Отражение В Зеркале С Несколькими Снами

1

Часть первая Завязка нашей истории началась с одного сна, который как-то ночью увидела Надежда Сергеевна, или тогда еще попросту Надя. Начался он, кажется, где-то у Гостиного двора, по крайней мере, такая же галерея, толстые купеческие своды, но публика странная:...

2

Даже потом, через много лет, Надя с неприятным содроганием вспоминала, как она вернулась в тот день домой. Почему мать так бесилась? Первый раз, пожалуй, все выговариваемое, весь водопад гадостей катился именно на нее. С каким иезуитским упорством выдумывались...

3

Как раз в последние года два у нее появилось это пристрастие к ночным бдениям. Ночью все казалось иным, помогало сосредоточиться — могла жить для себя. Комната становилась ее, только когда она закрывалась на задвижку. Даже книги в шкафу она не могла расставить...

4

В связи с этим сном она совершила определенное предательство. Алексею, который был бы весьма доволен, если бы узнал о нем, Надя не сказала ни слова. Первое, что остановило, это именно, что будет доволен. Доволен, значит прав. Да, слишком уже многое в этом сне походило...

5

Неизвестно во что вылился бы этот ее возрастающий интерес к ироничному товарищу Алексея, если бы однажды утром не пришла из Зеленогорска весть, во многих отношениях оказавшаяся переломной. Весть об убийстве двоюродного брата Нади, Сашки. В Зеленогорске у Ветровых жили...

6

Пожалуй, ей так потом никогда и не удалось самой восстановить точно, буква в букву, сказанное ею тогда, как, впрочем, и реакцию на ее слова; ибо даже не успев докончить, кажется, что-то еще договаривая, дополняя подробностями, она резко повернулась и спокойно пошла...

7

Сергей Яковлевич потом рассказывал, что все почувствовал совершенно случайно. В субботу утром, чтобы как-то угодить жене и этим добиться прощения, отправился к тому самому председателю исполкома, чтобы уже твердо вытребовать гараж. В приемной находились еще какие-то...

8

Может быть, именно потому, что нельзя было возвратиться сразу, а больше, кроме как к родителям, идти, казалось, некуда, Алексею все-таки удалось с ней как-то на время помириться. Странно: все может рушиться, мутиться рассудок, будут совершаться необдуманные поступки,...

9

Часть вторая Есть люди, привешенные к современности как-то сбоку. Некоторым кажется, что висят они ненужной мозолью на ноге или вроде камуфлированной милицейской кобуры, куда засунута туалетная бумага. Однако когда оказывается необходимым узнать о прошедшем, то толпа,...

10

...Уже когда ошеломленный Алексей принимал приглашение Веры Антоновны, а тем более, когда он поднимался к ней по черной лестнице на третий этаж, он решил, что не войдет в ее дом, пока не расскажет о том случае с умыканием книги, произошедшем полтора года назад. Он не...

11

Так или примерно так думал Алексей, ворочавшийся на верхней полке поезда, везшего его на несколько дней в Ленинград, куда он ехал по настойчивому приглашению внезапно объявившейся тетки. Эта тетка, удивившая его впервые в жизни услышанным женским заиканием, и...

12

Кажется первый, кого встретил он в общежитии литинститута, был Казнер. Алексей вошел в комнату, в которой ему предстояло прожить почти пять лет, и увидел маленького худого черноголового молодого человека, склонившего уже слегка лысеющую небольшую голову с вьющимися...

13

Но Казнер, Крошка Цахес, упрямо выбирал путь наибольшего сопротивления. Стихи его, правда, удлинились: вместо одностиший все чаще стали появляться двух- или даже трехстишия, хотя удлинение он рассматривал почти как предательство. Зато ему все чаще удавались стихи...

14

III Те почти два последующие года, проведенные Алексеем после распределения редактором одного воронежского толстого журнала, во многом оказались вычеркнутыми. Потом он понял, в чем дело: ему казалось, что он находится на грани нужного понимания — еще несколько усилий,...

15

IV Электрическая лампочка, прежде чем погаснуть, на мгновение напрягается более яркой силой. Некоторые люди, умиряя, пытаются осветить что-то напоследок, будто хотят оставить по себе память получше. Тетка Алексея перед самым концом почти ослепла, но при этом стала...

16

Часть третья I Отражение в зеркале не существует само по себе. Оно исчезает, если предмет уходит. И интересно не оно, интересно зеркало, которое сродни источникам света: лампочкам и солнцу — как они даруют тень, так застекленная амальгама вспыхивает возвращенным...

17

Потом несколько дней не могла оправиться: ехала в трамвае и всюду видела его; вон мужчина в белом халате, продающий арбузы, повернулся, показывая заросший крепкий затылок, потом вернул свое лицо в фронтальную плоскость, подмигнул смотрящей на него через стекло Наде...

18

II Человеческая жизнь не проживается просто так, она не разматывается. Скорее, она сравнивается с чем-то, как сравнивают отпечатки пальцев, вот только при этом проверяют? В любом случае от каждого очередного несовпадения на коже остается шрам. Кожа шрама тоньше, мягче...

19

Давно уже хотел написать тебе: я, кажется, выбрал себе занятие. Помнишь, уже говорил раньше: оно должно быть таким, чтобы получалось как можно больше отдавать. Я выбрал — я начал писать. В конце концов, это моя специальность. Да и потом, я разве не видел, что измучил...

Этот роман многократно изымался кагэбешниками при обысках в нонконформистской среде в конце 1970-х-начале 1980-х. В 1981 в протоколе обыска у Вити Кривулина, после которого он вынужден был прекратить издание своего журнала 37, роман симптоматично записали как Сражение в зеркале.

Люди на свете не равны — они либо счастливы, либо нет, к этому все давно привыкли.
Только в детстве почти каждый уверен, что все еще получится, потом эта уверенность пропадает. Ближе к осевой середине жизни будущее видится как бы через дождь или мутное стекло: и возникает сомнение, не осталось ли оно за предыдущим поворотом?
Вот передо мной старинная любительская фотография с загнутыми концами, на которой изображен стриженый мальчик лет семи-восьми в нелепом платьице с оборками, стоящий босиком на песке. Снимок любопытен: сплошное пространство песка, на заднем плане огромный, топорщащийся куст, не поместившийся на фотографии полностью, в руках у мальчика сачок с деревянной ручкой. Разве можно с уверенностью сказать, что этот ребенок будет обязательно несчастен? Об этом ли говорят его обиженные губы, глаза, открытые так, что они почти не заметны, а видна лишь темнота под веками и руки, одна из которых безвольно прислонена к телу, а вторая напряженно сжимает древко сачка, будто это главное оружие в жизни?
Однако, пожалуй, кое-что действительно настораживает. Первое, это вовсе не мальчик, а девочка, я это знаю доподлинно. Второе — сама фотография, пожелтелая от времени и скрючившаяся у краев, будто уплывающая по волне небытия или сгорающая на огне забвения, когда-то явно была разорвана на мелкие кусочки, с затем не очень умело подклеена с обратной стороны тонкой папиросной бумагой. Кому понадобилось рушить эту реликвию детства: не говорит ли это о какой-то случившейся беде?
Возможно, но нам кажется, лучше все-таки начать несколько с другого.
В общем-то, это будет рассказ об одной моей знакомой, Надежде Сергеевне Ветровой, молодой женщине, что-то около тридцати, хотя всегда, и особенно в последние годы, она выглядела старше своих лет. Знакомая, даже не совсем моя, скорее, одного моего товарища; но я прежде, чем прочесть ее дневник, пару раз видел и даже один раз говорил, в частности, во время ее последнего возвращения в наш город лет пять тому назад, когда еще никто точно не знал, что случится с ней буквально через несколько месяцев, хотя некоторые подозревали.
Говорили, что она была внучкой когда-то давно репрессированного генерала, еще перед войной, но я в это не очень верю. Она даже сама мне говорила, что дед ее был вовсе не генерал, а то ли полковник, то ли подполковник, к тому же нездоровый психически человек. Дед ее во время еще первой мировой войны был поручиком Его Императорского Величества генерального штаба, принадлежал к печально известному и достаточно распространенному дворянскому сословию, то есть был дважды скомпрометирован. Компрометация своей постыдностью чем-то напоминает раздевание догола в присутствии незнакомых людей. Однако двойная компрометация, пожалуй, уже бесполезна, ибо это опять же раздевание догола, но на тридцатиградусном морозе, когда за смотрящих людей уже не стыдно, а, вероятно, все равно.
О деде, несмотря ни на что, в семье Надежды Сергеевны вспоминали всегда с большим почтением, хотя от него и матери Надежды Сергеевны, и ей самой передалась не совсем твердая психическая уверенность в жизни. Мать Надежды Сергеевны воспитывала одна бабушка, супруга деда, женщина, потерявшаяся от всех происходивших событий и не сумевшая как следует приучить дочь к материализму жизни. Мечтательность и идеальность хороши только в том случае, когда они основываются на твердой уверенности в своих силах и на вере в существование доброго начала. Вот почему получается, что дети, воспитанные слабыми и чрезмерно любящими женщинами, вырастают эгоцентриками, озабоченными сами собой, неловкими в жизненных перипетиях, и от этой неловкости озлобленными.
У матери Надежды Сергеевны, так вспоминает она сама, всегда была убежденность, что ей чего-то не додали, обделили; даже стареющей и почти ненужной никому женщиной она продолжала жить в каком-то странном ожидании, что мир, наконец, исправится и искупит перед ней свою вину и оплошность; а пока — с трепетом и тайным наслаждением терроризировала своих домашних. Впрочем, свою мать Надежда Сергеевна болезненно любила. Как и всякое настоящее чувство, эта любовь накатывала волнами: то она сопровождалась спадом — ненавистью, то подъемом — обожанием, от чего чувство только закалялось, крепло и усиливалось. Глубоко про себя Надежда Сергеевна считала свою мать идеалом, которому во многом стремилась подражать.
Подражать, однако, оказалось не так просто. Если мать при всем сумасшествии своей натуры сохранила даже до седых волос некую привлекательность — свое кокетливость, вызывающую желание порвать со всем разумным и кинуться в объятия этой женщины-психопатки; то дочь — ни такой, ни какой другой привлекательностью не располагала. С раннего детства она обещала стать кислым яблочком-дичком и не обманула этого обещания.
Нет, она не стала безусловно уродливой, все, что необходимо нормально функционирующей женщине, у нее имелось. Выросли густые, почти кустарниковые темные волосы, кожа лица получилась чистой, фигура несколько костистой и крепковатой, но на любителя; и даже глаза — хоть и пугали черной темнотой под прищуренными веками — но и такие глаза встречаются у женщин. Однако ничего рокового (а именно такой эпитет более подходил для определения ее матери) — в ней, Надежде Сергеевне, не ощущалось.
Как и полагается кислому дичку — она стала неизмеримо застенчивой, замкнутой и впечатлительной. В доме царил несомненный культ мужчины, не домашнего мужчины, а феминизированного незнакомца, вечно мужественного и необыкновенного. В пользу бесполезно репрессированного деда мать Надежды Сергеевны всегда вспоминала, что еще до увлечения им бабушкой, он, поручик Императорского генерального штаба, имел несколько блестящих любовниц, из-за одной он чуть было не стрелялся на дуэли, а из-за другой едва не отравился. У отца Надежды Сергеевны, Сергея Яковлевича, такой заманчивой биографии, конечно, не было. До связи с Ксенией Александровной (так звали мать Надежды Сергеевны) он неумно оставался девственником, причем как физически, так и духовно. По крайней мере, это было не смешно.
Флюиды страсти, безумной любви легко перешли от матери к дочери. Первый раз она влюбилась в первом классе, второй — во втором и так далее. Женщина созревала в ней постепенно: так прибывает вода при наводнении. Роковой оказалась амурная история, случившаяся в последнем классе школы, когда она потеряла голову от высокого белобрысого мальчика с детскими глазами и крутым мужским подбородком, который он уже два раза брил. Даже сама себе Надя не могла бы признаться, что уже хочет от этого мальчика того, что желают получить женщины от мужчины; и, не имея сил сдерживаться, написала ему откровенное письма, ибо, как она правильно предполагала, он за десять лет совместной учебы, похоже, ни разу осмысленно не посмотрел в ее сторону.
Кажется, до конца своей жизни Надя не смогла простить своему избраннику, что он ей так и не ответил. Возможно, он не догадался — кто же посмел ошарашить его этим письмом; возможно, сам еще не созрел, чтобы понять: к чему такое письмо обязывает. В любом случае, она это так никогда и не простила.
Нет, она, в конце концов, оправилась, однако внутри у нее тлела неутоленная любовь, и, вслед за матерью, она смогла посчитать, что в ответе за эту неутоленность все окружающие. Любого будущего мужчину она считала своим должником, и за полученную фору он обязан был расплатиться.