас невыносимы.
Уже потом, думая о том, что такое – любовь (само слово опорочено массовой культурой и мной никогда не использовалось), я сформулировал такую формулу. Не формулу любви, конечно, но одну из ее самых важных проекций, по меньшей мере для меня: если кто-то инициирует в тебе спазматическое желание заботиться, помогать, это и есть признак то, что именуют любовью. О ком заботишься, совершенно рефлекторно, как само собой разумеющееся, того и (как бы) любишь.
Но начал я с разницы реакций на опасности, так вот Танька, напротив, была таким очень ровным, уравновешенным, никогда не впадающим в панику или истерику человеком, и я, не всегда отдавая себе в этом отчет, опирался на ее уравновешенность как психологическую опору.
Первая история, о которой речь, произошла где-то на окраине Усть-Нарвы, когда мы втроем поехали куда-то погулять и наткнулись на детскую площадку. Вернее, она показалась нам детской, а была, скорее всего, местом тренировок студентов, может быть, пожарных, или что-то такое. Какие-то деревянные горки, но странной конфигурации, множество каких-то лестниц под разными углами и так далее. Как-то так получилось, что мы выпустили Алешку из своего внимания, не знаю и не помню, для меня непрерывный контроль за ребенком был аксиомой. Мы теряли его только два раза в жизни, однажды в Ленинграде в толпе на подходе к кинотеатру Дом кино на Караванной, 12, свернули с Малой Садовой, Танька держала его за руку, потом отпустила, он что-то хотел рассмотреть. Буквально пару шагов – тесная толпа есть, сына нет. Кликнули по имени, я бросился вперед, вбок, не отвечает, я в такие моменты моментально начинаю паниковать, Танька – полюс спокойствия: не волнуйся, никуда не денется, сейчас найдем. И действительно, может быть, через минуту, может и раньше, мы его нашли, уже не помню, что привлекало его внимание, но он тоже отметил наше отсутствие словами: ну и куда вы делись.
Второй случай был как раз в Усть-Нарве, мы заговорились о чем-то идя по лесопарковой тропинке, а когда спохватились, то увидели нашего Алешу, забравшегося по очень крутой, почти вертикальной и высокой лестнице на самый верх. Когда он успел, почему не испугался. Но лестница была очень высокой, по виду (возможно, увеличенной испугом) высотой с четырех- или пятиэтажный дом. Узкая железная лестница, кое-где с облупившейся краской и проступившей ржавчиной, и наш пятилетний мальчик на самом верху. У меня сердце в пятки ушло, я сразу стал думать, как я буду его ловить, если он упадет, как попытаюсь сдемпфировать силу и скорость падения, а Танька, как ни в чем не бывало, начала с Алешкой переговариваться, типа: молодец, как ты нашел эту лестницу, тебе там не холодно наверху, не дует, ты – гигант, прямо-таки акробат, а теперь давай потихоньку обратно. Ставь ножку на ступеньку внизу, руки перебирай, и спускайся. И наш ребенок, спокойно, с высоты метров в двадцать, начал спускаться вниз, он был так высоко, что даже черты лица сливались, но постепенно, не торопясь, под успокаивающие и очень выдержанные комментарии Тани он неуклонно спускался, спускался, пока – раз, я его поймал, и он оказался на земле.
Моя тревожность по его поводу была не вполне случайной и беспочвенной, года в три, когда мы с Танькой впервые оставили его на бабушку с дедушкой, а сами поехали в отпуск, Алешка начал заикаться. Причем настолько сильно, что порой почти не мог сказать ни слова. Мы нашли невропатолога-логопеда, через знакомых в Москве, я помню ее имя: Елена Сергеевна Шаповал, и когда я спустя вечность познакомился с замечательным Сережей Шаповалом, моя симпатия к нему подпитывалась и тем, что он был однофамильцем очень важного для нас человека. Елена Сергеевна занятиями и лекарствами привела Алешу в хорошее состояние, заикание ушло полностью, но нервность, иногда возникающая, меня беспокоила, и я, чтобы придать его жизни большую устойчивость, уговаривал, уговаривал и, наконец, уговорил Таньку купить Алешке собачку.
Со смерти нашей Джиммы прошло двенадцать или тринадцать лет, мы долго искали, обсуждали, и выбрали одну из наименее подходящих пород – ризеншнауцера, о котором я уже рассказывала раньше. Мы выбрали заводчика в Нарве, я помню, что заплатили мы 40 долларов, что по тем временам для нас были большие деньги. Щенка в коробке копошащихся и непрерывно борющихся друг с другом и писающихся существ выбирала Танька. Я помнил какой-то тест, надо кинуть щенкам мячик, и кто быстрее на него отреагирует, и побежит с опережением, того и надо брать, ибо он умнее. Но это теория, а на практике были семь или восемь очаровательных комочков шерсти, пуговки-глаза, влажный носик, и Таня с только ей известным критериям выбрала нашего Нильса. Нильс – потому что собака опять была очень породистая и называть ее надо было на букву Н.
Щенку было ровно три месяца. Весь помет появился на свет 17 мая, в день рождения Лены Шварц, мы всегда отмечали их оба, а купили мы его 17 августа 1991 года, и потом называли его путчевым, хотя о том, что этот путч состоится, конечно, даже не подозревали. А если бы знали, то двадцать раз еще подумали, покупать в такой момент собаку или нет. Ведь после путча все экономические трудности только усилились многократно. Не было ничего, даже крупу приходилось покупать по талонам, я не говорю, о мясе. Я периодически ездил на Сенную, где была толкучка и покупал там дополнительные талоны на кашу, прежде всего, и на все остальное тоже. Через собаководство мы получались наводки на того или иного продавца мяса, однажды уже осенью я наткнулся на продажу в угловом магазине подмороженного кальмара, купил килограмм двадцать, разложил по сумкам и повесил, слава богу, ночью начало подмораживать, в своем железном сборном гараже в двух кварталах от нашего дома. И я периодически наведывался на очередной порцией кальмаров, пока не заметил, что из оставшейся сумки не начали капать черви, и тут же отнес так нравившиеся Нильсу кальмары на помойку.
Нильс, так получилось, прожил в Усть-Нарве, всего-ничего, четыре дня до 19 августа, когда я спешно эвакуировал свою семью из Эстонии в Ленинград, и полтора месяца в 1992, когда мы уже в полном одиночестве, никто из нашей компании в 1992 году в Усть-Нарву не поехал, дожили до 13 июля, когда уже покинули Усть-Нарву навсегда, потому что из Москвы в Америку уезжала семья моей двоюродной сестры с матерью, моей тетей Инной, мужем сестры и дочкой-пианисткой, которую сразу по приезду приняли в знаменитую школу Джульярд, которую в свое время закончил Ван Клиберн.
Мы, конечно, не знали, что уезжаем из Усть-Нарвы навсегда, мы просто уезжали, собрали вещи, погрузили их в машину и поехали домой без каких-либо грустных мыслей, ведь мы почти никогда не знаем, что что-то происходит последний раз, и хорошо, что не знаем.
Так как дорога была долгой, а бензин в Эстонии уже стал дороже, чем в России, мы решили заправиться на выезде из Ивангорода, на заправке, стоявшей прямо на шоссе. Уже сворачивая к заправке и выбирая колонку, мы заметили, что здесь что-то происходит. Громкие крики, звон разбитого стекла, ругань, потом раздался выстрел, и мы поняли, что на заправку осуществляется налет. Большая компания налетчиков с битами в руках крушила все, что попадалось под руку, несколько работников заправки с окровавленными лицами стонали на земле. Очевидно, какие-то новые русские наняли бригаду налетчиков, чтобы те покошмарили конкурентов.
Как поступают в такой ситуации люди с маслом в голове? Дают задний ход, аккуратно выезжают с заправки и ищут место поспокойнее. У меня все происходит ровно наоборот, я тут же вышел из машины и пошел разбираться. Возможно, там было несколько последовательных импульсов, возможно, я испытал укол, похожий на страх, но в этом случае у меня всегда одна и та же реакция: я иду к тому, что меня насторожило. Понимал ли, что происходит? Прекрасно понимал, или быстро понял, какие-то бриголовые парни бегали по заправке с битами в руках, один мужичек постарше всем руководил, стоя возле своего черного джипа. Был ли я гарантирован, что не попаду под раздачу? Не был, но это меня уже не интересовало, когда я впадаю в подобное состояние ярости, мне совершенно все равно, сколько против меня, я буду сражаться до конца.
И тут же, чтобы дать мне возможность проявить себя, ко мне кидаются двое братков с битами и криками: это еще что за хер с горы? Но мужик около джипа кричит им: он не отсюда, не в деле, просто лох, за лоха я и ему с удовольствием бы вломил, но очевидно программа погрома была уже выполнена или им не понравилось появление свидетеля, но мужик у джипа что-то крикнул, его боевики с битами побежали по машинам, а я внимательно проводив из взглядом, стал заправлять свою машину.
Кстати, уже выезжая с заправки я увидел их колонну машин впереди, которая, вполне добропорядочно показав правый поворот, свернула на лесную дорогу.
И тут я опять обращаю внимание на поведение Тани. Она не сказала ни слова. Ни слова предостережения, не попыталась ни остановить меня, ни призвать к благоразумию. А я был не один, помимо Таньки, на заднем сидении был Алешка и годовалый Нильс. А отец семейства, отрабатывая какие-то комплексы идет против толпы идиотов с битами и по крайней мере с одним пистолетом, как будто у него волшебный плащ-невидимка или кольчуга, защищающая от несчастий.
И вот прошло с того дня более тридцати лет, мне уже некого спросить, дурочка, ты зачем меня пустила рисковать жизнью, причем, совершенно впустую, ради какого-то гонора? Почему ты никогда не останавливала меня, ведь я знаю, что был тебе дорог, так почему? И некого теперь спросить, никто не ответит, хотя кричи, хоть вопрошай целый день, нет ответа, кроме того, который я сам даю себе же. Она мне доверяла, понимаете, она мне настолько доверяла, что не могла представить, что я делаю какие-то глупые, неразумные вещи. Раз я вышел из машины и пошел на банду громил, значит, мое мужское естество нуждается в том, чтобы быть идеальным там или бесстрашным, даже если я был не идеальным и бесстрашным, а просто идиотом с комплексами, всегда идущим на скалящего на меня клыки Рекса.
В Усть-Нарве мы провели десятилетие перед 1992, когда Эстония ввела визы, и одновременно вырос наш Алешка, ради которого мы ездили каждое лето в Усть-Нарву. Это была сказка про репку, нас позвали в Усть-Нарву знакомые, нам так понравилось, что мы перетянули туда своих приятелей, и жили целое лето большой колонией. Сначала все в одном доме на улице, шедшей вдоль моря в сторону Силламяэ, прямо перед международным лагерем Норус, функционалом которого мы пользовались, в частности душем, если не ходили в местную баню. Здесь было соединение советских черт и не столько западных, сколько с остаточным западным привкусом, как кость, из которой не до конца выветрился запах мясо. Были совершенно другие магазины с невиданными в России продуктами, ресторан «Маяк», свое пиво, не сравнимое с тем, что продавалось в Ленинграде, прекрасный широкий песочный пляж и море, похожее на побережье Балтийского моря в Солнечном, Комарово и Репино, куда мы десять лет спустя и перебрались, когда Эстония закрыла границы на визовый замок.
Все было чудесно, только вода была очень холодная, хотя такая же мелкая как в Маркизовой Луже, но дети рвались в воду, и порой это приводило к эксцессам. Алешка вдруг выдал опухшие железы по всему телу, встревоженные, мы поехали к врачу в Нарву, врач начал расспрашивать, где ребенок мог простудиться? – Понимаете, он много купался. – Вы вернулись с Черного моря? – Нет, почему Черное море, здесь купался, в Усть-Нарве. – Да вы с ума сошли, дорогие родители, там вода 15 градусов, там собакам купаться рано, хорошо еще обошлись малой кровью, наш курорт не для купания. Только солнечные ванны в теплую погоду.
Здесь же в Усть-Нарве или рядом жили многие наши знакомые, Сережка Коровин. Олька Будашевская, на той же улице, что и мы, только уже за Норусом, семья Сени Рогинского, а выйдя из лагеря, и сам Сеня, с которым мы много виделись и переговорили обо всем на свете. Он много рассказывал о лагере, а когда я задумал издавать журнал «Вестник новой литературы», он, впечатлившись материалом, собранным сразу для нескольких номеров, познакомил меня с двумя тоже, как и он, друзьями-политзэками, которые стали нашими любимыми авторами – Веней Иофе и Валерием Ронкиным, одними из самых умных людей, встреченных мною в жизни.
Здесь же мы встретили и перестройку, о которой спорили с жившим в нашем доме Борисом Яковлевичем Ямпольским, еще одним политзеком и писателем, который, в отличие от моей жестоковыйности, со сдержанным восторгом принял горбачевскую перестройку, мною воспринимавшуюся недоверчиво и скептически. Но Рогинский, скорее разделявший мой скепсис, нежели надежды Ямпольского, попросил меня быть с Борисом Яковлевичем побережнее, очень хвалил его стойкую позицию в лагере, а лагерь проверяет человека лучше любых слов.
Вообще-то Усть-Нарву называли местом «брошенных жен», сюда мужчины из Ленинграда привозили семьи, посещали их на выходных, на неделе уезжали в город работать. Но Танька, давно переквалифицировавшаяся из программистки в машинистку, печатала на машинке здесь в Устье-Нарве, а сделанное я отвозил раз в неделю в Ленинград ее заказчику из Географического факультета универа, когда ездил на свою смену; в этот период я работал в бане, недалеко от музея Достоевского. То есть я почти всю неделю проводил в Усть-Нарве, как и другие наши приятели, Ивановские, работавшие преподами в разных институтах и имевших свободное время летом, Файка Замалеева с уже родившимся Никиткой (они на фотографиях), красавица Женька Лифшиц, она сейчас монашка в одном православном монастыре в Америке, в штате Нью-Йорк. В молодости дружить легко.
Помимо радостей курортной Усть-Нарвы, мы пару раз за лето выбирались в небольшие путешествия, сначала в Пюхтицкий женский монастырь, совершенно чудесный и какой-то игрушечный по отчетливости ярких деталей, а затем на Чудское озерко, там был палаточный лагерь и отличная рыбалка. Я брал папину машину, успевая заехать к ним в Синявино и привезти продукты, и уезжал на его машине в Усть-Нарву, а оттуда на пару дней в Пюхтицкий монастырь и Чудское.
Однажды, когда мы на нескольких машинах ехали на озеро, произошла авария, в результате небольшая, но очень-то запомнившаяся. Мы ехали по лесной дороге, я как всегда жал на гашетку, мы обогнали машину, ехавшую за нами, и Танька еще с кем-то, чтобы не сидеть в душной машине, пошла посмотреть на грибы вдоль дороги. Нам же делать было нечего, и я предложил одному моему приятелю, ехавшему в моей машине, поучить его вождению. Он с радостью согласился, сел на водительское сидение, я рядом, маленький Алешка на заднем. Я объяснил ему как нажимать сначала на сцепление, потом в режиме ножниц, отпускать сцепление и нажимать потихоньку на газ. Он как и я пристегнулся на всякий случай, начал нажимать в правильном порядке на педали, тронулся с места. Потом остановился, я ему говорю: а задом хочешь попробовать? Давай, только не забывай смотреть в заднее зеркало, он поехал, но совсем забыл о руле, и машина медленно, но начала приближаться к обочине. Я ему говорю, о руле не забывай, и тут он, запаниковав, крутанул руль ровно в обратную сторону, то есть к обочине, и при этом вдавил педаль газа в пол, думая, что нажимает на тормоз, и наша машина с противным скрежетом веток о метал, влетела в кусты, обрамлявшие обочину.
Но этого мало, кусты оказались декорацией, то есть тонкой полоской, за которой начинался огромный и совершенно не видимый с дороги обрыв к реке или озеру внизу. От действий моего приятели моя машина сначала одним, а потом частично и вторым колесом свалилась с дороги и повисла, на тонких, но, как выяснилось, довольно гибких и прочных ветках кустов. Я не сразу понял опасность, потому что правые колеса, и часть переднего левого колеса вся-таки были на земле, и хотя машина перекосилась, из нее можно было выползти. Но тут выяснилось, что только кто-то пытается вылезти, как машина теряет равновесие и начинает еще больше сползать вниз по обрыву. Подбежавшие женщины, попытались уравновесить машину, опираясь на ее борта справа, мы первым делом вытащили Алешку, которые сидел ближе к опасному левому краю и совершенно не успел испугаться. Потому через меня перебрался мой приятель- незадачливый водитель, хотя вина в произошедшем исключительно моя. Он вылез раньше, потому что и его вес увеличивал опасность, а затем я. Как мы смогли подручными средствами вытащить машину, задним колесом висевшую над обрывом, я уже не помню, но как-то выбрались, и машина не очень пострадала, только помялось одно крыло. Несчастье витало где-то рядом, но обошлось.
Вообще дачно-курортная жизнь ценна своей однообразностью и множеством мелких деталей, которые приобретают статус событий, в другой ситуации совершенно незамеченных. Порой к нам, в основном на наши дни рождения, приезжал из Синявино или Ленинграда (в зависимости от того, где находился) мой отец, мы вместе ходили в ресторан «Майк», здесь же жил на своей даче его бывший подчинённый, с которым он дружил. Со временем наших приятелей в Усть-Нарве становилось все больше, и в какой-то момент мы перебрались в другой дом, сначала по соседству, а потом и на следующей улице, что шла вдоль леса. Я помню, что хозяйку этого дома звали Инга, нам она предоставляла комнату с верандой, что было удобно, но туалет был во дворе, к нему надо было идти по тропинке, вдоль которой стояли будки с ее огромными мохнатыми собаками. Зачем она так устроила, я не знаю, может быть от страха одинокой женщины перед незнакомцами; собаки были на цепи, рассчитанной так, чтобы не дотянуться до идущего по тропинке, но идущий этого не знал, если его заранее не предупреждали, и поход в туалет превращался в испытания для нервной системы. Собачьи клыки, дополненные рыком, были в сантиметрах тридцати-сорока (или это казалось, а были дальше), и это было еще то удовольствие.
И однажды произошло то, что не могло не произойти. Самый большой и свирепый пес по имени Рекс, когда я проходил по тропинке, рвался, рвался со своей ржавой цепи и сорвался. Он кинулся вроде ко мне, но я совершенно инстинктивно, повернулся к нему, топнул ногой, что-то крикнул, поднял кулак и пошел на него. И тут случилось совершенно непредставимое, огромный свирепый зверь взвизгнул каким-то щенячьим писком, сначала попытался вжаться в землю, а потом каким-то манером извернулся и все с тем-то визгом помчался от меня в сторону леса. Его потом искали хозяева полдня, нашли, успокоили, посадили на ту же цепь, и он продолжал изображать ярость и рвался на проходивших мимо. Но когда он узнавал меня, то как-то ползком, вжимаясь в землю, уползал и забирался на долгое время в будку, хотя я его и пальцем не тронул, более того, не представлял, что буду делать, если мне нужно будет бороться с его клыками. Просто я не успел испугаться, а он в ответ испугался на отсутствие моего испуга, и не выдержал этого напряжения. Да и вообще – сила, сидящих на цепи – иллюзорная.
Кстати, раз я рассказываю о животных, то расскажу историю более позднего времени, связанную с нашим псом Нильсом, о его приобретении я расскажу еще; так вот с этим псом, большим ризеншнауцером, приобретенном, кстати говоря, в Нарве, мы иногда приезжали к моим родителям на дачу в Синявино, у которых были два кота, черный и белый. Черный панически боялся Нильса, забирался под дом и сидел там, пока мы не увозили Нильса восвояси, а вот белый дал нам однажды урок. Он тоже предпочитал не сталкиваться с Нильсом, хотя не убегал, а просто делал так, чтобы не встречаться. Но вот однажды Нильс, а если вы знаете эту породу, то она обладает совершенно сумасшедшим темпераментом, и как пишут в аннотациях, если у вас три комнаты в квартире, то вам кажется, что он находится в каждой комнате одновременно и еде в кухне. Так вот наш совершенно сумасшедший Нильс прыгает с крыльца и упирается нос к носу с белым котом. Нильс тут же пригибается к земле, показывая, что в следующий же миг броситься на кота, после чего все коты на свете бежали сломя голову, спасая свою жизнь. Однажды мы приехали на дачу к Лене Шварц, и наш Нильс, несколько раз носом поддав любимому коту Лены, загнал его на дерево, откуда его снимали только после нашего отъезда и с пожарной лестнице. Перед Леной было страшно неудобно, тем более, что, когда мы приехали, Лена пыталась спасти испуганного кота у себя на руках, и он перецарапал ей всю шею и лицо, и все равно сбежал, был настигнут носом Нильса и залез так высоко на дерево, что Нильс не только его не достал, но и даже не видел, как и кот не видел страшное черное чудовище.
Так вот это чудовище сталкивается нос к носу с белым котом, Нильс делает стойку перед нападением, но белый делает тоже самое, что сделал я, когда Рекс сорвался с цепи – пошел к нему на встречу. Нет, Нильс не бежал, конечно, не завизжал как щенок, но кот очень маленькими, по капле отмеренными шагами приближался буквально по сантиметру к Нильсу, и Нильс, наш страшный ризеншнауцер, впервые столкнувшись с таким поведением и не зная, как реагировать, на такую наглость, стал очень медленно, но отступать.
Это была насколько удивительная и фактурная картинка, что я громко позвал Таньку, бывшую рядом, и она успела насладиться удивительным зрелищем: маленький белый котик мелкими, но пружинистыми шажками шел навстречу страшному псу, который был раз в десять больше, но, отступал перед мужеством, отступал очень небольшими шажками, но двигался назад. А когда кот неожиданно, но чуть-чуть ускорился, не побежал, не помчался, не кинулся как Рекс наутек, но повернулся и почапал в обратную сторону. И это продолжало длиться. Кот медленно наступал, а наш ризеншнауцер примерно в том же темпе отступал, пока нервы у него не выдержали, и он сошёл с колеи, и вроде не торопясь и все же изредка оглядываясь потрусил в сторону. Более того, они в таком темпе рара два обогнули дом, пока Нильс окончательно не сошел с дистанции и ушел в кусты.
Я такого в жизни не видел. Сила духа победила силу физическую. Маленький котик с сердцем тигра обратил в бегство большого и сильного пса, впервые спасовавшего исключительно перед его смелостью. Мой Нильс кидался на догов и средрнеазиатов, хотя они были сильнее. Он однажды бежал минут пять за лощадью, проскакавшей по проспекту Бабушкина, пытаясь укусить ее за копыта (слава богу, не пнула этим копытом и сам не попал под машину). Но кот в битве характеров его победил. Это не стоит интерпретировать как правило: далеко не всегда сила духа побеждает грубую физическую силу. Но так случается, и мы с Танькой всегда вспоминали этот эпизод, когда что-то большое и страшное отступало – увы, слишком редко – перед более слабым, но мужественным. Вдохновляющая, как мне видится, история.
