Если говорить о том, что Таньке и мне доставляло наибольшее удовольствие в Америке, то это, конечно, путешествия. Мы изъездили как почти весь северо-восток до Вермонта, Мэна и Монреаля, так и срединную Америку и юг (про запад, Неваду, Аризону и Калифорнию я уже рассказывал), по большей части на нашем Кросфаере. Потом я сопоставил маршруты и понял, что мы не повторяли, но проезжали теми же маршрутами, что и Набоков и его герой из «Лолиты».

Это совпадение не случайно. Набоков купил машину в тот момент, когда в Америке проводились принципиальные изменения с дорогами и гостиницами. Все началось с того, что американцы, увидевшие дороги нацистской Германии во время второй мировой войны, были изумлены тем, что дороги страны победителя не идут ни в какое сравнение с дорогами побежденной страны. Но дороги — это только первый шаг. Главное, что позволило американцам путешествовать — это изменение стратегии размещения гостиниц. Пока не было хайвеев, гостиницы строились как бог на душу положит. В красивых местах, у воды, водопадов, озер, потенциально притягательных для туристов, а как до них добираться, не их дело. С появлением скоростных дорог гостиницы стали строить на съездах с хайвэев, чтобы уставший путешественник тут же находил место для отдыха. И тогда вместо ограниченного числа небольших частных гостиниц, в которых и останавливался Гумберт Гумберт с Лолитой, появляются сетевые гостинцы, уже трафаретные и однообразные. Набоков останавливался и в первых (их, в основном, и описывая), и во вторых, но вторые для описания – пустыня, без своеобразия.

Одним из первых поездок была к нашей питерской еще приятельнице Женьке Лившиц, которая в Америке стала монахиней в православном монастыре в Джорданвилле, на севере штата Нью-Йорк. Монастырь был мужской, но за его пределами размешалась монахини (это устойчивая практика), участвовавшие во всей монастырской жизни. Здесь же размещался дом митрополита, главы православной церкви в Америке, который больше похож на дом сторожа, если не собачью будку, по крайней мере патриарх Алексий вряд ли разместил в таком помещении кого-либо кроме собаки своего последнего по иерархии клирика. Разительное отличие в отношении к тому, что в церкви именуется мирским. На стене собора я увидел примечательную мемориальную доску в память тех, кто с оружием в руках сражался с безбожной большевистской властью (по памяти, так запомнил). По нынешним времена за такое званием иностранного агента не отделаешься.

Женька была такой же, ходила в рясе из джинсовой ткани, писала иконы, которые можно увидеть в разных православных соборах в Америке, в частности на Манхеттене, и вообще мало изменилась. На нее все также заглядывались мужчины, теперь уже определённого и не богемного, как в андеграундном Ленинграде, склада, но все равно, она знала, какие грехи привели ее в монастырь, была страстной и очень отчетливой в суждениях. То есть одной из самых умных женщин, встреченных мною в жизни. Не все мои шутки ей одинаково нравились, мы долгое время переписывались, но конец имеет все.

Понятно, что большинство наших странствий по Америке имели прежде всего цель поиска и запечатления бездомных. Для этого я часто ездил в Гарлем, на знаменитую 125-ую, где после 5 авеню, которая в центре Манхеттене превращается в одну из самых дорогих и фешенебельных улиц Америки, здесь — временное пристанище живописных и разнообразных бездомных, которые вплоть до 2-й авеню, скрашивали убогость и непритязательность бедного городского района. Бездомных было много, и такого количество красивых и говорящих лиц я не встречал нигде, вся история жизни была в этих кракелюрах морщин.

Много лиц с биографией я увидел и в Чикаго, где был совершенно особый климат социального контраста с почти ежедневными столкновения между полицией и черной молодежью. Весь центр города тянулся вдоль берега озера Мичиган, больше похожего на море. И однажды мы столкнулись с местной традицией, когда на пляже проходило то, что в Ленинграде-Петербурга носило название праздника Алых парусов, то есть празднование окончания школы для выпускников. Но это у нас — суровые северные традиции, в жарком Чикаго выпускники праздновали свое освобождение от школы в плавках, купальниках и солнцезащитных очках, но пили и блевали, думаю, не меньше.

Ездили мы и во Флориду, по пути останавливаясь у нашего бывшего соседа Лени и его дочки Тани по прозвищу «тапочек». Леня жил одно время напротив нас, и был самым близким из всего русского комьюнити, это при том, что был почти наверняка республиканец, по крайней мере, демократов нес, как только можно. Его жизнь в Америке началась с несчастья, в Калифорнии на парковке один мигрант убил его восемнадцатилетнего сына, не поделив с ним парковочное место. Теперь они с дочкой Таней жили в Северной Каролине, во вновь построенном поселении в очень комфортабельном доме, который бы в нашем Ньютоне стоил бы целое состояние, а здесь вполне умозрительную сумму. Мы несколько раз приезжали к ним, ездили по окрестностям и достопримечательностям, для любящих уединение и тишину – идеальное место.

В Флориде мы останавливались недалеко от Майами у нашей приятельницы Маши Веденяпиной, редкий случай совпадения во многих сферах, в том числе из-за ее опыта жизни в московском андеграунде. В конце концов, некоторые политические разногласия все-таки появились, но до этого мы общались со взаимным удовольствием. Она жила недалеко от океана в закрытом комьюнити за забором с охраной, потому что о проблеме с криминалом говорило многое, в том числе совершенно непривычно организованные винные магазины, где прилавок размещался за толстым, потертым, со следами попыток взлома пуленепробиваемым стеклом, что, понятное дело, было продиктовано невеселым опытом.

Маша по специальности была биологом, но работала в медицинско-исследовательской сфере, много путешествовала, любила животных и птиц, у нее дома жило два попугая, мальчик и девочка. Это помимо милого мужа Алексея. Мальчик, я о попугаях, вполне себе мирный и спокойный, а девочка, напротив, беспокойная и агрессивная, очень ревнивая и нападающая без предупреждения. Так однажды она клюнула Таньку в ногу, и эту ногу мы лечили несколько недель. Еще забавный случай произошел как-то утром, когда мы с Танькой остались в доме одни и обнаружили, что Саша, как звали девочку-попугая, каким-то образом вылезла из клетки и в ритме лесоруба крушит деревянную лестницу на второй этаж. Маша, когда надо было успокоить попугая, брызгала на нее из бутылки с пульверизатором, которых используют для опрыскивания растений. Я попытался загнать Сашу таким образом в клетку, облил бедного попугая до нитки, но добился только того, что она перестала наносить скорострельный ущерб лестнице, но в клетку не вернулась.

Хотя мы приезжали во Флориду несколько раз, нам постоянно не везло с купанием. На пляже был шторм, высокие и холодные волны, с высотой еще можно было справиться, хотя повсеместные красные флаги напоминали о запрете на купание, с холодом справиться было сложнее. Маша посоветовала нам ездить на лиман, где волн не было вовсе, а вода теплее, хотя все равно соленая. Понятно, что живность вокруг буквально кишела, от крокодилов, которых надо было отличать от аллигаторов до различных ящериц и птиц. В наших планах было добраться до Ки-Уэста, где жил Хемингуэй, но это нужно было сделать с ночевкой, но у нас не сложилось. Зато однажды мы решили возвращаться не по прямой, и сделав крюк через Алабама, Миссисипи и Луизиану до Нового Орлеана, где пожили пару дней во французском квартиле, который только подчеркивал своеобразие и непохожесть многих городов и штатов Америки, основанных на совершенно различных культурах.

Обратно мы поехали через Теннеси, чтобы заехать в Мемфис и дом Элвиса Пресли, нелепый на самом деле и помпезный, а затем, через Северную Каролину и Виргинию вернуться на наш северо-восток.

Кто-то может спросить, а зачем все эти рассказы о путешествиях, более похожих на отчет или хвастовство, если вы собирались рассказывать о жене. Другие читательницы, раз уж я затронул эту тему, меня упрекают, что я рассказываю не столько о жене, сколько о себе. И вообще оставлял (и оставляю) мою Таньку в собственной тени, делая только то, что было интересно мне. И это справедливый упрек, как вообще любой упрек ко мне и моему отношению к моей Нюше. И хотя я выскажу сейчас несколько соображений, но не в оправдание себя, а в пояснение, возможно, мало убедительное.

Нюшка обожала путешествия; когда умерла наша собака Нильс, она, успокаивая меня и себя, сказал: он был счастливый, он везде побывал: ездил на Черное море, в котором плавал и которое пил, ездил к Пушкину (мы  брали его в поездку в Михайловское, да и как не взять, на кого остановить совершенно сумасшедшего ризеншнауцера, который однажды на озере Шучка, где было много народа, показал, что умеет. Мы были с Алешей, и решили сначала окунуться самим, а потом уже купать Нильса, для чего оставили его в машине на слепящем солнце, приоткрыв немного стекло в водительской двери, чтобы он не задыхался. Так он вышел сквозь это стекло в сверкающих каплях от его осколков, как совесть у Тарковского в Солярисе. Выбить носом автомобильное стекло, это надо уметь). Бегал Нильс и в Разлив к Ленину, о чем опять напомнила Нюшка, отсылая к стихотворению нашего 7-8 летнего Алеши «Собака, бегавшая к Ленину».

То есть Танька – у каждого свой Кондуит и Швамбрания — все путешествия брала в зачет удавшейся жизни, и поэтому мы тоже очень много поездили и где только не побывали, и я, когда хочу успокоиться и сказать, что не все же было плохо, ведь есть законы жизни, которые не переступить, тоже вспоминаю все эти поездки и ее радость и удовольствие от них. И поэтому расскажу еще о наших путешествиях на Карибы и Средиземное море, другие места, потому что для нее это было важно.

А я что – я не мог ничего один, и не могу и не хочу никуда ездить сам; я сейчас днями не выхожу из дома н не говорю ни с кем ни слова. Танька твердила: ты – близнец, ты один не можешь совершенно. А по поводу того, что часто и многое придумывал и инициировал, она оценивала так: ты у нас — генератор, а я так — погулять вышла. Но попробовали бы вы заставить ее делать то, что она не хотела, она была более, чем упряма при всей своей мягкости или кажущейся мягкости. Так что я рассказываю о нашей общей жизни, которой вообще бы не было или она была бы совсем другой, непредставимой, без Таньки.

Вот такой жалкий лепет оправданий.

Не помню точно, когда, но уже после возвращения из России у нас с Танькой возник очередной кризис. Не такой, как после смерти нашей собаки Нильса и отъезда Алеши в Америку, когда мы несколько месяцев жили раздельно. Но из-за той же проблемы – выпивки, причиной которой, возможно, стало докатившиеся или усиливающиеся переживания после смерти мамы, Зои Павловны, но она опять стала выпивать больше. Новым же стало то, что она не пыталась увильнуть от столкновения и стала отвечать на упреки как-то иначе, как право имеющая.

Танька же была совершенно неконфликтной, она предпочитала уворачиваться, а не идти на лобовое столкновение, а тут начала поворачиваться ко мне новой стороной. И я предположил, что это влияние того, что называется средой, общественным воздухом, теми женскими правами, которые не только совершенно иные в Америке, нежели в России. На самом деле я был куда большим феминистом, чем она, я практически всегда был на стороне женщин, как естественно более слабых и угнетаемых, несмотря на все процессы политкорректности и положительной дискриминации. Танька же, напротив, усматривала во всех этих me too, лицемерие: когда надо получить работу, идут в ход женские чары и секс как инструмент продвижения, а когда годы уходят, вдруг вспоминается прошлое унижение и сексуальная эксплуатация.

Но в этой неожиданно большей силе, с которой она вдруг стала защищать свои слабости, я почувствовал контаминацию еще одной проблемы: у женщин с наступлением возраста уменьшается сексуальная зависимость от мужчины. Ей уже не нужен так секс, и она меньше боится потерять сексуального партнера. Это особенность возрастной женской сексуальности, а точнее – ее спада, вступила в союз с разлитой в воздухе женской силой, защищенностью, большей независимостью, в том числе экономической. И когда наступила пора очередной слабости с выпивкой в анамнезе, она стала поворачиваться ко мне более сильной стороной. Хотя как раз с сексом у нас всегда было все в порядке, мы не были идеальными партнерами, если они вообще существуют, но находили друг в друге примерно то, что искали. Ее как бы стеснительность вполне естественным образом соотносилась с моей как бы брутальностью по формуле: и делит пламя поневоле. А о том, как болезнь меняет отношение к телу, я еще скажу.

Мне же, переживающему, что мой самый близкий человек мучается от недуга, с которым не мог справиться, в том числе потому, что не считает его недугом, было сложно, потому что и меня обуревали противоположные чувства. Я и очень ее жалел, и сочувствовал, и понимал, что это один из немногих приемов, принадлежащих именно ей, пусть и форме слабости. И эту слабость я переживал, как собственную немощь, как почти присущее ей и мне изначально, но, одновременно, не мог с ней согласиться. Хотя сегодня, предложи мне выбрать мою Таньку, пьяную, но живую, я бы выбрал мучительную, но жизнь, но кто такое дает выбирать два раза?

Понятно, что и этот кризис прошел, и выпивать Танька стала меньше, и побороть свою натуру, изначально мягкую, не посчитала возможным, тем более что на нас стали наступать проблемы с моими родителями.

Понятно, что они старели и болели. Но определенным переломом в фигуральном и буквальном смысле слова стало падение моего папы с тяжелыми последствиями. Они вечером сидели с мамой за столом на своей кухне, мама попросила его достать что-то с полки почти над головой, он вскочил (он всегда был такой, маленький, подвижный), одновременно поворачиваясь, и что-то треснуло с сильной болью в бедре, и он рухнул на пол. Боль была такая сильная, что встать он не смог, тут же позвонили мне, чтобы я приехал, и вызвал emergency, скорую помощь. Мне ехать было близко, примчался, вызвал скорую, отвезли папу в госпиталь, где поставили диагноз перелома бедренной кости, не сустава, но кости в верхнем отделе. И необходимость операции по скреплению перелома металлической скобкой.

Все это прошло довольно легко, но на несколько недель папе понадобился рехаб, мы выбрали почему-то поближе к его дому, хотя ездил к нему, в основном, я, а маму тоже возил я. Формально рехаб по российским меркам был таким вполне комфортабельным санаторием, но на самом деле это было место боли и беспомощности, которые от красивых диванов и кресел, не становятся меньше. Проблемой стало и то, что мама без папы несмотря на то, что к ним каждый день приходила помощница, не справлялась, она тоже очень ослабла и подчас падала, спотыкалась. Короче, на какое-то время мне удалось устроить маму в тот же рехаб, чтобы и ей было легче, и мне не приходилось разрываться между рехабом и их домом.

И тут начали проявляться проблемы с психикой, которые и раньше были, но в почти незаметном характере подозрительности и легких маний. Маме и папе, как часто бывает у пожилых, почти постоянно казалось, что их обкрадывают. Папа периодически устраивал ревизию своей посуды, и то тарелок вроде как стало меньше, то вилки мельхиоровые и серебряные ложки уменьшились в количестве. На самом деле, если поискать получше или дольше, то и вилки появлялись, и тарелки восстанавливали свой строй, но все это сопровождалось переживаниями, подозрениями, ссорами с приходящими в дом и помогающими им людьми. Несколько раз все это приводило к ссорам, иногда к замене персонала, пару раз мне приходилось извиняться перед людьми, которых мои родители несправедливо обвиняли и обижали, но что-то изменить кардинально я не мог. Психика посильней морали.

В рехабе ситуация только усугубилась. Плюсом было то, что вещей было меньше, и воровать посуду, принадлежащую заведению, никто не мог. Но старческая неаккуратность и забывчатость, им обоим было за 85, только возрастала. И в какой-то момент случился кризис – пропали вставные зубы мамы. Примерно понятно, как. На столике перед кроватями за день скапливались разнокалиберные стаканы и чашки с тарелками, и хотя для вставных зубов были свои аксессуары, порой они оба использовали в качестве контейнера те же стаканы на столе. А нагрузка на уборщиков и вообще обслуживающий персонал была большая, за всем усмотреть было трудно, короче, скорее всего, зубы улетели в мусорку вместе с другими одноразовыми стаканчиками и тарелками. А когда начали искать, было уже поздно, мусор увезли.

Однако в мозгу моих родителей вся эта ситуация стала не инцидентом, почти в равной степени неприятным, но и рутинным, а целым заговором. Мама рассказывала то ли свое видение, то ли сон, как какой-то черный человек (весомая часть обслуживающего персонала была чернокожей или латиноамериканцами, плюс, конечно, расовые предрассудки) крался по коридору, проникал в их комнату, тянул свою руку к чашке с зубами и уносил их, ухмыляясь, дабы причинить максимальный вред. Понятно, что это было сном, бредом, попыткой переложить ответственность на незнакомого человека. Но беда была в том, что эта ситуация была не новой для рехаба, и они, оставаясь вежливыми, в байку про черного человека, взятого напрокат, возможно, из Есенина, не верили.

Мне, как и многим в таких ситуациях, приходилось одновременно успокаивать родителей, пытаться возместить ущерб и одновременно не дать разрастаться бреду, к чему их сознание все более и более было склонно.

Самое неприятное состояло в том, что это был процесс с одним концом: подозрительность, ощущение, что их обворовывают усиливалась вместе с общей слабостью, в том числе с возрастом. А моему папе (маме чуть меньше) предстояло прожить еще почти 10 лет. А характер продолжал подвергаться изменениям в сторону поиска виноватых, даже если их приходилось выдумывать.

Иногда я ездил к ним с Танькой, иногда один, так как я ездил к ним не из дома, а после всевозможным дел и занятий, но уже не помню, от кого слышал, что родители сначала по отношению к нам взрослые, но потом уже дети, столь же беспомощные и слабые. Круговорот детства в природе.

Танька, смотря на все это, несколько раз говорила: не дай бог дожить до такого возраста, зачем эта жизнь с прохудившимся разумом? Но это все звучит убедительно, хотя все равно прискорбно, пока до старческой деменции и вообще тотальной немощи далеко, но человек хватается и держится за жизнь из последних сил, иначе ему не преодолеть все трудности по пути.

Для меня же в моем рассказе о моей Нюше важно то, что возникшее и нараставшее предубеждение против рехаба, имело отношение и к ней тоже. Когда после больницы и операции больничная администрация настоятельно рекомендовала ей рехаб, мы отказались, в том числе помятуя о неприятном опыте с моими родителями и, возможно, ошиблись.

Мы поехали в Россию летом, так как надо было побывать на Богословском кладбище на могиле Зои Павловны, естественно побывать у Таниной сестры Наташи, плюс у меня должны были состояться две выставки в Петербурге.

В Бостоне у меня тоже, уже не помню точно, когда, прошла выставка в Museum of Modern Renaissance в том же Сомервилле. Не помню, кто меня познакомил с руководством музея, но готовили мы выставку вместе с Танькой. У меня остались от выставки в Гарварде картонные рамки для оформления фотографий, и это было несложно. Выставка называлась Faces of States. America. Это были лица, конечно, бездомных, но и русских знаменитостей в Америки, которые представляли разные штаты, для чего я использовал автомобильные номера, мною же сфотографированные. Но в моем проекте не было биографий, только лица как эмблема, как лицо штата без какой-либо привязки к биографии человека. Говорящие лица как часть физического текучего мира.

Танька была и организатором, и кем-то вроде смотрителя, все было мило, камерно, понятно. Еще одним событием, предшествующим поездке в России, стал скандал с моей публикацией в фейсбуке по поводу годовщины Победы 9 мая. Это была реакцию на то, что потом будет названо победобесием, я в короткой заметке отмечал, что день Победы всегда был манипулятивным инструментом, позволяющим разделять всех на своих и чужих. А также цитировал одного некогда андеграундного поэта Юрия Колкера, который высказывал мнение, что поражение в войне пошло бы на пользу России. Лучше, если бы ее спасли западные союзники, чем так, как случилось. Да и вообще поражение в большой войне, через которое прошли все большие европейские державы, все великие нации, благотворно сказывалось на историческом пути. Скромность всегда к лицу больше, чем спесивая гордость. В страдании как в щелоке отбелится душа. Любимые слова нелюбимого поэта.

Очевидно, в России уже не то, чтобы готовились к войне (Путин вряд ли ставил в известность многих о своих планах), но общий общественный тон взвинченности, для создания необходимой атмосферы, привел к тому, что я был назначен одним из главных врагов режима. О моей короткой заметке говорили по телевизору, о ней написали несколько статей, в том числе, где жалели, что из моих родственников в свое время не понаделали абажуров. Это была журналистка со странной фамилией Скойбеда, еще какие-то изображающие возмущение персоны, меня позвал на свою передачу Владимир Соловьев, чтобы устроить мне публичную казнь, но я отказался.

В России мы поселились на родительской квартире на Охте, которую сдавали; квартира была в ужасном состоянии, хотя перед отъездом в Америку нам сделали ремонт, который почему-то именовался европейским, то есть более-менее прилично. Но все было в запустении, грязь, стекла побиты, вернее прострелены, потому что с одной, внутренней стороны было небольшое круглое отверстие, а второе стекло во внешней раме пострадало больше. Так что мы готовили две выставки и занимались ремонтом квартиры.

Я уже говорил об этом странном эффекте, когда бы ты ни приехал в Россию, сколько бы ты ни отсутствовал, ты моментально окунался в атмосферу принятия тебя за своего. И это было не потому, что ты был свой, даже если ты был нонконформист с большим советским еще стажем противостояния, но сама русскоязычная среда, как что-то, что существует поверх политики (или наоборот, залегает глубже нее), не то, что узнавала, а не видела никакой разницы между тем, что ты появился спустя целую американскую эпоху или каждый день ходил в этот магазин, по этой улице, заходил в эту часовую мастерскую. Да и у меня никогда не было идеи идентификации всех тех людей, которых ты встречал или только мог встретить, как врагов и ответственных за настоящие, прошлые и будущие действия режима, в том числе преступные. Инерция.

Я говорю об этом, потому что это был наш последний визит в Россию, у меня он был последним по счету, более я в Россию не ездил, у Таньки он был последним, потому что больше она никогда туда не поедет, не будет сидеть со мной рядом в самолете, не будет участвовать во всем, что представляла нам жизнь, как возможность или необходимость, моя девочка была на Родине последний раз, но не знала этого, как не знал и я.

Мы поехали на могилу Зои Павловны, на могилу Александра Михайловича на Большеохтинском, где когда-то в кладбищенской церкви служил наш знакомый отец Арсений, написавший «Записки попа» в первом номере «Вестника новой литературы». Все было на месте, там, где поставила когда-то жизнь. Могилы заросли бурьяном, мы вырывали его руками, потому что ничего не было с собой, ездили втроем вместе с Наташкой, еще более располневшей, как будто нахлобучили пальто огромного размера, но при этом сквозь него проступала девочка-школьница, которую я когда-то увидел впервые. И продолжал видеть сейчас.

Выставок, которые мы готовили, было две. Одна у Тани Пономаренко в Борее, вторая в выставочном зале библиотеки Маяковского на Невском, здесь нам помогала замечательная девушка Марина, подруга Лени Мерзона. В Борее я показал свой цикл Russian Geography. Rivers (Русская география. Реки), где мои непременные бездомные, снятые, естественно в России, в основном еще до отъезда (хотя я продолжал во всеми свои приезды фотографировать бездомных и помойки, красочные российские помойки которых я нигде не видел в странах более продвинутых и использующих разделение мусора, убивающее разнообразие). А в библиотеке Маяковского – цикл Academy of Russian Rubbish, где лица самых известных и бывших андеграундных фигур я показывал именно на фоне помоек, а их гримировал под бездомных. Забавным моментом было то, что среди других был портрет и Иры Прохоровой, ей показали выставку, когда она приезжала в Питер, но она просто вежливо поулыбалась, потому что после скандала с конференцией о Пригове мы уже не общались.

Я позвал на выставку и приятелей по андеграунду, и наших бывших одноклассников, с окончания школы прошла не одна, а несколько эпох, но родные лица были узнаваемы и только задрапированы временем в качестве загадки, узнай меня, если можешь. Среди них, возможно, были путинисты и антипутинисты, но у всех, как жилка, билась, пульсировала узкая тропинка к Ноеву ковчегу, который нас когда-то собрал, и мы это помнили.

Формально, страна была на гране войны, в которую буквально через несколько месяцев погрузит ее Путин, и раздуваемая взвинченность, конечно, существовала и даже где-то бурлила, но и обыкновенная жизнь продолжала свое течение, как вечная альтернатива любым авантюрам, как бы давая понять, что в какую бы пропасть не сталкивала ее злая амбициозная воля, не знаю, как тело на краю пропасти, что-то в виде противовеса, гибкого и сильного, рано или поздно вернет ее из процедуры падения в то неустойчивое равновесие, которое и есть жизнь.

Мы с Танькой тоже не знали ничего. Не знали, что таймер конца прошлой жизни уже запущен, что мы с ней никогда вместе не будем ни в нашей квартире на Бабушкина, ни в родительской квартире на Новочеркасском, ни возле дома Книги, где когда-то первый раз встретились после нашего школьного разрыва и пошли вдоль набережной канала куда-то вперед, в сторону собора Спаса на крови. У нас еще была впереди большая жизнь, более десяти лет, но жизнь на родине подходила к концу, а мы этого не знали и не предчувствовали. Обнимались с одноклассниками, смотрели на российскую рутину, столь знакомую и привычную, и не знали того, чего не знал никто, что у всего есть конец, а вы это чувствуете?

Кончалось лето 2013 года.

Со своими родственниками в Петербурге, а на самом деле со своей мамой, Зоей Павловной, Таня разговаривала регулярно. Мы покупали какую-нибудь телефонную карту, в основном фирмы Davidson, с помощью которой можно было разговаривать много и дешево, и Таня сама звонила на Васильевский. В том числе на свой день рождения или Новый год; Зоя Павловна тоже купила какую-то телефонную карту, но звонить из России выходило дороже, хотя пару раз Зоя Павловна звонила, когда случалось что-то экстренное или нужен был совет.

Зоя Павловна жаловалась на внуков и дочку, внуки были шалопаи, но какие еще они могли бы быть при воспитании мамой, постоянно болеющей, и бабушкой, далеко не молодой. Зоя Павловна, как блокадница, получала большую пенсию, но и это оказывалось плохо, потому что никакого желания работать у двух великовозрастных парней не возникало, а если возникало (я помню случай более ранний, но характерный, когда кому-то из двоих или обоим предложили работать на бензоколонке, где и зарплата была неплохая плюс чаевые), но и мама и бабушка были против и высказывали опасения, что от них будет пахнуть бензином, разоришься на стиральных порошках.

А на самом деле обе были не готовы к тому, что  дети выросли и их надо отпускать. Наташка, Танина сестра, была типичная курица, не отходящая от своих цыплят, до десятого класса водила сыновей в школу, боялась автомобильного движения на Съездовской. Младший ходил еще в музыкальную школу в класс скрипки и тоже с мамой, было очевидно, что ей просто хочется опекать сыновей, обеспечивая себе дополнительный смысл в жизни, потому что у нее была нерабочая группа инвалидности, других занятий не было, все по дому делала Зоя Павловна.

Мы все это видели еще пока были в России. У меня было постоянное ощущение вины, я не был виноват за то, что Наташка не смогла удержать мужа, я старался с ее детьми разговаривать больше, хотя они были пустоватыми ребятами, да и что могли дать Зоя Павловна, сильно и быстро старевшая, и Наташа, не вылезавшая из болезней. Я очень рано подарил им велосипед, специально для них купленный, и не как мне, когда в 10 или 12 лет мне купили первый и последний дорожный велосипед Харьковского завода, который был велик для меня и не удобен; я купил им именно подростковый велосипед, по размеру, красивый, а потом очень рано подарил им компьютер, надеясь, что они станут, не знаю, такими супер-программистами, а они только играли в игры, и больше ничего.

Я уже описывал, как они реагировали на наши приезды из Америки, над нашими подарками подсмеивались, почти сразу куда-то убегали, но это-то мне было понятно, от Америки и связанными с ней родственниками хотелось дистанцироваться, мол, мы сами с усами. Я относился к ним с бОльшим пониманием, ощущая ответственность за них и ощущая ситуацию, в которой они росли, как безысходную; Танька на них сердилась больше и обижалась, мы всегда специально ездили покупать им подарки, уточняли размеры, но кроме демарша ничего не видели. А подарки – всегда обмен.

Я не буду пересказывать эпизод последнего нашего визита, когда Зоя Павловна вдруг решила отдать свою жизнь на общее дело, обменяв ее на жизнь тирана. Это, помимо прочего, знак широты натуры, но и разочарования в жизни, ей не нравилось, какими растут внуки, какая жизнь получилось у дочери. Но она всегда была такой безотказной, такой светлой, такой бескорыстной, что почти любой по сравнению с ней – эгоист и циник.

Танька много раз приглашала ее приехать к нам, хотя бы в гости, но как она могла оставить одних внуков и дочку без своего попечения? Плюс страх бедных людей, что без нее квартиру обокрадут, это было и четверть века назад, когда она ездила в деревню, опасаясь, что в ее отсутствие их обнесут. Хотя что брать – цветной телевизор десятилетней давности, битую и десятилетиями не обновляемую посуду и кухонную утварь? Но у бедных людей свои представления о ценностях. Более того, моя родители просили принять ею в качестве подарка их дачу в Синявино, чтобы было куда поехать летом вместе с внуками, которые были еще детьми, там свои яблоки, парник, грядки, сажай огурцы, клубнику и живи на природе все лето: нет, отказалась. Как я квартиру оставлю одну на все лето? Да и мыться у вас проблема, надо растапливать сауну, без мужчины мне не справиться.

Танька, мать очень любившая, сетовала, что она очень упрямая. Короче к нам в Бостон она не приехала.

Танька очень трепетно относилась к своему дню ангела. То, что все славили московский университет добавляло ей ощущения, что это ее праздник. Она сама позвонила маме, они поговорили, все было в порядке, я до сих пор помню одну манеру Зои Павловны, при разговоре, особенно если затрагивались какие-то эмоционально нагруженные вещи, типа, она поздравляла кого-то или говорила о ком-то, мелко и чуть заметно подрагивать, покачивать головой. Я так и вижу, как она говорит Таньке, а тебя, милочка, с днем ангела, пусть бережет, если может. При этом была атеистской и очень ее раздражало нарастающее православие Наташки, она ругала ее за покупку ею дешевых икон, высмеивала ее увлечение каналом Спас или каким-то другим, короче не одобряла  и довольно непремиримо. Но с днем ангела старшую дочь поздравляла и была такой, как всегда, милой и легкой, просто предназначенной для любви.

Наташка позвонила на следующий день, вечером по Москве, у нас середина дня, и сказала, что маме стало плохо с сердцем и ее только что увезли по скорой в больницу Ленина на Василевском. Нет, ничего не болело и вдруг заболело, Зоя Павловна приняла лекарство (увы, у нее была вполне российско-советская манера принимать лекарства не регулярно, а «когда болит»), не помогло, стало болеть сильнее и когда Наташа предложила скорую, не возражала. Скорая сделала вроде еще один укол, и увезла.

Я говорю: Танька, давай позвоним в справочное больницы, а если и надо – в приемный покой или на отделение, поговорим с врачом? – Зачем эта паника, завтра Наташа позвонит и расскажет, звонить через океан в больницу Ленина – излишне, звонком ничего не поможешь. – Но будет хоть спокойнее на душе. – Не паникуй, не пари горячку, твой звонок ничего не изменит.

Зоя Павловна умерла ночью. Утром позвонила Наташка и рассказала, вскрытия еще не делали, окончательного диагноза нет, но скорее всего, инфаркт. Легкая смерть, почти не мучилась. Таня тут же перевела деньги какие-то, хотя у запасливой Зои Павловны на похороны деньги были отложены, как у всех бедных и аккуратных людей. Еще через пару часов опять позвонила Наташа и сказала, что похоронами занимается один родственник, и вроде похороны через два дня: ты успеешь приехать? – Нет, не успею. Еще о  чем-то поговорили, повесила трубку.

Ты уверена, что не хочешь попытаться поехать? – спросил я. – Уверена, мой приезд маму не воскресит, лучше пошлю еще денег. Танька вообще восприняла смерть Зои Павловны спокойно, даже что-то сказала, что это общий закон, все там будем. Она каждый день звонила Наташке, узнавала подробности, но не проронила ни одной слезинки. Я долгое время потом думал, нежели она такая крепкая и не то, чтобы бесчувственная, но как бы мудрая, что ли. Она не заговаривала специально о маме, не пыталась ее как-то вспомнить, а они были с Зоей Павловны близки, насколько это возможно при серьезной разнице культурных интересов; на столе Тани в ее комнате стояла только одна фотография в стеклянной рамке, так что на одной стороны была Зоя Павловна, а на другой папа – Александр Михайлович.

Мы поехали к Россию летом, я об этом еще расскажу. И только во время Танькиной последней болезни и даже после, я засомневался, что, возможно, не все правильно понимал. Очень может быть она все переживала и переживала сильно, но в этике ее поведения была полная закрытость на самые сильные переживания, невыносимые и страшные, в том числе от меня. То есть она не спокойно и стоически переживала смерть матери, а потом свою болезнь и ухудшающееся по дням состояния, это было просто проявление душевной гигиены. Никто не должен видеть как ты мучаешься, рыдаешь, переживаешь, другим будет легче и спокойнее, если ты будешь инициировать бесчувствие, а как там на самом деле – я не знаю и уже не узнаю. Хотя возможность заглянуть чуть глубже, и возможность для меня мучительная и меня убивающая, еще будет.

Эта главка, как уже было с главкой о путешествии по Крыму, будет построена на наших home видео, дополненных фотографиями. Интуитивно я пытался сделать Таньку центральным персонажем, я не только и не столько снимал красоты (хотя и пытался), сколько снимал Таньку, о них рассказывающую. И, конечно, рассказывающую о себе, о своей скромности, стеснительности, неловкости, из-за того, что она оказывается в центре кадра видео, предназначенного для своих, совершенно приватного.

За семь лет, прошедших с путешествия по Крыму, я несколько продвинулся в фотографии, снимая своих бездомных, но видео снимать так и не научился, тем более, что у меня была все та же мыльница 2004 года выпуска Canon PowerShot Pro 1, с микроскопической матрицей и отсутствием стабилизации: для фоток ее приспособить было еще можно, снимать видео с недостаточными навыками — проблематично.

Была у меня и вторая камера, вполне уже приличная полнокадровая Canon 5d mark I, фотографировала она достойно, видео снимать не умела. Поэтому вы увидите унизительную разницу между более-менее кондиционными фото и совершенно семейного качества видео. Про звук я не говорю, если говорить в микрофон, что делает оператор, еще что-то слышно, того же, кого снимают, не слышно почти ничего. Но если вы не слышите Таньку, то в большинстве случаев она жалуется на холод и высмеивает пустыню, от которой она ожидала жары или тепла даже в апреле. Она вообще была теплолюбивой. Но в каком-то смысле, чтобы увидеть и понять мою девочку, этого достаточно. Ее неловкость, ее беспафосность видны и сквозь трясущийся объектив и приемы столь же неловкого видеографа.

Еще пара замечаний. Восстановление после химеотерапии заняло время, и даже когда видимые последствия оказались позади, внешность Таньки немного изменилась, на пару лет она как будто оказалась прижатой к земле, стала коренастее, даже пришибленней. Но именно желание посмотреть Америку грело нас все время болезни, и мы решили лететь в Лас-Вегас, сделав его на пару недель нашей базой, а оттуда, как из центра, ездить по Неваде, Аризоне, Калифорнии. Отчасти потому, что Лас-Вегас был в своеобразном центре паутины интересов, отчасти потому, что отели здесь были зримо дешевле. Мы сняли комнату в мотеле в двух минутах ходьбы от центральной улицы Стрип, где расположены главные казино, рестораны и другие достопримечательности, всего за 35 долларов в день. И арендовали машину прямо в аэропорту, сразу допустив ошибку, это был не тот аэропорт, куда мы прилетели, нам пришлось более получаса добираться ночью до нужного места. Ошибся я и с машиной, стремление экономить заставило меня арендовать Форд фокус: он действительно был экономичный, практически новый, но я не учел, что за пределами Невады и ее пустынь, особенно в Калифорнии много гор, и малолитражной машинке подъемы давались с трудом.

Сам Лас-Вегас я на видео практически не снимал, только в первый день сделал несколько пробных записей внутри казино, которое мы посетили, и понял, что для этого моя камера не подходит совершенно. В помещении моя камера снимала как полноценный инвалид, поэтому я покажу одну минуту для композиции. А потом путешествие в Гран Каньон, по пыльной проселочной дороге, с неожиданной проблемой – мы не заправлялись, ожидая, когда бак станет почти пустой. Но на трассе автозаправок было очень мало, а когда свернули на грунтовую дорогу к каньону, проходящую по территориям индейских резерваций, заправки просто кончились, как в России начала 90-х. И можно было покупать за баснословные деньги, что называется, с рук.

Еще я покажу нашу остановку у каньона Красных скал, потом дамбу Гувера, долину смерти в Калифорнии, где чуть ли ни самая высокая температура во всей Америке и ее главная достопримечательность, прославенная Антониони Забриски поинт. И далее мы поехали до Лос-Анжелеса, виллы Гети, парка кактусов, снимали еще Голливуд, но это я опущу, так это совсем уже банально. Затем двухдневное путешествие до Сан-Франциско, лес секвой, а еще через пару дней мы сдали машину в очередной аэропорт и улетели домой.

Так как мой фильм не о видах, а о людях, о моей трогательной подружке и ее грубоватом спутнике, который аккурат с ее болезни успел поправить килограммов на 25-30, то я не буду рассказывать дополнительно об этих и других достопримечательностях, это все можно найти в интернете, только то, что было сказано и показано в апреле 2011. Для меня многое трогательно, даже кое-где мелькающие в кадре железные Танькины коронки, зубы ей сделают через пару лет. Но эта жизнь всегда не вовремя. Все или многое приходит, когда уже не нужно, а пока нужно – этого нет. Но ведь это общее правило, да? Танька еще через пару лет опять расцветет, оправится от болезни. Но фильмов больше я уже почти не снимал, только почти в самом конце. Так что последний кадр, как она уходит от меня по аллее из секвой, — такой пророческий. Но это и грустно, и светло,  смотрю на мою ушедшую жену и она опять со мной, мы беспечны, смеемся, будто собираемся жить вместе если не вечно, то очень долго и умереть в один день.